Революционные народники. Книга для учащихся старших классов

Его жизнь четко распадается на два периода. В первом – Сергей Михайлович Кравчинский в 19 лет вступает в кружок «чайковцев» и вскоре становится одним из активнейших его деятелей. Участвует в «хождении в народ», затем арест, побег, эмиграция. В 1875 – 1877 гг. Кравчинский участвует в боях против турок в Герцеговине, а затем в Италии вместе с анархистами пытается сделать страну социалистической. Вновь арест, тюремное заключение. В 1878 г. Сергей Михайлович возвращается в Россию и становится землевольцем. В августе того же года на Михайловской площади в Петербурге ударом кинжала в грудь он убивает шефа российских жандармов генерал-адъютанта Мезенцова – и скрывается. В ноябре 1878 г. Кравчинский, спасаясь от преследования полиции, уезжает за границу, как оказалось, навсегда.

С отъездом за границу постепенно исчезает Сергей Кравчинский – бунтарь, террорист, и очень быстро нарождается вдумчивый исследователь революционного движения в России, пламенный писатель-публицист Сергей Степняк. В последующие годы многое меняется в его взглядах, характере, но одно остается неизменным: огромная жажда деятельности. Причем не просто деятельности, а отстаивание своего права идти первым, выбирать нехоженые тропы. Так во всем и везде, всю жизнь, вплоть до 1895 г., когда Кравчинский попадает под поезд и эта нелепая случайность обрывает его замыслы и рукописи на полуслове.

Расскажем именно о втором периоде жизни нашего героя. Писательская судьба Сергея Михайловича Степняка-Кравчинского настолько индивидуальна, интересна и поучительна, что грех упустить такую возможность. Собственно говоря, речь пойдет лишь об одной его книге – «Подпольная Россия», которая звучит одновременно как гимн и реквием революционному народничеству 1870-х – начала 1880-х гг.[16].

Кравчинский начал писать ее в Милане осенью 1881 г. Судьбы друзей, оставшихся в России, настолько тревожили его, желание познакомить с этими прекрасными людьми Европу было так сильно, а необходимость оценить более чем десятилетнее движение народничества – настолько очевидной, что план работы сложился как бы сам собой. Две главы – анализ движения; затем – 8 биографий; в заключение – несколько ярких эпизодов из деятельности подпольщиков. Написание биографий доставляло Сергею Михайловичу огромную радость и причиняло мучительную боль. В них Кравчинский вспоминал любимых товарищей, но большинство из них томились в тюрьмах или ссылках, а некоторые (Осинский, Лизогуб, Перовская) были казнены.

«Подпольная Россия» вышла в свет на итальянском языке всего через полгода после начала работы над ней. А ведь автору пришлось преодолеть большие трудности. Начнем с того, что и в Милане он не чувствовал себя в безопасности. Живя под чужим именем, получая письма и газеты на адреса знакомых, Кравчинский в любой момент мог быть арестован итальянской полицией. У него под рукой не было никаких материалов и документов, а историческая работа требует особой точности. К тому же он плохо запоминал даты, приходилось о времени чуть ли не каждого события справляться у жены и друзей, живших в Швейцарии.

Книга, естественно, должна быть наполненной фактами и событиями. С другой стороны, нельзя ни на минуту забывать о том, что неосторожное слово может повредить товарищам, усугубить их наказание. Наконец, впервые в русской литературе героями книги стали живые люди, современники Кравчинского. Но главная ее тема – судьба народнического движения, которое находилось на перепутье и вызывало яростные споры среди революционеров в России и в эмиграции.

Свой взгляд на людей – героев «Подпольной России», на народничество 70-х гг. в целом Кравчинский отстаивал до конца. А спорить приходилось много, причем с очень близкими людьми: Г. Плехановым, Л. Дейчем, В. Засулич, А. Эпштейн… Никому из них не удалось поколебать Сергея Михайловича.

Книга сразу нашла читателя. Нет, не российского (поскольку на русском языке она появилась лишь в 1893 г.), а европейского. «Подпольная Россия» моментально была переведена на португальский, английский, французский, немецкий, датский, шведский, испанский, голландский, польский, болгарский, венгерский языки… О ней с восхищением писали Э.Л. Войнич, М. Твен, Э. Золя, A. Доде, И.С. Тургенев, Л.Н. Толстой.

«Подпольная Россия» взволновала и врагов. Сразу же после ее выхода наставник Александра III К.П. Победоносцев специально обратил на книгу внимание полиции. Командир корпуса жандармов с огорчением констатировал, что ничего «полезного» для себя он в книге обнаружить не смог.

В журнале идеолога самодержавия М.Н. Каткова появилась огромная рецензия на «Подпольную Россию», основная мысль которой была до предела ясной и традиционной: чтобы «извести» революцию в России, надо усилить гонения на всю интеллигенцию…

А жандармы зря отмахнулись от книги. Она, подобно ее создателю, стала активной противницей самодержавия. Кравчинский недаром писал: «Для меня литература – то же поле битвы». Действительно, позже «Подпольная Россия», по указанию B.И. Ленина, энергично использовалась большевиками в революционной пропаганде. Знаменитая партийная типография «Нина», расположенная в Баку, в 1903 г. выпустила отдельной книжечкой очерк о С. Перовской. Работа Кравчинского приводила людей в революцию. Для академика С.Г. Струмилина, Ж.Э. Заломовой (жены известного рабочего-революционера П. Заломова), А.П. Гайдара «Подпольная Россия» была первой книгой о борцах за народное счастье.

Так уж получилось, что этот эскиз посвящен не столько C.М. Степняку-Кравчинскому, сколько его книге. Но они неотделимы. Прочитайте «Подпольную Россию» и вы познакомитесь с замечательными людьми, о которых рассказал удивительный, неповторимый человек, влюбленный в своих товарищей и в революцию. Прочитайте «Подпольную Россию». Узнать Кравчинского можно только через написанные им книги.

Дмитрий Александрович Клеменц

(1848 – 1914)

Я не знаю никого, кто имел бы такое влияние на окружающих…

С.М. Степняк-Кравчинский

•

Дмитрий Александрович Клеменц родился 26 декабря 1848 г. В 1867 – 1871 гг. учился сначала в Казанском, а затем в Петербургском университете. С 1871 г. – член кружка «чайковцев», вел пропаганду среди столичных рабочих, участник «хождения в народ». 1875 – 1877 гг. провел за границей, слушая лекции в университетах и сотрудничая в научных изданиях Франции и Англии. Вернувшись в Россию, Клеменц уезжает добровольцем в Сербию, принимает участие в борьбе балканских народов против турецкого ига. В 1878 – 1879 гг. становится редактором журнала «Земля и воля». В 1879 г. арестован, спустя два года сослан в Сибирь. Вернувшись в конце 80-х гг. в Петербург, работает в этнографических музеях. В 1910 г. уходит в отставку в чине статского советника. Умер 20 января 1914 г.

•

Летом 1873 г. в провинциальном тогда Петрозаводске губернатору, исправнику и прочим властям города нанес визит капитан инженерной службы Штурм, направлявшийся в Финляндию для проведения геологических изысканий. За неделю, проведенную им в Петрозаводске, капитан очаровал всех, развлекая высший свет города умными и веселыми разговорами, а обывателей – устройством фейерверка и другими учеными штуками. Приглашения на обеды и вечера сыпались на милейшего Штурма как из рога изобилия. Но он исчез, а вместе с ним из города пропал сосланный сюда революционер Тельсиев.

Обаяние капитана было столь велико, что в Петрозаводске никто не связал эти два события. В городе долго ждали возвращения Штурма на обратном пути из Финляндии, но так и не дождались. Роль очаровательного инженера сыграл, по словам С.М. Кравчинского, «едва ли не лучший пропагандист» 70-х гг. Дмитрий Александрович Клеменц…

Он был типичен для революционной среды этих лет и в то же время явно выделялся из нее: всегда сторонился разговоров о революционной теории, предпочитая практическую работу. Привлекал своим обаянием массу людей, но не обладал качествами вождя, руководителя. Он был поглощен решением самых разнообразных научных вопросов, активно сотрудничал в научных журналах России, Франции, Англии.

Типичен же Клеменц был верностью социалистическим идеалам, любовью к трудящемуся человеку, абсолютным равнодушием к собственным удобствам, условиям быта.

«Жил он бог весть как, – вспоминал его товарищ П. Кропоткин, – сомневаюсь даже, была ли у него постоянная квартира. Иногда он приходил ко мне и спрашивал: „Есть у вас бумага?“ …примащивался где-нибудь у края стола и прилежно переводил часа два. То немногое, что он зарабатывал подобным образом, с избытком покрывало его скромные потребности, и, кончив работу, Клеменц плелся на другой конец города, чтобы повидаться с товарищами или помочь нуждающемуся приятелю».

Его арест в 1879 г. казался случайным, но на самом деле таковым не был. Скорее можно удивляться тому, что за 6 лет нелегального положения, при такой кипучей деятельности и оригинальной внешности Клеменца арестовали впервые.

«В нем все было характерно: и несколько калмыцкое лицо с высоким философским лбом и с чудными темными глазами, в которых светилась бесконечная доброта и искрились блестки юмора, и правильно очерченный красивый рот с иронической улыбкой, и крепкая, угловатая, дышащая силой фигура, и веселый… характер»,

– таким запомнился он товарищам.

Следователь описывал внешность Дмитрия Александровича гораздо суше, прозаичнее:

«Роста среднего, лет за 25, на вид кажется старше; телосложения крепкого; волосы темно-русые, носил бороду и усы. Называл себя Ельцинским и „Ни в городе Иван, ни в селе Селифан“. Носит разное платье».

И все-таки его арест был делом случая. В марте 1879 г. к известному петербургскому земскому деятелю редактор нелегального журнала «Земля и воля» Клеменц зашел по своим делам. А вскоре туда же со случайным обыском нагрянула полиция. Характерная внешность Клеменца заставила полицейских судорожно вспоминать описания преступников, находящихся в розыске. Однако улик его незаконной деятельности при нем найдено не было, да и обыск квартиры ничего не дал. Оставалось подписать протокол. Все потянулись к столу, а Дмитрий Александрович попросил принести бумаги к его креслу. Тут-то полиция заподозрила неладное и попросила Клеменца подняться из кресла. Пришлось подчиниться, и в кресле обнаружился скромный потертый портфель. Открыв его, торжествующие сыщики нашли номера «Земли и воли» и архив этой революционной организации.

Следствие по делу Клеменца вел сам начальник III отделения В.К. Плеве – восходящая звезда российской бюрократии, будущий министр внутренних дел. Следствие продолжалось долго, почти два года. Чиновникам III отделения было в чем разобраться: с 1872 г. Клеменц – член революционного кружка «чайковцев», с 1873 г., став нелегалом, исколесил всю Россию в качестве сезонного рабочего, богомольца, нищего, был деревенским писарем, кучером у помещика. В имении Свечиных, куда внезапно нагрянула полиция для ареста Дмитрия Александровича, Клеменц успевает переодеться нищим и просит милостыню у жандармов и урядника. 1875 – 1877 гг. он проводит за границей. Затем, едва вернувшись в Россию, спешит в Сербию, где вспыхнуло восстание против турецкого ига. С 1878 г. Дмитрий Александрович вновь в России – участвует в организации побега Веры Засулич за границу, становится редактором нелегального журнала «Земля и воля». Революционная печать наполнена его статьями.

Клеменц с удовольствием вспоминал эпизоды своей жизни, которые перечислял следователь. При этом Дмитрий Александрович разворачивал столь блестящие научные гипотезы и необычные теории, что Плеве невольно проникся к нему уважением. Покачивая головой, следователь не раз сожалел, что такой яркий и глубокий человек «сбился с пути».

А дальше произошло нечто, круто изменившее судьбу Клеменца. По одним свидетельствам, Николай Клеточников – революционер, проникший в штат III отделения, – сумел уничтожить портфель с архивом «Земли и воли» (главную улику против Клеменца). По другим – покушения народовольцев на жизнь императора заслонили собой «дело Клеменца». Так или иначе, его не судили. Дмитрий Александрович был сослан в Сибирь административным порядком.

Пятнадцать лет в Сибири – это долго. Тем более когда тебе за сорок, и никто не подскажет, сколько осталось жить, что ты еще успеешь сделать. За эти годы революционер и журналист Клеменц стал еще и географом, геологом, этнографом, археологом, но прошлое не забывалось, перед глазами вновь и вновь проходили знакомые лица и события…

Петр Алексеевич Кропоткин

(1842 – 1921)

Это один из тех людей, которые при благоприятных условиях становятся основателями широких общественных движений.

С.М. Степняк-Кравчинский

•

Петр Алексеевич Кропоткин родился 9 ноября 1842 г. Происходил из старинного княжеского рода. Окончил Пажеский корпус. В 1861 г. был камер-пажем Александра II. В 1862 г. стал офицером Амурского казачьего войска. Член Русского географического общества. Участвует в ряде географических и геодезических экспедиций. Предсказал существование тогда еще неизвестного архипелага севернее Новой Земли (в 1872 г. там открыта Земля Франца-Иосифа). С 1872 г. – член кружка «чайковцев». В 1874 г. арестован, в 1876 г. бежал за границу. 40 лет провел в эмиграции, где стал видным деятелем анархистского движения. В 1907 г. был гостем V (Лондонского) съезда РСДРП. В июне 1917 г. вернулся в Россию и выступал с лозунгом «социального мира». Приветствовал Октябрьскую революцию и обращался к международному пролетариату с призывом защитить ее. Умер 8 февраля 1921 г. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

•

Среди плеяды революционных деятелей 1870-х – начала 1880-х гг. было немало по-настоящему талантливых людей. Одним из них был Петр Алексеевич Кропоткин – революционер международного масштаба, всемирно известный ученый-географ[17], участник выдающихся событий в России и в Европе, интересный писатель и публицист.

Он начал свою революционную деятельность среди «чайковцев» и уже в это время стал одним из первых народников, ведущих регулярную пропаганду среди рабочих Петербурга. Вместе с другими «чайковцами» Кропоткин был арестован весной 1874 г. В ожидании суда провел два года в одиночном заключении. К 1876 г. здоровье Петра Алексеевича настолько пошатнулось (началась цинга), что его переводят в Николаевский военный госпиталь на окраине Петербурга. В ответ на просьбу сестры выпустить его до выздоровления на поруки родных прокурор цинично заявил: «Доставьте свидетельство от врача, что ваш брат умрет через десять дней, тогда я его освобожу».

В госпитале здоровье Кропоткина пошло на поправку, но предстоял приговор суда, ссылка. Друзья предлагают ему бежать. Планы побега выдвигались самые фантастические. Один из них, как вспоминает Петр Алексеевич, был такой: он должен подпилить решетку на окне. Ночью, когда часовой задремлет в своей будке, заговорщики опрокинут ее на землю, поймав солдата будто в мышеловку. В это время Кропоткину следовало выпрыгнуть из окна и скрыться.

Наконец заключенному разрешили совершать прогулки во дворе госпиталя. Как оказалось, по времени они совпадали с приездом обозов с дровами, необходимыми для отапливания госпиталя. На какие-то минуты его ворота оказывались распахнутыми настежь. В новом плане побега было три узловых момента: 1) сигнал воздушным шариком, появление которого означало: «У нас все готово»; 2) пение или музыка в доме, снятом революционерами по соседству с госпиталем, что говорило: «Улица свободна»; 3) пролетка с быстрой лошадью и умелый кучер, чтобы, не теряя ни секунды, подхватить и умчать беглеца.

День побега (29 июня 1876 г.) начался с того, что друзья Кропоткина не смогли найти в Петербурге ни одного детского шара, хотя обычно они сотнями продавались в Гостином дворе. Наконец нашли у какого-то ребенка один шар, но он не летал. В магазине купили аппарат для добывания водорода и наполнили шар газом. Но он все равно отказывался подняться в воздух. Тогда Софья Лешерн привязала шар к зонтику и принялась ходить вдоль забора госпиталя, высоко подняв зонт над головой. Но забор был очень высок, а Лешерн – маленького роста, и Кропоткин шара не увидел, уйдя с прогулки в страшной тревоге за товарищей.

Побег состоялся на следующий день. План его был изложен в крошечной шифрованной записке, переданной Петру Алексеевичу в часах. Все получилось как по-писаному. Когда Кропоткина вывели на прогулку, ворота госпиталя оказались распахнутыми, а в домике, снятом революционерами, скрипка лихо выводила мазурку. Неторопливо приблизившись к воротам, Кропоткин заученным движением скинул арестантский халат и бросился бежать. Крестьяне, привезшие в госпиталь дрова и укладывавшие их в поленницы, закричали. Часовой и трое солдат бросились за беглецом. Товарищи позже рассказывали Кропоткину, что самыми напряженными были те мгновения, когда часовой несколько раз пробовал ударить заключенного штыком, но каждый раз не доставал беглеца. Петр Алексеевич выглядел настолько слабым, что часовой так в него ни разу и не выстрелил. Ему казалось, что он вот-вот догонит арестанта.

Выбежав за ворота, Кропоткин на мгновенье замешкался, увидев в пролетке человека в военной фуражке[18], однако он тут же узнал в нем своего друга О.Э. Веймара. Знаменитый призовой рысак Варвар[19] помчался галопом. А на козлах, правя рысаком, сидел Марк Натансон. В этом побеге, ставшем известным всей России, – много от характера Кропоткина. Решительность и осторожность, пунктуальность и импровизация, смелость и полное отсутствие лихачества, совершение немыслимого и ироничный, по-научному суховатый рассказ об этом немыслимом…

Обидно, что вынужденный отъезд Петра Алексеевича за границу пришелся на 1876 г. – самое начало перемен в российском революционном движении. За рубежом он не понял и не принял перехода народников к политической борьбе, обрекая себя тем самым на одиночество и обидную «ненужность».

Нет, Кропоткин оставался Кропоткиным – идеологом, лидером, вождем. Но вождем движения, которое в начале XX в. стало тормозом на пути подлинной революционной теории и практики.

Когда в феврале 1921 г. его хоронили в Москве, за гробом шли тысячи людей. Богатая, благородная личность – большая редкость, и люди всегда умеют оценить ее по достоинству.

Глава IV.

Организация «Земля и воля»

(1876 – 1879)

Гибнут люди, но идея бессмертна.

С.М. Степняк-Кравчинский

Организованность и централизация – эти темы становятся главными для революционной молодежи в 1875 г. В начале лета этого года в Москве состоялся съезд представителей народнических кружков, который подвел итоги «хождения в народ». Среди его участников проводилась своеобразная анкета, вопросы которой весьма показательны. Важнейшие из них: каким должно быть содержание пропаганды; как относиться к стачкам и бунтам; вести ли пропаганду в войсках; каковы недостатки в устройстве революционных организаций; могут ли цели социалистической партии осуществиться сразу после переворота; если же нет, то каковы должны быть ближайшие требования революционеров.

Перечень вопросов свидетельствует о том, что к 1875 г. у революционеров России стали вызывать сомнения многие положения теории бакунизма. В то же время вопросы анкеты говорят о конкретных выводах, сделанных из «хождения в народ» его участниками. Крестьяне оказались совершенно невосприимчивы к пропаганде отвлеченных социалистических идей. Плеханов вспоминал, что легче было восстановить крестьянина против царя, чем убедить его в том, что не надо частной собственности. Совершенно не годился и язык пропаганды, которому следовало стать более простым, доходчивым, народным. С учетом новых требований предстояло написать и издать пропагандистскую литературу, что требовало заведения своей, подпольной типографии. По мнению участников съезда, успеху «хождения в народ» помешало отсутствие единого центра, а также элементарной дисциплины и конспирации среди революционеров. Наконец, не оправдал себя и метод «летучей» пропаганды.

В 1876 г. в Петербурге было положено начало новой организации, получившей название «Земля и воля», в память о «Земле и воле» 60-х гг. У ее истоков стояли М. Натансон, Ал. Михайлов, Г. Плеханов, О. Аптекман, В. Осинский. В 1878 г. к обществу присоединились С. Кравчинский, Н. Морозов, М. Фроленко, С. Перовская, В. Фигнер, А. Желябов, Л. Тихомиров, Я. Стефанович и другие.

Землевольцы подробно проанализировали и правильно оценили фактическую сторону «хождения в народ». Но причины случившегося ими поняты не были. Да и не могли народники в середине 70-х гг. понять, что крестьянство нереволюционно. Их представления о нем исходили от феодальных времен, когда крестьянство выступало как единый класс. С другой стороны, трудно было пока возлагать основные надежды на пролетариат, поскольку его как серьезной силы в России еще не существовало.

Устав «Земли и воли» провозглашал, что цель революционеров остается прежней – осуществление народного восстания в ближайшем будущем. Именно этому должно было содействовать создание «основного кружка» в количестве нескольких десятков человек, стоящего во главе новой организации. Для оперативного решения текущих вопросов создавалась «комиссия» (3 – 5 человек), наделенная широкими полномочиями. Вокруг членов «основного кружка» образовывались территориальные и специальные группы. Для решения важнейших вопросов жизни организации предусматривался созыв «конгрессов» – съездов представителей всех групп.

Стройная, логичная система органов «Земли и воли» высоко ценилась В.И. Лениным.

«…Та превосходная организация, – писал он, – которая была у революционеров 70-х годов и которая нам всем должна бы была служить образцом, создана… землевольцами…»[20]

Много нового по сравнению с предыдущими годами содержалось и в программе «Земли и воли», получившей окончательную редакцию в 1878 г. Прежде всего, она распадалась на две части: организаторскую и дезорганизаторскую. В первой из них народники выдвинули требования, выработанные, как им казалось, самим крестьянством. Земля должна быть передана в руки крестьян и равномерно распределена между ними. Этим требованием определялась первая половина названия новой организации – «Земля». «Воля», в их понимании, – это свободный выбор народом формы правления. Причем, объявив в самом начале, что их конечный идеал – «анархия и коллективизм», землевольцы вынуждены были записать в программе, что сразу к безгосударственному строю перейти вряд ли удастся. Необходимо стремиться лишь к максимальному ограничению власти будущего центрального правительства.

В организаторской части программы раскрывались методы деятельности революционеров:

«заведение… прочных связей в местностях, где недовольство наиболее заострено, и устройство прочных поселений… среди крестьянского населения этих районов»;

«заведение сношений и связей в центрах скопления промышленных рабочих»;

«пропаганда и агитация в университетских центрах»;

«издание собственного печатного органа и распространение листовок, установление связей с либералами и враждебными правительству религиозными сектами».

В первую очередь организация должна была заняться заведением постоянных поселений в деревне. Их цель – объединение крестьян одной местности, выделение из их среды «естественных» революционеров, постепенное сплочение крестьян разных местностей в единую организацию.

Поскольку на знамени «Земли и воли» были начертаны требования, выдвинутые самим народом, то революционеры не видели необходимости в создании поселений по всей России: достаточно воспитать только инициаторов, зачинщиков восстания. Поэтому для поселений народниками выбраны знакомые им районы Дона, Поволжья, Поднепровья. Основным методом подготовки восстания признавалась агитация словом и делом. Причем под делом понималось все: от протеста против местных властей до бунта.

Дезорганизаторская часть программы предписывала, как ослабить, «дезорганизовать» правительство. В ней землевольцы провозглашали установление связей общества с армией, привлечение на свою сторону чиновников, служащих в правительственных учреждениях. Наконец, истребление наиболее вредных или выдающихся лиц «из правительства и вообще людей, которыми держится тот или другой ненавистный… порядок».

При анализе программных документов кружков и обществ революционного народничества 70-х – начала 80-х гг. сразу бросается в глаза одно обстоятельство: трудное, мучительное изживание российскими революционерами анархистских иллюзий бакунизма. Трудное – потому что бакунизм указывал, как казалось, наиболее прямой и короткий путь к торжеству социализма. Мучительный – избавление от иллюзий происходило не столько в теоретических спорах и дискуссиях, сколько в ходе революционной практики, ценой арестов, ссылок, казней. О постепенном отходе от «классического» бакунизма свидетельствует и программа «Земли и воли». Два ее пункта позволяют сделать такой вывод: признание необходимости сохранения на неопределенный срок государственного устройства после успешного переворота и провозглашение бунта лишь средством агитации крестьян. В программе «Земли и воли» решительно указано, что бунт – не самоцель, не начало всекрестьянского победоносного восстания. Время восстания должно определяться не желанием революционеров, а историческими обстоятельствами и степенью готовности народа. Наконец, само создание централизованной всероссийской организации шло вразрез с теорией Бакунина.

Конечно, это еще не отказ от бакунизма. Программа «Земли и воли» в целом оставалась анархистской. К разрыву со старыми идеями могла привести только практика революционной работы. Прежде всего землевольцы позаботились о заведении типографии. Арон Зунделевич сумел убедить товарищей, что в центре Петербурга можно печатать нелегальную литературу. Он получил на устройство типографии 4 тыс. рублей, отправился за границу, купил там и доставил в Россию все необходимое. За границей он выучился типографскому набору, а позже обучил ему еще четверых товарищей. Первое время наборщицей в типографии работала и Вера Засулич. С 1877 г. в Петербурге на Николаевской улице, в двух шагах от Невского, начала работать типография «Земли и воли». Основное издание организации «Социально-революционное обозрение „Земля и воля“» выходило тиражом в 1,5 – 3 тыс. экземпляров. Хозяйкой квартиры, где размещалась типография, была 40-летняя Мария Крылова. Несмотря на усиливающуюся близорукость, она слыла лучшей наборщицей и была арестована в 1880 г., как солдат на боевом посту, в типографии «Черного передела». Крыловой в работе помогал Василий Бух, сын генерала и племянник сенатора, молодой человек лет 26 – 27 с аристократической внешностью. Бух был великий молчальник, иногда целый день не произносивший ни слова. Третьим работником типографии был Птаха (настоящей фамилии этого человека – Лубкин – не знал в организации почти никто). Птаха из осторожности вообще не прописывался в полиции и жил без паспорта, поэтому не рисковал выходить из квартиры. Этот 22 – 23-летний худой, мертвенно бледный человек остался в памяти товарищей вечно веселым, что-то напевающим. Отсюда, видимо, и шло его прозвище.

В течение четырех лет полиция тщетно пыталась напасть на след типографии. Шеф жандармов генерал Дрентельн в докладе царю сокрушенно признавал:

«Дерзаю доложить, что более 1½ лет безуспешно проводятся розыски подпольной типографии. Охранники не щадят себя, работают все до самых мелких чиновников, сверх силы и все, что по крайнему разумению можно сделать для достижения полезных целей, то делается с полнейшим рвением».

Когда же Дрентельн позволил себе, получив по почте прокламацию, сделать ироническое замечание о качестве бумаги, на которой она была напечатана, то в следующей посылке его ждал сюрприз. Очередная прокламация была специально для него напечатана на великолепной бумаге и надушена.

Однако не ублажать и занимать жандармских генералов была призвана землевольческая типография. Она обеспечивала необходимой литературой народнические поселения в деревне. А там у революционеров не все шло гладко. Оказалось, что одно дело – периодические пропагандистские наезды в деревню, и совсем другое – постоянное проживание среди крестьян. В. Фигнер вспоминала:

«В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей… я не знала, как и подступить к простому человеку».

Постепенно революционерам удалось сблизиться с крестьянами, но их ждали новые беды и трудности. Первое: пропагандистов «заедала» легальная работа, т.е. работа в соответствии с приобретенной специальностью. В. Фигнер, бывшая деревенским фельдшером, приняла в первый же месяц 800 больных, а в течение 10 месяцев – 5 тыс. человек. Кроме того, они с сестрой Евгенией открыли школу для 25 учеников. Работу по 10 – 12 часов в сутки не всегда выдерживали даже привычные к такому труду люди. Она не оставляла ни времени, ни сил для регулярной пропаганды.

Кроме того, завоевание революционерами доверия и поддержки крестьян возмущало власть имущих. По свидетельству Фигнер, «поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы». К защите привычного положения подключились священник, урядник, предводитель дворянства. Иными словами, многие землевольцы убеждаются, что при существующем полицейском гнете и политическом бесправии поселения в деревне – бесполезная трата времени и сил. Действительно, работа в деревне, все больше вырождавшаяся в легальную защиту интересов крестьян от притеснения местных властей, не содержала в себе ничего революционного. Недаром следствие, открыв землевольческие поселения, не обнаружило в них ничего противозаконного, кроме проживания народников по подложным паспортам.

«Мы уже видели ясно, – вспоминала В. Фигнер, – что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы… , не в силу преувеличенных надежд на силу и подготовку массы; нет и нет, – мы должны сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни, и все дело в отсутствии политической свободы».

Единственным реальным делом землевольцев в деревне стал «Чигиринский заговор» 1877 г., организованный Я. Стефановичем, Л. Дейчем и И. Бохановским. В течение 70-х гг. в Чигиринском уезде Киевской губернии проходили длительные, упорные волнения крестьян. Крестьяне, как обычно, твердо надеялись на помощь царя в их спорах с местными властями, и Стефанович решил построить на этой наивной вере все предприятие.

Отрекомендовавшись чигиринцам крестьянином, он сказал, что пойдет от их имени в Петербург, к царю. Получив согласие крестьян, Стефанович исчез, а через некоторое время возвратился обратно с «Высочайшей тайной грамотой» (отпечатанной в подпольной типографии).

«Мы повелеваем, – говорилось в ней, – оставить помещикам только усадьбы и такое же количество земли и леса, какое придется и всякому бывшему их крепостному… Непрестанная 20-летняя борьба наша за вас с дворянством убедила нас… что мы единолично не в силах помочь вашему горю и что только вы сами можете свергнуть с себя дворянское иго и освободиться от тяжких угнетений и непосильных поборов, если единодушно с оружием в руках восстанете против ненавистных вам врагов и завладеете всею землею… Всякий, кто готов положить жизнь свою за великое и святое крестьянское дело, обязан дать присягу на верность обществу „Тайной дружины“…»

За восемь месяцев существования в Чигиринском уезде «Тайной дружины» в ее члены вступило около 3 тыс. крестьян. Общество было раскрыто благодаря несдержанности и неопытности одного из его членов, который сначала стал во всеуслышание утверждать, что скоро крестьяне покончат с помещиками, а позже на допросе рассказал все, что ему было известно о «Тайной дружине». Авантюра Дейча, Стефановича и Бохановского вызвала бурю негодования среди землевольцев.

«Принцип стефановического плана, – писал С. Кравчинский, – обман народа, хотя бы для его же блага, и поддержание гнусной царской легенды, хотя бы и с революционными целями, – был безусловно отвергнут партией и не имел ни одного подражателя… Это была старая „самозванщина“, облеченная в новую канцелярскую форму».

Подложный царский манифест, обман народа – все это хитрость от бессилия, от разочарования в крестьянстве и в бакунинских лозунгах. Деревня вновь не оправдывала надежд народников.

Гораздо более перспективной, живой, боевитой выглядела работа землевольцев в городах. Неожиданными успехами радовала, прежде всего, пропаганда среди рабочих. Правда, землевольцы, как и их предшественники, не видели в рабочих самостоятельной силы. По воспоминаниям Г. Плеханова, народники проповедовали:

«Не социализм и даже не либерализм, а именно тот переделанный на русский лад бакунизм, который учил рабочих презирать „буржуазные“ политические права и „буржуазные“ политические свободы и ставил перед ними, в виде соблазнительного идеала, допотопные крестьянские учреждения».

Грамотные же рабочие в это время уже сами читали «Государственность и анархию», «Вперед!», «Землю и волю», «Общину». Их живо интересовал самый широкий круг вопросов: атеизм и история религии, политические и естественнонаучные проблемы, женский вопрос.

Основательность землевольцев сказалась и в организации пропаганды среди рабочих. «Рабочая группа» «Земли и воли» (4 – 5 человек) представляла собой интеллигентские кружки, которые и выходили на рабочих. Позже стали возникать кружки, состоявшие из одних рабочих.

Наивысшим успехом деятельности землевольцев в городе стали демонстрации и стачки рабочих Петербурга. 6 декабря 1876 г. у Казанского собора в столице собрались группы рабочих (около 200 человек) и учащейся молодежи. С речью к ним обратился Г. Плеханов. Когда раздались его первые слова, жандармы попытались протиснуться к оратору, но их к нему не пропустили. «Ребята, держись тесней, не пропускай полицию», – командовал один из руководителей рабочих Митрофанов. Когда Плеханов закончил свою речь словами: «Да здравствует социальная революция, да здравствует „Земля и воля“!» – Митрофанов сдернул с головы говорившего шапку и, чтобы скрыть его лицо, закутал голову башлыком. А перед демонстрантами развернулось красное знамя со словами «Земля и воля», которое держал 16-летний рабочий Яков Потапов.

Демонстранты двинулись к Невскому, но полиция, получив подкрепление из околоточных и городовых, стала хватать шедших в задних рядах. Кто-то крикнул: «Стой, наших берут», – и толпа бросилась отбивать задержанных. Подоспел новый отряд городовых и дворников. Началась рукопашная, в которой демонстрантам оставалось лишь отчаянно отбиваться. Особенно выделялся один высокий плечистый студент. Там, где он появлялся, защитникам порядка становилось туго. Позже он благополучно скрылся, и полицейские помнили только, что их тузил высокий сильный брюнет. Вместо него они схватили на Морской землевольца Боголюбова, который совсем не принимал участия в демонстрации.

Вторым крупным выступлением рабочих и землевольцев стали похороны погибших на патронном заводе. Люди погибли в результате вопиющего несоблюдения заводским начальством правил техники безопасности. В утро похорон хорошо вооруженная группа землевольцев во главе с В. Осинским подошла к патронному заводу, где собралась большая толпа рабочих. К землевольцам тут же присоединились члены заводского революционного кружка и С. Халтурин, работавший на соседнем предприятии.

Из заводского двора стали выносить гробы, началось шествие. До Смоленского кладбища все шло благополучно. Полиция спокойно сопровождала процессию. Однако стоило одному из рабочих начать речь над могилами погибших, как полиция засуетилась и попыталась добраться до оратора. В тот же момент толпа бросилась на жандармов, оттеснила их от могил и окружила кольцом. Так жандармы и простояли «арестованными» до конца похорон.

Широкий отзвук в стране вызвала стачка на Новой бумагопрядильне в марте 1878 г. Рабочих возмутило введение «новых правил», уменьшавших их заработную плату. Недавние выходцы из деревень, они свято верили в то, что «правила» – выдумка фабриканта и что городское начальство за них заступится. Не слушая предупреждений землевольцев, они посылали депутации к полицейскому приставу, градоначальнику – все оказалось напрасным. Вот тогда-то рабочие стали прислушиваться к словам революционеров. Правда, как вспоминал Плеханов, многие фабричные принимали землевольцев за «царских людей», которые тайно рассылаются «разузнать, нет ли где притеснения народу». От них ждали, что они напишут «хо-о-рошенькую бумажку» и царь облегчит положение рабочих. Тем временем начались аресты и среди фабричных, и среди революционеров. Последнее воспринималось стачечниками с особой болью.

Вскоре хозяева Новой бумагопрядильни пошли на грошовые уступки. Но рабочих сломили не они, а полицейские репрессии. Стачка, продолжавшаяся две недели, прекратилась. Но не прекратилось рабочее движение. Поздней осенью того же 1878 г. стачки разразились вновь на Новой бумагопрядильне, фабриках Шау, Мичри, Шапшал…

Сама жизнь, практика революционной борьбы давали землевольцам прекрасный материал для политической агитации. На живом примере можно было бы показать значение политических свобод, объяснить роль полиции, государственного аппарата. Но этой возможностью землевольцы не воспользовались. Для того чтобы осознать необходимость политической борьбы, революционерам не хватало малости, последней капли. Такой каплей стала деятельность дезорганизаторской группы «Земли и воли».

Здесь необходимо рассказать о ситуации, сложившейся к 1878 г. В то время, когда члены землевольческих поселений в народе – а они составляли основную массу организации – теряли веру в свои силы, надежду на возможность успешной пропаганды среди крестьян, горстка землевольцев, занимающихся дезорганизаторской работой, приковывала к себе внимание общества, причем не только России, но и Европы и всего мира. В самой дезорганизаторской деятельности землевольцев не было ничего необычного или специфически российского. Как любая организация, находящаяся в подполье, «Земля и воля» должна была защищаться от палачей, шпионов и провокаторов, угрожавших ее существованию и жизни ее членов. Однако в самодержавной России дезорганизаторы постепенно активизировались, их деятельность стала приобретать самостоятельное значение.

Она началась выстрелом Веры Засулич в петербургского градоначальника Трепова в начале 1878 г. Девушка, записавшись на прием к сановнику, выстрелом из пистолета тяжело ранила его в кабинете. Засулич была тут же схвачена. На следствии она объяснила свой поступок тем, что Трепов приказал высечь содержащегося в доме предварительного заключения Боголюбова лишь за то, что арестованный при встрече с градоначальником будто бы не снял шапки. Проведя незадолго до этого процесс «193-х», правительство не решилось на новый политический процесс. Дело Засулич передается суду присяжных и должно рассматриваться как обычное уголовное преступление.

31 марта 1878 г. вокруг здания суда собралась двухтысячная толпа молодежи и иной публики, не получившей входных билетов. В зале – знать, сановники, сияют генеральские погоны, звезды на мундирах. Среди публики военный министр Д.А. Милютин, государственный канцлер, последний лицеист пушкинского выпуска дипломат А.М. Горчаков и другие. После бледного, напыщенного выступления прокурора Касселя поднялся адвокат Александров. Его речь была вдохновенна, темпераментна, остра. Известный публицист Г. Градовский писал, вспоминая минуты суда:

«Со мной творится какая-то галлюцинация… Мне чудится, что это не ее, а меня, всех нас – общество – судят!»

Около семи часов вечера присяжные закончили совещание и передали свое решение председателю суда, замечательному русскому юристу А.Ф. Кони. Тот громко произнес: «Нет, не виновна». В зале началось столпотворение. Кричали: «Браво! Браво, присяжные!», «Да здравствует суд присяжных!», обнимали и поздравляли друг друга. Аплодировал оправдательному приговору даже государственный канцлер Горчаков. Огромная толпа, ожидавшая решения суда на улице, подняла на плечи защитника и Засулич и направилась по центральным улицам Петербурга. Полиция и конные жандармы набросились на демонстрантов, раздались выстрелы…

Приказ министра юстиции о новом аресте Засулич опоздал. Ее прятали на конспиративных квартирах, а вскоре нелегально переправили в Швейцарию. Приговор присяжных по делу Засулич вызвал шумные отклики в России и в Европе. Л. Толстой назвал его «провозвестником революции», И. Тургенев – «знамением времени…, взбудоражившим Европу». Действительно, как писали французские газеты, «в течение 48 часов Европа забыла о войне и мире…, чтобы заняться только Верой Засулич и ее удивительным процессом».

Впрочем, удивительное только начиналось. В период с марта 1878 г. по апрель 1879 г. последовали: убийство барона Б.Э. Гейкинга – шефа одесских жандармов; А.Г. Никонова – агента сыскной полиции; покушение на киевского прокурора М.М. Котляревского (ранен). 4 августа 1878 г. в центре Петербурга, средь белого дня, С.М. Кравчинский кинжалом заколол всероссийского шефа жандармов Н.В. Мезенцова. В феврале 1879 г. приведен в исполнение смертный приговор генерал-губернатору Харькова Д.Н. Кропоткину, затем – удачливому провокатору Н.В. Рейнштейну, которому удалось раскрыть и выдать полиции руководство «Северного союза русских рабочих». В марте того же года Л. Мирский, догнав верхом карету нового шефа жандармов А.Р. Дрентельна, стрелял в него через окно кареты, но промахнулся.

В апреле 1879 г. в Петербург приехал А.К. Соловьев с твердым намерением произвести покушение на императора. Его идея была неодобрительно встречена большинством землевольцев. Бурное обсуждение вопроса о цареубийстве в основном кружке «Земли и воли» закончилось компромиссом: организация отказалась поддерживать Соловьева, но разрешила отдельным своим членам оказать ему помощь.

2 апреля 1879 г. произошло покушение Соловьева на Александра II. Он успел выпустить по императору 4 – 5 пуль из пистолета, прострелив в нескольких местах «высочайшую» шинель. Александра II спасли как промахи Соловьева, так и то, что царь после первого выстрела побежал от покушавшегося по-военному, зигзагами. Соловьев был схвачен и по приговору суда повешен.

Революционеров не останавливали ни казни товарищей (Валериана Осинского, Дмитрия Лизогуба, Ивана Ковальского и других), ни арест руководящих деятелей «Земли и воли» (Ольги Натансон, Адриана Михайлова, Алексея Оболешева, Марии Каленкиной…). Благодаря усилиям Александра Михайлова центр общества был быстро восстановлен.

Дезорганизаторская борьба не ограничивалась казнями тех или иных правительственных чиновников и полицейских агентов. К 1878 г. она широко вошла в деятельность «Земли и воли». Вооруженное сопротивление жандармам при арестах стало для революционеров чуть ли не обязательным, а освобождение арестованных товарищей из тюрем достигло такого размаха, какого до этих пор не знала царская Россия. О наиболее дерзких побегах из тюрем становилось известно широким кругам населения не только России, но и Европы. Например, побег из киевской тюрьмы организаторов «Чигиринского заговора» Дейча, Стефановича и Бохановского, подготовленный В. Осинским и М. Фроленко. Последний поступил в эту тюрьму надзирателем, вошел в доверие к начальству и вывел товарищей на свободу.

Но главное заключалось в том, что революционерам становилась ясна бесперспективность пропагандистской работы в народе при существующем политическом режиме. Однако усиливающийся общий кризис «верхов» одновременно вселял в них надежду, что постоянным давлением на правительство удастся вырвать у него провозглашение политических свобод (свободу совести, слова, собраний), без которых невозможно вести успешную пропаганду народнических идей.

К весне 1879 г. разногласия между сторонниками традиционно народнической работы в деревне («деревенщиками») и «политиками», отстаивавшими необходимость перехода к политической борьбе, приняли настолько острый характер, что решено было созвать съезд «Земли и воли» для урегулирования этих разногласий.

Действительно, откладывать обсуждение вопроса о месте политической борьбы в деятельности революционеров было нельзя. Уже намерение Соловьева убить императора вызвало в среде землевольцев бурю. В.Н. Фигнер вспоминала:

«Возмущенный Попов воскликнул: „Если среди нас найдется Каракозов, то не явится ли новый Комиссаров[21], который не пожелает считаться с вашим решением?!“ На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший „в народ“, крикнул: „Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!“»