Революционные народники. Книга для учащихся старших классов

До сих пор народу мешают патриархальность и вытекающие из нее вера в царя и подавление личности крестьянина общиной. Община – эти, по словам Бакунина, мир и судьба крестьянина – раздавлена, развращена государством. Под его гнетом и сами общинные выборы стали обманом. И борьба с ним за изначальную справедливость заключалась для отдельных личностей в разбое, для всего народа – в революции.

В этих условиях, когда дело решают не месяцы, а недели, честная, искренняя молодежь должна идти в народ, но не учить крестьян, а бунтовать их. Ее цель – сломать замкнутость общин,

«провести между этими отдельными мирами живой ток революционной мысли, воли и дела. Надо связать лучших крестьян всех деревень, волостей и по возможности областей, передовых людей, естественных революционеров из русского крестьянского мира между собою и там, где оно возможно, провести такую же живую связь между фабричными работниками и крестьянством».

Иными словами, Бакунин звал прогрессивную молодежь России к практической, безотлагательной работе в деревне. Ее задача – поднять крестьян на восстание и объединить разрозненные выступления крестьян во всероссийское народное восстание.

Программа Бакунина, несмотря на все ее отличия от предложений Лаврова, была не менее идеалистична. Анархизм (полное непонимание роли государства, политической борьбы в жизни общества), вера в социалистическую основу крестьянской общины, переоценка возможностей прогрессивной интеллигенции и революционности народных масс делали ее утопией.

Вместе с тем советы Бакунина относительно конкретных действий в деревне, установления конспиративных связей с передовыми крестьянами, разъяснения крестьянству единства целей его борьбы и борьбы передовой интеллигенции, необходимости одновременного выступления в различных губерниях, в деревне и в городе – были для народничества очень важны.

Михаил Александрович Бакунин

(1814 – 1876)

В общем это – детство пролетарского движения, подобно тому, как астрология и алхимия представляют собой детство науки.

К. Маркс, Ф. Энгельс[6]

•

Михаил Александрович Бакунин родился 30 мая 1814 г. в семье потомственного дворянина. Закончил Артиллерийское училище в Петербурге, но уже в 21 год вышел в отставку. В 1840 г. уехал в Германию для пополнения философского образования. Знакомится с крупнейшими социалистами Европы К. Марксом, Ф. Энгельсом, П. Прудоном, Л. Бланом и др. За революционные убеждения выслан из Швейцарии, а в 1847 г. – из Франции. В 1848 – 1849 гг. – один из руководителей восстаний в Праге и Дрездене. В 1851 г. выдан царскому правительству и шесть лет провел в заключении. В 1857 г. отправлен на поселение в Сибирь, откуда в 1861 г. бежал через Японию и США в Лондон к Герцену и Огареву. После поражения в 1864 г. польского восстания вступил в I Интернационал и активно участвовал в западноевропейском революционном движении. Свою анархистскую утопическую программу противопоставлял научному социализму Маркса и Энгельса. В 1872 г. исключен из I Интернационала. Пытался претворить в жизнь свои анархистские планы во время восстаний в Лионе (1870) и в Болонье (1874). Умер в Швейцарии 1 июля 1876 г.

•

В 1921 г. в архивах III отделения был обнаружен текст «Исповеди» Бакунина, написанный им по предложению императора Николая I летом 1851 г. Публикация этого документа вызвала бурю возмущения поведением «апостола» анархизма. Бакунина обвиняли в отказе от борьбы, забвении революционных традиций, общественном пессимизме…

Так ли это – можно решить, лишь обратившись к самому документу. «Исповедь» заставит нас припомнить взгляды и действия Бакунина предшествующих лет, позволит увидеть традиции и преемственность в революционном движении.

«В моей природе, – вспоминал Михаил Александрович, – был всегда коренной недостаток; это любовь к фантастическому, к необыкновенным, неслыханным приключениям и предприятиям, открывающим горизонт безграничный и которых никто не может видеть конца».

Прочитав эти строки, можно отметить: он был человеком действия. Но когда речь идет о Бакунине, то это слишком слабо сказано. Он всегда неизменно устремлялся в тот угол Европы, где начиналась (или ему казалось, что вот-вот начнется) борьба угнетенных против угнетателей.

Его сверхчеловеческая энергия, острое перо, открыто высказывавшиеся мысли о близости и необходимости революции привели к тому, что к концу 1840-х гг. начался поединок между Бакуниным и тремя монархиями – Российской, Австрийской и Прусской.

С 1847 г. события мелькают с калейдоскопической быстротой: осень 1847 г. – высылка из Парижа; лето 1848 г. – участие в Пражском восстании; весна 1849 г. – участие в Дрезденском восстании, арест и заключение в тюрьму в Дрездене; зима 1850 г. – смертный приговор, вынесенный саксонским судом; лето 1850 г. – передача Бакунина австрийским властям; весна 1851 г. – выдача российскому правительству и заключение в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Споры, съезды, газеты, баррикады, суды – и глухое, мертвящее молчание Алексеевского равелина. Никаких надежд на судебное разбирательство его дела. Неясность будущего: смертный приговор, пожизненное заключение, каторжные работы? Калейдоскопическое мелькание жизни – и остановившееся время. Именно в этот момент в камеру к Бакунину явился граф Орлов с предложением от императора написать исповедь. О мотивах своего согласия Михаил Александрович рассказал всего один раз. Он объяснял, что если бы была хоть призрачная надежда на открытый суд, то он, разумеется, отказался бы от переговоров с властями. Находясь же в равелине, подумал, потребовал месяц сроку и написал «Исповедь» – род, по словам Бакунина, вымысла и правды.

Тактический смысл документа не подлежит сомнению. Бессрочное заключение в крепости было для кипучей натуры Бакунина хуже каторги, да что там, хуже смертного приговора. Михаил Александрович рассчитывал, что Николай I, удовлетворившись покаянием революционера, заменит пожизненное заключение каторжными работами или ссылкой. Алексеевский равелин – это гроб, Сибирь – хоть какой-то шанс бежать, получить свободу.

Однако странное это было покаяние… Нет, нет – слова о заблуждениях революционера, о тщетности западноевропейских социалистических учений и революций в нем присутствовали. Было сказано и о блудном сыне (Бакунине) и оскорбленном отце (Николае I), об императоре – грозном «ревнителе законов» и т.п. Есть в «Исповеди» и до того «льстивые» пассажи, что в глазах современного читателя граничат с издевкой.

«Нигде, – писал, например, Бакунин, – не было мне так хорошо, ни в крепости Кенигштейн, ни в Австрии, как здесь в Петропавловской крепости, и дай бог всякому свободному человеку найти такого человеколюбивого начальника, какого я нашел здесь, к величайшему своему счастью».

Вместе с необходимыми многочисленными реверансами было в этом покаянии нечто такое, что никак не могло удовлетворить российского самодержца. Прежде всего, Бакунин наотрез отказался говорить о революционных связях и знакомствах с российскими гражданами, оправдываясь тем, что духовнику «никто не открывает грехи других, только свои». Далее он ссылался на то, что слишком мало знал из-за того, что кто-то распустил сплетню, будто бы Бакунин – агент III отделения.

Покончив с этим щекотливым моментом «Исповеди», Михаил Александрович описал революционные события в Западной Европе, очевидцем которых он был, и заодно проанализировал причины их поражения. Отметив, например, благородство, самоотверженность, дисциплину, честность, героизм французских рабочих, он с глубоким сожалением констатировал, что для победы революции во Франции не хватило лишь достойных руководителей народных масс. То же самое он повторил, описывая события в Праге и Дрездене.

Далее сравнивалось положение в России и в западноевропейских странах. Отметив, что везде в мире много зла, притеснений, неправды, Бакунин грустно заметил: «…а в России, может быть, более, чем в других государствах». Почему же более? Да потому, что в империи нет гласности, общественного мнения, свободы.

«В России, – внезапно превращается „блудный сын“ в обвинителя, – …все болезни входят во внутрь, съедают внутренний состав общественного организма. В России главный двигатель – страх, а страх убивает всякую жизнь, всякий ум, всякое благородное движение души… И воровство, и неправда, и притеснения в России живут и растут, как тысячечленный полип, который, как ни руби и ни режь, он никогда не умирает».

После такого «покаяния» Бакунин предлагает Николаю I соответствующее лекарство для уничтожения зла: превратиться в истинно просвещенного монарха, заботливо относящегося ко всем классам населения страны. Более того, он пишет о том, что Николай I легко может стать во главе всего «славянского мира» и повести его к новой жизни. Наивно? Если смотреть с высоты XX в., то конечно. Если же помнить о том, что все это происходило в 1851 г., надо признать: Бакунин воспользовался известным ему опытом поведения российских революционеров перед лицом самодержца.

Декабристы тоже пытались открыть глаза Николаю I на причины отсталости страны, на забитость, нищету крестьянских масс. Они искренне верили, что им удастся убедить императора. Верил ли в это Бакунин? Трудно сказать. Но он явно надеялся, что «Исповедь» побудит власти изменить вид его наказания.

А что же император, его ближайшее окружение? Они хорошо помнили следствие по делу декабристов, и поэтому их не обманули показное смирение и покаянный тон Бакунина. Николай I с самого начала выразил недоверие искренности «Исповеди». А в ответ на предложение узника встать во главе славянского движения император просто фыркнул: «Не сомневаюсь, т.е. я бы стал в голову революции… спасибо!» Наиболее точно выразил отношение «верхов» к покаянию Бакунина граф Чернышев, палач декабристов.

«Чтение, – вспоминал он, – произвело на меня чрезвычайно тягостное впечатление. Я нашел полное сходство между „исповедью“ и показаниями Пестеля…, то же самодовольное перечисление всех воззрений, враждебных всякому общественному порядку, то же тщеславное описание самых преступных и вместе с тем нелепых планов и проектов; но ни тени серьезного возврата к принципам верноподданнического – скажу более, христианина и истинно русского человека».

Таким образом, поединок Бакунина с Николаем I ничего не дал ни той, ни другой стороне. Император не получил новой информации о революционном движении в России и Польше, узник не добился смягчения приговора. Все осталось по-прежнему…

А ведь 1851 г. – только середина жизни Михаила Александровича. Впереди еще 6 лет тюремного заключения, 4 года сибирской ссылки. Потом бегство через Японию и Соединенные Штаты в Лондон к Герцену, создание тайных обществ, жизнь в Англии, Швеции, Италии, Швейцарии. Вступление в I Интернационал и отчаянная борьба с К. Марксом и Ф. Энгельсом, окончившаяся исключением Бакунина из рядов Интернационала. Попытка создать международное общество анархистов, заговоры, интриги, подготовка восстания в Италии, Португалии. Наконец два последних, непривычно спокойных года жизни.

А «Исповедь»? Она лежала в архивах III отделения и хранила слова Бакунина о дерзости и бессмысленности его революционных замыслов и действий. Человек же, написавший их, еще четверть века продолжал борьбу с правительствами и монархами Европы. Он искал и ошибался, впадал в отчаяние и вновь подымал голову, порой сражался с друзьями и не всегда различал истинных врагов.

Что ж:

«В общем это – детство пролетарского движения…»

•

Несколько позже, в середине 1870-х гг., появляется третье направление народнической идеологии, основные положения которой нашли отражение в теории П.Н. Ткачева. Окончательное оформление она получила в 1875 г., когда Ткачев в Швейцарии стал издателем и редактором журнала «Набат», выпускавшегося кружком русско-польских эмигрантов.

Программа журнала «Набат» достаточно полно освещает взгляды его издателя и редактора.

«Сегодня, – писал Петр Никитич, – наше государство – фикция, предание, не имеющее в народной жизни никаких корней. Оно всем ненавистно, оно во всех, даже в собственных слугах вызывает чувство тупого озлобления и рабского страха, смешанного с лакейским презрением».

Отсюда вытекает следующее: поскольку государство «висит в воздухе», не имеет социальной опоры, то переворот в интересах народа может произвести хорошо организованная группа заговорщиков.

Задачей революционеров является объединение в строго конспиративную организацию, которая развернет деятельную подготовку переворота. Они должны торопиться, так как превращение самодержавной России в буржуазную осложнит претворение их планов в жизнь.

Захват власти революционной организацией служит лишь началом революции. Собственно революционные преобразования осуществляет новое государство, возглавляемое свободно выбранной Народной думой. Основой, стержнем и образцом преобразований является крестьянская община – организация социалистическая по своему духу.

Революционное меньшинство, совершившее переворот, направляет и контролирует весь ход этих преобразований.

Петр Никитич Ткачев

(1844 – 1885)

Пользуйтесь минутами… Пропустить их – значит добровольно отсрочить возможность социальной революции надолго, – быть может, навсегда.

П.Н. Ткачев

•

Петр Никитич Ткачев родился 11 июля 1844 г. в семье мелкопоместных дворян. В 1861 г. поступил на юридический факультет Петербургского университета. Как один из зачинщиков студенческих волнений заключен в Петропавловскую крепость, затем отпущен на поруки матери. Окончил университет экстерном. С июня 1862 г. начал печататься в различных журналах. Неоднократно арестовывался, пока в 1873 г. не бежал из ссылки за границу. С 1875 г. стал издавать в Женеве журнал «Набат». В 1877 г. с помощью французских революционеров создал «Общество народного освобождения». Умер 4 января 1886 г. в Париже.

•

Его жизнь представляет собой своеобразный источник для изучения истории революционного движения 1860 – 1870-х гг. 1861 г. – участник студенческих волнений в Санкт-Петербургском университете (отчислен с первого курса, позже окончил университет экстерном); 1862 г. – член кружка Л. Ольшевского; 1865 – 1866 гг. – состоит в организации Ишутина – Худякова; 1867 – 1868 гг. – член «Рублевого общества» и «Сморгонской академии»; 1868 – 1869 гг. – кружок Нечаева – Ткачева; 1877 г. – член «Общества народного освобождения»[7]; 1875 – 1881 гг. – редактор революционного журнала и газеты «Набат», издававшихся в Швейцарии и Франции.

На примере Ткачева можно изучать историю русской (и не только русской) журналистики. В каких только изданиях он не сотрудничал! Во «Времени» и «Эпохе» братьев Достоевских, «Журнале Министерства юстиции», «Библиотеке для чтения» Боборыкина, «Русском слове», «Женском вестнике», «Деле», «Неделе», «Живописном обозрении», сборниках «Луч». Да и за границей: «Вперед!» Лаврова, «Набат», «Ни бога, ни господина» О. Бланки. А 32 (!) его литературных псевдонима?..

Простое перечисление тематики статей и брошюр, написанных Петром Никитичем, дает ясное представление об интересах прогрессивного читателя конца 1860-х – начала 1880-х гг. Ткачев писал по вопросам философии, права, политической экономии, статистики, литературной критики, этики, педагогики, психологии, естественных наук и др.

Судьба Ткачева показательна и с точки зрения отношения царского правительства к передовым литераторам России: с октября 1861 г. по январь 1873 г. он пять раз арестовывался, провел около шести лет в казематах Петропавловской и Кронштадтской крепостей. В 1873 г. последовала ссылка в Великие Луки Псковской губернии, откуда Петр Никитич и бежал за границу.

Первая мысль, возникающая при знакомстве с фактами биографии Ткачева: какая долгая, насыщенная событиями жизнь! Поэтому совершенно неожиданными оказываются даты рождения и смерти Петра Никитича: 1844 – 1885. Всего-навсего 41 год. Как же он успел, сумел сделать так много?

И почему вообще революционеры этого времени успевали столько совершить за свою обычно не очень долгую жизнь? Разгадка, видимо, в том, что огромное чувство ответственности за судьбу своего народа, идейность – в самом высоком смысле этого слова – заставляли их сосредоточиваться на главном, единственно их интересующем. Нет, «заставляло» – это неточно сказано. Они просто жили своей борьбой, своей ответственностью, своими идеями. Наверное, именно поэтому не было в их судьбах «пустых» дней, тем более месяцев или лет.

Для Петра Никитича Ткачева это было особенно характерно. Он даже на фоне таких личностей, как Бакунин и Лавров, выделялся какой-то неистовостью, горячей преданностью своим идеям, революционной работе. На современников сильное впечатление производило различие между внешностью Ткачева и его темпераментной манерой вести спор. Светловолосый юноша внешне казался робким тихоней, далеко не уверенным в своих силах, человеком, стесняющимся громко и открыто высказать свои убеждения. Но с какой силой, страстью он отстаивал свои мысли, свою теорию и на страницах печатных изданий, и с глазу на глаз, в личном споре! Авторитетов в данном случае для него не существовало. Здесь уж и у Бакунина оказывалась «антиреволюционная точка зрения», и Лавров назывался «буржуазным псевдореволюционером». Петр Никитич даже специальный термин изобрел для своих идейных противников: «революционеры-реакционеры». Да что там Бакунин и Лавров! В запале спора Петр Никитич пытался сокрушить и Ф. Энгельса. Признавая, что Энгельс считается «известной величиной», Ткачев обвинил его в открытом письме в «недостатке познаний», «невежестве», попытке «дискредитировать русских революционеров». Всерьез эту выходку, конечно, никто не воспринял.

И еще он очень спешил, будто знал, что ему отпущена совсем короткая жизнь. Дело не только в том, что Ткачев успел пройти школу большого количества революционных кружков и организаций. В каждой своей статье он призывает не медлить. Так, в программе журнала «Набат» намеренно подчеркнуто звучит мысль о подталкивании событий. Нетерпение, порыв чувствуются в каждой строчке:

«Поторопитесь же!»

«Такие минуты не часты в истории… Не медлите же!»

«Революционер не подготовляет, а „делает“ революцию. Делайте же ее! Делайте скорее! Всякая нерешительность, всякая проволочка – преступны!»

Как Ткачев рвался в Россию в конце 1870 – начале 1880-х гг., как старался, чем мог, поддержать борьбу «Народной воли»! С какой горечью писал:

«Отвечать на виселицы журнальными статьями чересчур наивно».

В глазах современников две части жизни, судьбы Петра Никитича – легальный журналист и оригинальный мыслитель, революционер – оказались разорванными. Все знавшие его видели какую-то одну сторону жизни Ткачева. Да и в глазах потомков наследие Петра Никитича, его образ только относительно недавно начали складываться в единое целое.

•

Таковы три направления народнической идеологии 70-х гг.: теории Лаврова, Бакунина и Ткачева. Общим для них было вúдение социалистического идеала, основанного на крестьянской общине. Все три идеолога критиковали капитализм и полагали, что Россия минует буржуазную стадию развития. Они понимали революцию только как крестьянскую, в результате которой будут уничтожены монархия и феодальные пережитки.

Расхождения между Бакуниным, Лавровым и Ткачевым начинались тогда, когда они излагали не столько существо революции, сколько пути и средства ее осуществления в конкретных условиях.

Надо сразу сказать, что ни одно из трех направлений народнической мысли не стало господствующим, основным среди революционеров-практиков. Более того, трудно назвать кружок или организацию, состоящую целиком из лавристов, бакунистов или сторонников Ткачева, хотя в различные периоды то одно, то другое идейное течение выдвигалось на первый план.

В основном же они сочетались более или менее органично в деятельности каждой народнической организации. Собственно, такое положение признавалось правильным и необходимым самими идеологами народничества.

«Все три пути, – писал Ткачев, – одинаково целесообразны, все три деятельности одинаково необходимы для скорейшего осуществления народной революции».

Теоретические и практические различия, существующие в программах Лаврова, Бакунина и Ткачева, вызывали оживленные дискуссии среди революционеров России. Один из активных народников 70-х гг. Н.А. Чарушин вспоминал:

«Сторонники первого хотели возвратить „неоплатный долг“ крестьянам, идти в народ, готовить его к освобождению. Вторые – выступали против длительной пропаганды, призывая народ к действию, бунтам, поскольку действие лучше всего революционизирует народные массы. Третьи говорили, что народ вообще нечему учить, стоит только „зажечь спичку“ и вспыхнет всенародный пожар. Наконец, четвертые никакими конкретными целями не задавались, желая лишь ознакомиться с бытом и настроением крестьян».

Таким образом, идеологи народничества предложили революционной молодежи три способа действия. Проверка и выбор лучшего из них могли осуществиться только в ходе практической борьбы революционного народничества.

Глава III.

Кружки революционного народничества в первой половине 1870-х годов

Мы затеяли большое дело, быть может, двум поколениям придется лечь на нем, но сделать его надо…

С.Л. Перовская

Стремление объединить борьбу передовой интеллигенции с протестом крестьянских масс полностью овладевает революционной молодежью уже в самом начале 70-х гг. Стали возникать народнические кружки. Не имея возможности рассказать о каждом из них, остановимся лишь на наиболее типичных, сыгравших огромную роль в развитии народнического движения.

История кружка «чайковцев»[8] начинается с возникновения среди петербургской молодежи группы, занимающейся самообразованием, которую составили М. Натансон, Н. Чайковский, В. Александров, М. Купреянов, С. Перовская, сестры Корниловы и другие. До конца учебного года в кружке (а все его члены были студентами) продолжались обсуждения рефератов, написанных на экономические, социальные, политические темы. В августе 1871 г. вернувшиеся после каникул в Петербург члены кружка с жаром рассказывали о боевом настроении провинциальной молодежи. Большинство «чайковцев» высказалось за то, чтобы, продолжая самообразование, заняться распространением среди студенчества книг прогрессивных писателей и журналистов. Так началось «книжное дело», охватившее 37 губерний России и позволившее «чайковцам» установить прочные связи с революционными кружками Москвы, Киева, Харькова, Одессы, Казани и других городов. Им удалось распространить тысячи экземпляров книг Чернышевского, Добролюбова, Лаврова, Флеровского, «Капитала» К. Маркса, а также произведения Лассаля, Дарвина, Вольтера, Сеченова и др. Позже, когда «чайковцы» наладили издание литературы за границей, к перечисленным книгам присоединились агитационные произведения, написанные членами кружка: «Сказка о четырех братьях» Л. Тихомирова, «История Пугачевского бунта» Л. Тихомирова и П. Кропоткина, «Сказка о копейке» и «Мудрица Наумовна» С. Кравчинского, прокламация «Чтой-то, братцы…».

Почему же именно «чайковцы» стали во главе многочисленных революционных кружков? Что за люди объединялись вокруг М. Натансона и В. Александрова? Историк революционного движения в России В. Богучарский, влюбленный в деятелей 1870-х гг., писал:

«Не в силу только резкого перехода от „нечаевщины“ к „чайковцам“ испытываешь ощущение, будто из душного подземелья попадаешь сразу на залитый солнцем… луг, а по той причине, что „кружок чайковцев“ и сам по себе представляет… одно из самых светлых явлений даже и среди других кружков того русского юношества семидесятых годов, которое дало так много примеров настоящего морального подвижничества».

Но чтобы лучше понять слова историка и почувствовать атмосферу нравственного обновления, вызванную «чайковцами», надо сказать о Нечаеве и «нечаевщине».

В 1869 г. Сергей Геннадиевич Нечаев основал в Москве общество «Народная расправа». Согласно «Катехизису революционера» – документу, составленному Нечаевым совместно с Бакуниным, задачей общества являлось разрушение всего «образованного мира» и поголовное истребление врагов и «попутчиков» революционеров. В «Народной расправе» Нечаев пытался насадить беспрекословное подчинение своим приказам, добивался превращения членов общества в безгласных исполнителей. Когда один из членов «Народной расправы» Иван Иванов попытался усомниться в тесных контактах Нечаева с зарубежными революционерами, тот обвинил его в предательстве. Иванов был убит членами организации. В ходе следствия по делу об убийстве полиция арестовала всех членов «Народной расправы», кроме Нечаева, которому удалось скрыться за границей. В 1872 г. он был выдан швейцарскими властями царскому правительству как уголовный преступник. Осужден на многолетнюю каторгу, но отбывал наказание, вплоть до смерти в 1882 г., в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.

Для «чайковцев» не было более отвратительного понятия, чем «нечаевщина». Они строили свою организацию на высоконравственных принципах. В прекрасном произведении «Подпольная Россия» С.М. Степняк-Кравчинский вспоминал:

«…все, что есть благородного и высокого в природе человека, казалось, было сосредоточено в этой горстке героической молодежи. Они хотели освободиться от всяких других помышлений…, чтобы отдаться своему делу всецело, беззаветно».

«Наш кружок, – вторит ему П. Кропоткин, – оставался тесной семьей друзей. Никогда впоследствии я не встречал такой группы идеально чистых и нравственно выдающихся людей, как те человек двадцать, которых я встретил на первом заседании кружка Чайковского».

Устоять перед обаянием нравственного климата, созданного «чайковцами», атмосферой равенства, честности, веры друг в друга оказывались не в состоянии даже враги.

«Чайковцы, – показывал на следствии предатель Низовкин, – между собою вполне и абсолютно доверяют друг другу… Между ними нет ни старших, ни младших – все равнозначущи, и каждый действует сообразно обстоятельствам, не справляясь о желании со стороны других, хотя образ их действия носит на себе характер странного единства, ибо они ведут и всегда преследуют одну и ту же цель…»

Новые члены принимались в организацию с учетом не только их идейных взглядов, но и нравственных качеств. За новую кандидатуру должны были проголосовать все. Важные вопросы практической деятельности также принимались единогласно, остальные – большинством голосов. Малейшее подозрение в неискренности, недостаточной нравственной чистоте оборачивалось исключением из кружка. Причем прошлые заслуги не играли в данном случае никакой роли.

Призывы Бакунина и Лаврова идти «в народ», желание молодежи помочь массам осознать свое положение, указать им путь к новой жизни делали свое дело. «Чайковцы» начали с пропаганды среди рабочих. Рабочие стали для народников первой половины 70-х гг. своеобразным пропагандистским «полигоном», где можно было проверить доходчивость, меткость языка агитационных бесед и литературы. К тому же, рабочие представлялись «чайковцам» огромным арсеналом народных пропагандистов, к которым крестьяне испытывают гораздо большее доверие, чем к «студентам»[9].

Сами пропагандистские беседы с рабочими проходили, по воспоминаниям того же П. Кропоткина, следующим образом:

«Большинство их (рабочих. – Л.Л.) жило небольшими артелями, в десять – двенадцать человек на общей квартире… На эти-то квартиры мы и отправлялись… Целые ночи толковали тут про социализм… Мы должны были даже удерживать рвение наших новых друзей: иначе они водили бы к нам… сотни товарищей, стариков и молодежь… Конечно, все те, которые вели пропаганду среди рабочих, переодевались крестьянами…

Очень часто после обеда в аристократическом доме, а то даже в Зимнем дворце, куда я заходил иногда повидать приятеля, я брал извозчика и спешил на бедную студенческую квартиру…, где снимал изящное платье, надевал ситцевую рубаху, крестьянские сапоги и полушубок и отправлялся к моим приятелям ткачам… Я рассказывал… слушателям про рабочее движение за границей, про Интернационал, про Коммуну 1871 года. Они слушали с большим вниманием, стараясь не проронить ни слова».

Обычно такие беседы кончались вопросом рабочих: «Что же нам делать?» Каждый раз следовал ответ пропагандистов: «Ждать. Когда придет время, мы дадим сигнал».

В целом, «чайковцев» ждало разочарование. Рабочие, охотно тянувшиеся к грамоте, к изучению социально-экономических вопросов, не собирались становиться пропагандистами в деревне. Но не это важно. Важно то, что существование рабочих кружков, создание воскресных школ, ссудно-сберегательных касс вело к постепенному сближению прогрессивной интеллигенции с рабочими. Главным итогом этого процесса стало проникновение революционно-демократических идей в массы.

Народническая пропаганда повлияла на настроение рабочих, просветила их, побудила к сознательной революционной деятельности, познакомила с борьбой западноевропейского пролетариата.

Правительству еще предстояло встретиться с участниками рабочих кружков начала 70-х гг. – известными деятелями российского рабочего движения: П. Алексеевым, А. Петерсоном, В. Обнорским – будущими организаторами «Северного союза русских рабочих», «зачинщиком» стачки на Кренгольмской мануфактуре В. Прейсманом.

Для самих же «чайковцев» пропаганда в рабочей среде была лишь подготовкой к массовому «хождению в народ», к работе среди крестьянства. Однако здесь нам придется на время расстаться с ними, чтобы познакомиться с непосредственными предшественниками «чайковцев» – кружком А.В. Долгушина.

Александр Васильевич Долгушин, в прошлом студент-вольнослушатель Петербургского технологического института, объединил вокруг себя горстку рвавшихся «к делу» молодых людей. В кружок вошли всего шесть человек: А. Долгушин, Л. Дмоховский, И. Панин, В. Тихоцкий, Н. Плотников и А. Васильев. Самому старшему из них было 25 лет, младшему – 19. На собраниях долгушинцев бывали и другие лица, не принимавшие активного участия в деятельности кружка.

…По-разному можно о нем рассказывать. Можно, как это делали некоторые современники, посмеяться над тем, что у долгушинцев «…роль печатной машины исполнял ручной самодеятельный пресс, столь простой конструкции, что он напоминал времена первобытные». Можно поведать об анекдотических случаях деятельности долгушинцев. Например, о том, как крестьяне Звенигородского уезда Московской губернии приняли печатный пресс за станок для изготовления фальшивых денег, и Долгушину пришлось пригрозить пистолетом, чтобы они не болтали глупостей. Можно усмехнуться по поводу методов пропаганды долгушинцев, которые летом 1873 г. разбрелись по уездам Московской губернии, рассказывая встречным крестьянам, что «скоро все будут равны на земле» и настанет «рай без бога». Они дарили собеседникам книги, прокламации, не скрывая от них револьверов, сумок с литературой и бумаг, «на которых были нарисованы все соседние села и деревни». Можно подивиться предприимчивости самого молодого долгушинца Анания Васильева, который не только раздавал прокламации направо и налево, но иногда и продавал их желающим…

Но это далеко не самое главное в деятельности долгушинцев. Уже с весны 1873 г. они развернули лихорадочную деятельность. Чувствовалось, что все вопросы они для себя решили; летом того же года долгушинцы уже «в народе». Не жалея себя, не думая о себе, они печатали доморощенным способом прокламации, распространяли их среди крестьян, читали им вслух. Никаких предосторожностей, никаких опасений.

…Пойти «в народ». «Это не так просто, как другие себе представляют: прочла-де молодежь одну-другую полдюжины критических книжек, послушалась призыва Бакунина и Лаврова и пошла в народ. Нет! То была подлинная драма растущей и выпрямляющейся души, то были муки рождения больших дум и тревожных запросов сердца», – вспоминал впоследствии революционер О. Аптекман.

О чем же говорили долгушинцы крестьянам? И только ли к крестьянам они обращались со своей пропагандой? Рассмотрим две написанные и отпечатанные ими прокламации: «Русскому народу» и «К интеллигентным людям».

Доказывая, что крестьянину нечего ждать помощи от дворян и правительства, первая прокламация выдвигает ряд требований: уничтожение оброка, передел всех земель, замена рекрутчины обучением военному делу в школах, открытие сети хороших школ, отчет правительства перед народом о расходовании налоговых средств. Эти требования подкреплены цитатами из Библии и Евангелия, которые, естественно, являлись главным авторитетом для тогдашнего крестьянства. Добиться осуществления народных чаяний, указывалось в прокламации, можно, если с крестьянами удастся «столковаться и согласиться, чтобы действовать дружно и согласно…».

Во второй прокламации доказывалась бесполезность филантропической, по сути дела, деятельности интеллигенции, пытающейся помочь народу: работа в земстве, организация артелей, благотворительность. Единственным видом деятельности, ведущей к освобождению народных масс, провозглашалась работа пропагандиста. Единственным методом деятельности, достойным прогрессивной интеллигенции, признавался выход «в народ», невзирая «на гонения и смерть». Члены кружка обращались к передовой интеллигенции с призывом немедленного свержения режима.

«Долгушинцы, – вспоминал О. Аптекман, – повели дело так круто, – можно было сказать – с плеча, что очень скоро провалились… Здесь какая-то психологическая загадка… Неужели они своей ранней гибелью, своей первой жертвой хотели послужить примером другим? Может быть».

Похоже, что он не ошибся. Письмо, написанное долгушинцем Дмоховским после ареста, подтверждает догадку мемуариста.

«Прошу тебя, – пишет он матери, – …быть вполне спокойной за мое настоящее и будущее. То и другое совершенно гарантируется мнением, в котором я все более и более убеждаюсь и которое говорит, что страдание и смерть отдельных личностей в борьбе за осуществление более истинного и справедливого вполне окупаются, так как служат основанием для подготовки и укрепления других для той же борьбы…»

Приговор оказался суровым: Долгушину и Дмоховскому по 10 лет каторги, остальным – от 8,5 и до 3 лет каторжных работ.

Два первых крупных кружка революционных народников, являясь союзниками в борьбе против существующего социально-экономического строя, не были связаны организационно. Возможно, это объясняется и тем, что уже в сентябре 1873 г. кружок Долгушина был разгромлен полицией.

Перед «чайковцами» встала задача обосновать свою деятельность в программных документах, разъяснить цели и методы борьбы. Проект программной «Записки» организации «чайковцев» был написан в конце 1873 г. П.А. Кропоткиным. Он назывался «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?» и состоял из двух частей, в которых рассматривались идеал будущего общества и направление действий революционеров в народе.

Идеальный общественный строй, говорится в проекте, может быть основан только на идее равенства отдельных личностей. Это равенство практически достигается равными правами на труд, образование и т.п. Материальные ценности должны принадлежать не государству, а всему обществу. Автор проекта настаивает на уничтожении всякого государства. Вместо него должен быть установлен союз сельских общин и промышленных артелей. Распределение продуктов происходит по системе обмена товаров между различными артелями и общинами. Кропоткин считал, что успех революционного переворота тем ближе, чем сильнее гнет, бесправнее народные массы.