Революционные народники. Книга для учащихся старших классов

Первая часть проекта не вызвала у «чайковцев» большого интереса. Их внимание было приковано к постановке задач практической деятельности революционеров.

В проекте отмечалось, что единственным путем установления справедливого общественно-экономического строя является социальная революция. Революция – это лишь первый шаг к новому строю, причем чем полнее в ней выразятся требования народа, тем легче будет проводить социалистические мероприятия в дальнейшем. Эти требования будут осуществлены достаточно полно только в том случае, если в революции активнейшую роль играют сами народные массы – «объединения рабочих и земледельцев».

«Никакая горсть людей, – писал Кропоткин, – как бы энергична и талантлива она ни была, не может вызвать народного восстания, если сам народ не доходит в лучших своих представителях до сознания, что ему нет другого выхода из положения, которым он недоволен, кроме восстания. Следовательно, дело всякой революционной партии – не вызвать восстание, а только подготовить успех готовящегося восстания…»

Отсюда вытекали задачи революционеров России: организация своих сил и активная работа среди народных масс. В проекте Кропоткина исключались:

«неравенство во взаимных отношениях членов одной и той же организации, взаимный обман и насилие для достижения своих целей».

Партия должна стать «выражением требований самого народа», объединять сознательных представителей крестьянства и пролетариата.

Работа в народе заключается в разоблачении главных недостатков существующего строя, разъяснении, что силами крестьян и рабочих можно победить угнетателей. Необходимо создать кружки и организации в самом крестьянстве, просвещать народ.

«Говоря это, – пишет Кропоткин, – мы, конечно, не хотим утверждать, чтоб необходимо было дожидаться для социального переворота, пока во всю массу проникнут ясные, сознательные представления, но мы говорим, что чем более их проникнет, тем лучше…»

В проекте раскрывалась основная цель новой для революционной России деятельности – пропаганды среди городских рабочих.

«Так как эти рабочие нисколько не разрывают своих связей с селом и нисколько не изменяют своего прежнего, крестьянского образа жизни, то из них всего удобнее вырабатывать людей, которые потом в селе могут послужить ядрами сельских крестьянских кружков».

Документ, написанный Кропоткиным, отразил жгучие вопросы, стоящие перед революционерами России в начале 1870-х гг., и был принят в качестве программы кружка «чайковцев». Он позволяет высказать некоторые соображения по поводу взглядов не только «чайковцев», но и других народнических кружков России. Прежде всего – об отношении российского народничества к социальным и политическим вопросам. Как всем утопическим социалистам, ему была свойственна идея об ограниченности политически-правового, юридического равенства, установленного буржуазными революциями в Западной Европе. В противовес утопический социализм выдвинул идею реального социального равенства вплоть до равенства в отношении к собственности. Российские социалисты связали борьбу за освобождение крестьянства, полное освобождение человека от гнета с борьбой против антагонистического строя вообще.

Конечно, объективно народничество всегда противостояло самодержавию. Оно никогда не представляло себе новую Россию иначе, как страной, свободной от царского деспотизма. Под определением П.Л. Лаврова –

«Вампир, обрекающий русский народ на неизбежное разорение, на неизбежное голодание, на неизбежные эпидемии, на страшную и медленную смерть, есть государственный строй Российской империи»

– подписался бы любой революционер России.

Однако любая постановка политических задач признавалось не только излишним, но и опасным для устоев народного (крестьянского) быта. Ведь в Европе падение монархий и установление буржуазных республик привело к усилению буржуазии. Она набирает вес и в России, и если не произойдет немедленного социального переворота, то капитализм деформирует, извратит и приспособит к своему развитию крестьянскую общину. При таком течении событий из-под ног народничества выбивалась его главная опора.

Вера в крестьянскую революцию как социалистическую требовала, чтобы народники отодвинули политику и шли «в народ». Они полагали, что освобождение общины неминуемо приведет к распространению общинных порядков: народ всем «миром» будет избирать старосту, решать важнейшие вопросы на общем сходе, совместно пользоваться землей, регулярно и справедливо распределять земли между общинниками. В этом народники уже видели залог социальной справедливости. Поэтому вопросы борьбы за политические права и свободы – свободу слова, совести, союзов, собраний, право избирать и быть избранными – как бы отпадали сами по себе и не рассматривались. Осознание необходимости политической борьбы придет к российским революционерам позже.

Пока же главным для «чайковцев» и родственных им кружков стал общий для Бакунина и Лаврова клич: «В народ!»

Движение «в народ» – явление уникальное не только для российского, но и для мирового революционного движения. Нравственный, в первую очередь, его характер подчеркивался и современниками событий, называвшими «хождение в народ» моментом «пробуждения человеческой совести» (П. Кропоткин), эпохой «лихорадочного желания позаботиться о благе ближнего» (С. Венгеров).

Движение началось с организации мастерских, где будущие участники «хождения» приобретали необходимую для жизни в деревне специальность: сапожника, столяра, слесаря и т.п. Детальное описание одной из таких мастерских, настроения работающей в ней молодежи оставил О. Аптекман.

«Небольшой деревянный флигель из 3 комнат с кухней на Выборгской стороне. Скудная мебель. Спартанские постели. Запах кожи, вара бьет в нос. Это сапожная мастерская. Трое молодых студентов сосредоточенно работают. Один особенно занят прилаживанием двойной толстой подметки к ботфортам. Под подошву надо спрятать паспорт и деньги – на всякий случай. У окна, согнувшись, вся ушла в работу молодая девушка. Она шьет сорочки, шаровары, кисеты для своих товарищей, собирающихся на днях идти в народ… Говорят мало, потому что некогда. Да и о чем разговаривать? Все уже решено, все ясно, как день. То же самое при встречах на улицах. Лаконичные вопросы: „Куда направляетесь? Куда едете?“… Крепкие рукопожатия и всякие благие пожелания».

Следующим моментом подготовки «хождения» была предварительная «разведка», проведенная ушедшими в деревню Кравчинским, Рогачевым, Перовской, Лукашевичем, Аитовым. Результаты «разведки» в основном обескураживали. Лукашевич и Аитов, пытавшиеся вести пропаганду во Владимирской губернии, столкнулись с тем, что крестьяне отнеслись к ним недоверчиво: отказывали в ночлеге, подозревали в воровстве. Лукашевич, проработавший несколько месяцев с плотницкой артелью на Оке, не заметил в результате своих разговоров с плотниками «никакого „шевеления“ их интеллекта».

Еще более яркую картину отношения крестьян с пропагандистами оставил С. Кравчинский.

«Идем мы с товарищем по дороге, – рассказывал он Кропоткину. – Нагоняет нас мужик на дровнях. Я стал толковать ему, что податей платить не следует, что чиновники грабят народ и что по писанию выходит, что надо бунтовать. Мужик стегнул коня, но и мы прибавили шагу. Он погнал лошадь трусцой, но и мы побежали вслед и все время продолжали ему втолковывать насчет податей и бунта. Наконец, мужик пустил коня вскачь, но лошаденка была дрянная, так что мы не отставали от саней и пропагандировали крестьянина, покуда совсем не перехватило дыхание».

Были, правда, и другие примеры. Тот же Кравчинский рассказывал, что во многих деревнях их слушали, как апостолов, водили из избы в избу и отказывались брать деньги за питание. Среди крестьян усилились слухи о справедливом переделе земель, а молодежь начала угрожать полиции и чиновникам скорой расправой. В результате властям удалось арестовать Кравчинского и Рогачева, но по дороге в город распропагандированная ими охрана позволила революционерам бежать через окно избы, в которой они остановились на ночлег.

Впрочем, уже ничто не могло удержать молодежь в городах. Еще налаживал выпуск пропагандистской литературы в своей типографии Ипполит Мышкин. Только обдумывал организацию по всей России сети вспомогательных пропагандистских пунктов Порфирий Войноральский, отдавший на это все свое состояние – 40 тыс. рублей. Он успел открыть лишь сапожную мастерскую в Саратове, ставшую складом нелегальной литературы, фальшивых паспортов и печатей, когда весной 1874 г. началось массовое «хождение в народ».

Из Петербурга, Москвы, Киева, Самары, Саратова и других городов тысячи молодых людей двинулись на Волгу, Урал, Дон, Днепр – туда, где, по их убеждению, были живы воспоминания о вольнице Разина, Пугачева, Запорожской сечи… На движение не повлияло даже то, что в марте 1874 г. был разгромлен полицией центральный петербургский кружок «чайковцев». Сколько всего насчитывалось этих молодых энтузиастов? По заключению советских историков – от двух до трех тысяч человек и еще в 2 – 3 раза больше сочувствующих.

Уже говорилось о том, что многие из революционеров были сторонниками Бакунина и шли в деревню, чтобы бунтовать крестьян, помочь им связать разрозненные выступления во всероссийское восстание. Оказалось, что надежды на бунтарский характер крестьянства сильно преувеличены. Ни в 1874, ни в 1875 г. революционерам не удалось поднять деревню на открытое выступление. Даже правоверным «бунтарям» пришлось заниматься пропагандой: разговорами на революционные и социалистические темы, чтением и распространением книжек, брошюр, прокламаций.

Впрочем, и у «пропагандистов» дела шли не лучше. Идея нового передела земель в крестьянстве действительно жила, но начало его ожидалось лишь «сверху». Распоряжение о переделе земель, по мнению крестьян, придет оттуда, откуда ранее пришло освобождение от крепостной зависимости, т.е. от императора.

Царистские иллюзии крестьянства, его твердая уверенность в том, что император поможет, – вторая неожиданность, поджидавшая революционеров в деревне. Вот типичный пример. Пропагандист, работавший в Смоленской губернии, рассказывает крестьянам об истории английской деревни. Хозяин дома грустно качает головой: да, обидели в Англии паны народ. Вот и у нас то же было бы, да царь не допустил. Он вообще хочет всю землю крестьянам отдать. И следовал вывод: у нас за царем лучше, чем у других народов, где паны орудуют.

При таком настроении деревня оставалась абсолютно равнодушной к социалистической пропаганде. Нет, крестьяне не отказывались слушать пропагандистов, но воспринимали их рассказы как новую сказку.

Вскоре начало сказываться отсутствие единого центра движения, нехватка у революционеров навыков конспирации. Аресты начались с провала 31 мая 1874 г. сапожной мастерской, устроенной Войноральским в Саратове. Первый же визит в нее жандармов – и пристав наткнулся на «Государственность и анархию» Бакунина. Потом – еще несколько нелегальных книг, географические карты, путеводители, рекомендательные письма, записные книжки. В последних оказались полузашифрованные, а то и вовсе не зашифрованные адреса…

В 37 губерниях было арестовано свыше полутора тысяч человек, и следствие по делу затянулось на три года. Все это время арестованные находились в нечеловеческих условиях одиночных казематов: к началу процесса насчитывалось 93 случая самоубийства, умопомешательства и смерти. На ведение следствия по делу пропагандистов негодовал даже отъявленный ретроград К.П. Победоносцев. Он писал, что жандармы

«повели это страшное дело по целой России, запутывали, раздували, разветвляли, нахватали по невежеству, по низкому усердию множество людей совершенно даром».

Но и после такого страшного провала работа «в народе» не прекратилась. В несколько иной форме ее продолжил кружок «москвичей». Ядром его стали «кавказцы» – грузинские студенты, еще в Цюрихе объединившиеся с кружком «фричей»[10] – русских студенток, которые, не имея возможности получить высшее образование в России, обучались в Швейцарии. Сблизили кружки и желание работать «на пользу», по их словам, общерусского революционного движения, и жаркие дискуссии по социальным вопросам, и споры между Лавровым и Бакуниным, в общем – вся атмосфера жизни революционной эмиграции.

Возвращению «фричей» в Москву способствовало само царское правительство. Боясь контактов молодежи с революционной эмиграцией, оно опубликовало сообщение, в котором заявило, что стремится удержать русских студенток от «ложного понимания назначения женщины в семье и обществе, увлечения модными идеями». Студенткам было велено прекратить до 1 января 1874 г. занятия в Цюрихском университете и политехникуме и вернуться в Россию. Вскоре в Москве появляются члены кружка «фричей»: В. Любатович, Б. Каминская, С. Бардина.

Еще раньше в Москву прибыли, однако, «кавказцы» и сразу окунулись в горячие дебаты. Дело в том, что опыт «хождения в народ» требовал создания сплоченной организации, но революционеры боялись образования централизованного общества, опасаясь повторения «нечаевщины», диктаторства. Один из руководителей «кавказцев» И. Джабадари вспоминал:

«Порицали борьбу врассыпную, признавали необходимость объединить деятельность, но не допускали централизации, боясь „генеральства“…; после нечаевского процесса это отрицательное отношение к руководству сверху доходило в молодежи до такой степени, что нередко каждый мало-мальски выдающийся своей организаторской деятельностью… обвинялся… в желании захватить в свои руки все».

«Кавказцы», «фричи» и существовавшие в Москве революционные группы объединялись в единую организацию «москвичей». Они постарались использовать опыт предшествующего движения, для чего консультировались с ходившими в народ Д. Клеменцем, С. Кравчинским, Н. Морозовым, Н. Саблиным.

Неудачу «хождения в народ» «москвичи» объясняли неорганизованностью пропагандистов и неразвитостью крестьян. Поэтому решено было попытаться начать с пропаганды среди рабочих.

Обращение социально-революционной организации к рабочим вовсе не означало отказа ее членов от основных догм народнической теории – веры в социалистическую природу крестьянской общины, ее революционные возможности. «Москвичи» не видели в рабочих самостоятельной силы, рассчитывали на них лишь как на умелых, пользующихся доверием крестьян пропагандистов.

Было решено, как свидетельствует Джабадари,

«сплотить в одну организацию интеллигенцию и рабочих вместе; до сих пор все организации и организованные кружки были исключительно интеллигентские, теперь хотелось поставить революционное дело на более широкую, чисто народную почву».

Идея создания такой организации была разработана еще в «Исторических письмах» Лаврова. Но в практике движения никто до «москвичей» не пытался претворить ее в жизнь. В уставе этой организации впервые записано:

«В состав управления должны всегда входить члены как из интеллигенции, так и из рабочих».

Особенности кружка прекрасно характеризует устав. Прежде всего было заявлено о полном равенстве в любых делах всех его членов. Деятельностью «москвичей» ведала администрация, назначаемая из трех человек по очереди. Причем в этом качестве должны были побывать все участники организации. Из опасения «генеральства» администрация назначалась сроком на месяц. Тайное общество должно было состоять из федерации местных организаций («общин»). Входить в организацию мог лишь человек, чьи деловые качества испытаны в практической работе. Согласно уставу, все «москвичи» устроились работать на фабриках, чтобы лучше узнать жизнь рабочих, быть ближе к ним. Вскоре на большинстве предприятий, охваченных пропагандой, появились кружки рабочих, руководимые членами общества. Именно в это время развернулся талант пропагандиста Петра Алексеева, ткача по профессии, имя которого после судебного процесса над «москвичами» стало известно всей России.

Устав предусматривал деятельность организации как в относительно спокойные годы, так и во время крестьянских бунтов, описывал способы межобщинных отношений, принципы формирования и хранения денежных фондов организации.

В соответствии с задачами организации «москвичи» выбрали две формы деятельности: агитацию и пропаганду. Ими дана классификация этих форм, насчитывающая 7 пунктов. Главная роль отводилась агитации. Ее цель – готовить народ к всероссийскому бунту, вовлекать в движение новые крестьянские общины. Пропаганде члены организации отводили второстепенную роль, считая ее средством выявления взглядов на революционное дело, привлечения в свою среду новых членов.

Организация не успела стать действительно всероссийской. Созданная поздней осенью 1874 г., она была разгромлена летом следующего года.

Следствием по делу «москвичей» было установлено, что «Лидия Фигнер и Варвара Александрова играли главную роль в обществе пропагандистов в Иваново-Вознесенске, Ольга Любатович в Одессе и Туле, княгиня Цицианова в Киеве и Вера Любатович в Москве, как член администрации сообщества». Москва, Иваново-Вознесенск, Киев и Тула действительно были опорными пунктами организации, где пропаганда среди рабочих обрела широкий размах.

Суд над «москвичами» получил название процесса «50-ти». Следствие по делу затянулось на полтора года. Процесс состоялся в феврале 1877 г. Вопреки надеждам царизма, суду не удалось ни представить подсудимых «шайкой злоумышленников», ни привлечь на свою сторону общественные симпатии, ни щегольнуть видимостью законности и демократии. Все ухищрения царской юстиции разбились о твердое намерение подсудимых превратить суд в трибуну политической борьбы, пропаганды социалистических взглядов. Особенно сильное впечатление произвели речи С. Бардиной и П. Алексеева.

Изложив взгляды революционеров, Бардина в заключение сказала:

«Преследуйте нас, как хотите, но я глубоко убеждена, что такое широкое движение… не может быть остановлено никакими репрессивными мерами… Оно может быть, пожалуй, подавлено на некоторое время, но тем с большей силой оно возродится снова… Преследуйте нас – за вами пока материальная сила, господа, но за нами сила нравственная, сила исторического прогресса, сила идей, а идеи – увы! – на штыки не улавливаются!»

Отвечая на попытки судей доказать, что рабочие – члены организации были, в силу своей неразвитости, использованы, обмануты интеллигенцией, П. Алексеев в своей заключительной речи сосредоточился на положении рабочего класса в России. Он напомнил, что пролетарий долго ждал помощи и защиты со стороны правительства. Ждал, пока не понял:

«Русскому рабочему народу остается надеяться самим на себя и не от кого ожидать помощи, кроме от одной нашей интеллигентной молодежи… Она одна братски протянула к нам свою руку… Она одна, не опуская рук, ведет нас, раскрывая все отрасли для выхода всех наших собратьев из этой лукаво построенной ловушки до тех пор, пока не сделает нас самостоятельными проводниками к общему благу народа. И она одна неразлучно пойдет с нами до тех пор, пока (говорит, подняв руку) подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда…»

Председатель суда (вскочив, кричит): «Молчать! Молчать!»

П. Алексеев: «…и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!..»

В.И. Ленин назвал в 1900 г. заключительные слова речи П. Алексеева великим пророчеством русского рабочего-революционера[11].

Еще более сильное впечатление на современников произвел начавшийся 18 октября 1877 г. крупнейший в царской России процесс «193-х», на котором власти судили массовое «хождение в народ» 1874 г. Заседания суда были объявлены открытыми, публичными, но помещение выбрали настолько небольшое, что посторонней публики в зале практически не было. Его заполнили подсудимые, свидетели, жандармы, члены суда.

Из-за тесноты помещения суд счел возможным разделить обвиняемых на 17 групп и разбирать дела по группам. Юридическое шулерство было сразу же разоблачено самими обвиняемыми. 120 из них решили бойкотировать суд и судиться заочно, не выходя из тюремных камер.

«Останемся чисты в глазах России, – говорили они. – Она видит, что не мы дрогнули перед гласностью… а враг наш. Она видит, что, убедившись в невозможности употребить суд как средство дать ей отчет в наших действиях и разоблачить перед нею действия нашего и ее врага, мы прямо и открыто плюнули на этот суд».

Один из подсудимых, Ф. Лермонтов, вообще предложил сенаторам «вместо всего другого лучше прочитать сегодня же окончательный приговор, который, вероятно, уже давно заготовлен у суда». Отметили подсудимые и то, что, несмотря на закон, материалы суда или вообще не печатались в газетах, или печатались в совершенно искаженном виде.

Резкие перепалки между подсудимыми и членами суда, срывы заседаний продолжались до тех пор, пока «протестантов» не перестали водить в суд. Ничего подобного в истории царской юстиции не было ни до, ни после этого процесса.

Центральным событием процесса «193-х» стала речь И.Н. Мышкина, произнесенная им по поручению товарищей 15 ноября 1877 г. Она и события, ее сопровождающие, буквально потрясли Россию. В начале речи Мышкин заявил: цели революционеров

«заключаются в том, чтобы создать на развалинах существующего… строя тот порядок вещей, который удовлетворял бы народным требованиям… и который… составляет наисправедливейшую форму будущего строя, состоящего из союза производительных, независимых общин».

Подсудимый подчеркнул, что

«строй этот может быть осуществлен не иначе, как путем социальной революции, потому что государственная власть заграждает всякие пути к мирному достижению этой цели…».

О себе и своих товарищах Мышкин сказал:

«Мы составляем не более как ничтожную частицу в настоящее время многочисленной в России социальной революционной партии, понимая под этими словами всю совокупность лиц одинаковых убеждений, лиц, между которыми хотя существует преимущественно только внутренняя связь, но эта связь достаточно тесная, обусловленная единством стремления, единством цели и большим или меньшим однообразием тактических действий».

60 раз председатель суда прерывал, одергивал Мышкина, грозил лишить его слова. После этого последовала громовая развязка.

«Теперь я вижу, – крикнул подсудимый, – что у нас нет публичности, нет гласности, нет… даже возможности выяснить истинный характер дела, и где же? В стенах зала суда!.. Теперь я имею полное право сказать, что это не суд, а пустая комедия… или… нечто худшее, более отвратительное, позорное, более позорное, чем дом терпимости: там женщина из-за нужды торгует своим телом, а здесь сенаторы из подлости, из холопства, из-за чинов и крупных окладов торгуют чужой жизнью, истиной и справедливостью, торгуют всем, что есть наиболее дорогого для человечества».

При словах «пустая комедия» первоприсутствующий закричал: «Уведите его!» Жандармы ринулись к Мышкину, отталкивая с пути других подсудимых. Товарищи, загородив Мышкина, дали ему возможность договорить до конца. Вслед за тем Мышкин был вытащен со скамьи через головы других подсудимых, причем жандармы тащили его за волосы, руки, туловище. В то же время подсудимый С. Стопани бросился к судьям и кричал им в лицо: «Это не суд! Мерзавцы! Я вас презираю, негодяи, холопы!» Рогачев подбежал к решетке, отделявшей сенаторов от подсудимых, и привел судей в ужас, с огромной силой сотрясая эту решетку. Несколько женщин упали в обморок, защитник Карабчевский бросился на жандармского офицера, замахнувшись графином с водой. Кончилось тем, что председатель суда бежал из зала, забыв объявить о закрытии заседания, а прокурор Желеховский только и смог вымолвить: «Это чистая революция».

Приговор по делу «193-х» был объявлен 23 января 1878 г. Четверо приговаривались к каторжным работам сроком на 10 лет; пятеро – на 9 лет; 56 человек – к различным срокам каторжных работ; еще 30 человек – к менее тяжким наказаниям. 90 обвиняемых после 3 – 4-летнего предварительного заключения были оправданы[12].

Процесс как бы подводил черту под движением народничества первой половины 70-х гг. Сразу отметим, что первая очная схватка с царизмом осталась за революционерами. Что же касается самого «хождения в народ», то однозначной оценки ему дать невозможно.

С одной стороны, крестьяне не понимали отвлеченных разговоров «пропагаторов» о социализме, всеобщем равенстве, уничтожении государства и т.п. Не оправдал себя и метод так называемой «летучей пропаганды». Наконец, оказалась наивной борьба неорганизованных революционеров с машиной царского сыска и полиции. Таким образом, сиюминутные надежды народничества начала 1870-х гг. оказались обманутыми.

Вместе с тем «хождение в народ» дало мощный толчок развитию революционной мысли, пересмотру тактических установок. Благодаря ему впервые установилась связь революционеров с народными массами, что позволило ознакомиться с условиями жизни, воззрениями и надеждами русского крестьянства. Все это дало возможность В.И. Ленину назвать время «хождения в народ» «расцветом действенного народничества»[13].

Не будем забывать, что в кружке «чайковцев» начинали свой революционный путь многие видные деятели народничества конца 1870-х – начала 1880-х гг.: А. Желябов, С. Перовская, Н. Бух, М. Фроленко, А. Квятковский, А. Михайлов, Л. Тихомиров, Н. Морозов…

Это обстоятельство, эта преемственность были подмечены замечательным писателем, современником событий В.Г. Короленко.

«В большом процессе („193-х“. – Л.Л.) наивные идеалисты и мечтатели ругались, потрясали решетками, наводили ужас на судей. Это было в семьдесят восьмом году. А через два-три года, перед теми же сенаторами, безупречно одетые в черные пары и в крахмальных воротничках Александр Квятковский, а потом Желябов давали в корректнейшей форме показание: „Я имел честь объяснить суду, что бомба, назначенная для покушения на императора, была приготовлена так-то и состояла из следующих частей“».

Однако до бомб должно было еще пройти время. Время организационного оформления революционных сил, создания централизованного, строго конспиративного общества.

ЭСКИЗЫ К ПОРТРЕТАМ

Марк Андреевич Натансон

(1851 – 1919)

Он был глашатай и зодчий революционных стремлений, идей и революционных заданий данного момента.

О. Аптекман

•

Марк Андреевич Натансон родился 6 января 1851 г. в мещанской семье. Учился в Петербургской Медико-хирургической академии и Земледельческом институте. Один из основателей кружка «чайковцев». В 1869 – 1871 гг. арестовывался трижды, с 1871 по 1875 г. находился в ссылке. Играл ведущую роль в образовании «Земли и воли», участвовал в демонстрации у Казанского собора в Петербурге и организации побега Кропоткина. Летом 1877 г. был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. С 1879 по 1889 г. – в сибирской ссылке. В 1893 г. организовал партию «Народного права». В 1894 г. вновь арестован и выслан в Сибирь на 5 лет. С 1905 г. – член ЦК партии эсеров, с 1907 по октябрь 1917 г. находился в эмиграции. После Октябрьской революции – один из лидеров левых эсеров, выступал за сотрудничество с большевиками. Умер в Швейцарии 10 августа 1919 г.

•

Что можно сказать о судьбе человека, которого аресты каждый раз вырывали из рядов созданных им революционных кружков и обществ в момент их роста, подъема, начала активной деятельности? Вряд ли ее назовешь справедливой или счастливой. А Марк Андреевич Натансон был счастлив на протяжении всех 50 лет своего служения революционному делу.

Это служение началось в 1869 г., когда 19-летний Натансон, студент Медико-хирургической академии в Петербурге, смело выступил против С. Нечаева. В ответ на темпераментный и демагогически соблазнительный призыв последнего к студентам идти немедленно в народ и бунтовать его против самодержавного строя Натансон спокойно предложил провести на каникулах в деревнях анкету для выяснения готовности крестьян к бунту. Расчеты Нечаева на то, что ему удастся возглавить студенческое движение в Петербурге, были сорваны. Он выезжает из столицы в Москву.

Это столкновение, конечно, не означало еще полного поражения «нечаевщины», но оно ознаменовало рождение талантливого революционера-организатора Марка Натансона. Вскоре он с В. Александровым стал у истоков кружка «чайковцев», созданного в противовес Нечаеву. Уже говорилось, что «чайковцев» объединяли исключительно высокие нравственные принципы, требовательность к себе и друг к другу, обостренное чувство долга.

Характер кружка явно отразил главные черты одного из его основателей. О. Аптекман с удивлением и восхищением вспоминал, как в 1880-е гг. в якутской ссылке уже «побывавший в боях», поседевший Марк Андреевич постоянно возвращался к обсуждению нравственных вопросов.

«Он мне горячо доказывал, – пишет Аптекман, – что пока у нас не будет великой книги об этике, мы не будем в состоянии осуществить социалистический строй».

Нет, недаром именно вокруг этого молодого человека среднего роста, шатена с небольшой бородкой, высоким лбом и живыми проницательными карими глазами, объединились лучшие представители передовой петербургской молодежи тех лет. Правда, Натансон недолго был в центре кружка. Уже в 1872 г. Марк Андреевич был арестован за составление вместе с Флеровским «Азбуки социальных наук». Последовала ссылка в Архангельскую губернию, затем – Воронежскую, перевод в Финляндию (входившую тогда в состав Российской империи). Все это заняло три года.

А в 1875 г. в Петербурге уцелевшие после разгрома «хождения в народ» революционеры с нетерпением ждали его побега, надеясь, что с прибытием такого организатора, как Натансон, наступит поворот к «объединенности и планомерности». Будто почувствовав, что революционное движение находится на перепутье, Марк Андреевич бежит из Финляндии и объявляется в Петербурге. Все видевшие его в это время отмечают в нем два удивительных качества: поразительную работоспособность и умение завоевывать, покорять людей. Он работает день и ночь, организует конспиративные квартиры, ведет переговоры об объединении с петербургскими и непетербургскими революционерами, обсуждает программу и устав будущего общества, становится одним из организаторов побега П. Кропоткина из тюремного госпиталя… Александр Михайлов имел все основания назвать Натансона «отцом „Земли и воли“».

Но увидеть становление своего «детища» Марку Андреевичу вновь не пришлось. Его арестовали весной 1877 г. и до ноября 1879 г. держали в Петропавловской крепости. Затем последовала ссылка в Восточную Сибирь, но и этого властям показалось недостаточно. В 1881 г. Натансона переводят в Якутию, самый гиблый и отдаленный улус Якутского округа. Из-за неудавшейся попытки организовать побег ссыльных ему пришлось вскоре познакомиться с местной тюрьмой. Марк Андреевич провел в ней с товарищами полгода. Трудно сказать, чем бы все кончилось, если бы не сгорело здание, где хранились материалы следствия и вещественные улики по делу о побеге. Это была отнюдь не счастливая случайность. Побег ссыльных провалился из-за болтливости одного уголовного поселенца, обещавшего помочь беглецам. Теперь, искупая свою вину, он и устроил этот поджог. Дело о побеге после пожара было благополучно прекращено и арестованные освобождены.

Даже здесь, в якутской ссылке, Натансон умудрился собрать вокруг себя единомышленников. Он решительно не мог жить вне споров, обсуждений, кружка товарищей. Ежедневно у него собирались землевольцы Тютчев, Линев, Аптекман, долгушинец Панин, каракозовцы, член кружка «москвичей» Александрова, писатель Короленко[14]. А еще приезжали погостить товарищи из окрестных мест то в одиночку, то группами по 10 – 15 человек.

Все же в Натансоне было что-то необъяснимо притягательное. Конечно, играло роль и то, что он являлся живым хранителем революционных традиций, сам был человеком известным и уважаемым в революционной среде. Но на всеведущего патриарха Марк Андреевич не был похож и не собирался им становиться.

В 1889 г. закончился срок ссылки Натансона, и он поселился в Саратове. А к 1893 г. вокруг него уже создалось общество «Народное право», ставившее своей задачей борьбу за политические права и свободы народа. И вновь арест и ссылка на 5 лет в Восточную Сибирь. Позже Марк Андреевич Натансон становится одним из лидеров левых эсеров, выступает за тесный союз с большевиками.

Так что же счастливого было в его судьбе? А разве не счастье пройти такой путь, ни на миг не останавливаясь на достигнутом, не отставая от стремительно шагавшего вперед революционного движения? Разве не счастье стать одним из организаторов известнейших революционных кружков и обществ? Разве не счастье удостоиться такой оценки В.И. Ленина:

«Натансон умер в 1919 г., будучи вполне близким к нам, почти солидарным с нами „революционным коммунистом“-народником»[15].

Ведь здесь речь идет не о прошлых заслугах, здесь – признание того, что человек постоянно находился в пути, в поиске и единственным критерием для выбора его позиции являлось счастье трудового народа.

Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский

(1851 – 1895)

Есть люди, подобные монетам, на которых чеканится одно и то же изображение; другие похожи на медали, выбиваемые только для данного случая.

Э.Т.А. Гофман

•

Сергей Михайлович Кравчинский родился 13 июля 1851 г. в семье военного лекаря. Учился в военном училище в Москве и Михайловском артиллерийском училище в Петербурге. В 1871 г. после выхода в отставку поступает в Лесной институт и присоединяется к кружку «чайковцев». Ведет пропаганду среди петербургских рабочих, а в 1873 г. с Д.М. Рогачевым первым из «чайковцев» отправляется «в народ». В 1874 – 1878 гг. находится в эмиграции, где принимает участие в восстании балканских народов против турецкого ига. Тогда же присоединяется к итальянским революционерам, пытающимся захватить власть в Италии. В мае 1878 г., вернувшись в Россию, входит в руководство общества «Земля и воля», устраивает ее нелегальную типографию. 4 августа 1876 г. Кравчинский убивает шефа жандармов Мезенцова и скрывается за границу. Становится писателем и под псевдонимом Степняк выпускает ряд художественных и публицистических произведений. Погиб, попав под поезд, 23 декабря 1895 г. в Лондоне.

•

В 1882 г. в Италии вышла книга под названием «Подпольная Россия». Фамилия ее автора – С. Степняк – ничего не говорила ни революционерам, ни полиции России.