Рассказы ночной стражи

Взгляд прилип к этой руке. Взгляд не желал подниматься выше. Пришлось сделать над собой усилие. Вокруг шеи и головы покойника растеклась глянцево-бурая лужа. Кровь. Много крови. Горло человека было рассечено надвое: в плоти зияла чёрная расселина.

Лицо?

Лица у трупа не было. Тряпка, намотанная на голову мертвеца, ечастично размоталась, открывая взгляду серую морщинистую плоть.

— Каонай! — выдохнул Икэда.

— Да, — подтвердил старшина. — Это безликий.

И с облегчением перевёл дух.

Каонай — не человек. Таких убивать дозволено. Никакой ответственности перед законом, а главное, никакого фуккацу. Тем не менее, убивают каонай редко. Брезгуют. Да и зачем? Если что не так, всегда можно отходить безликого палкой или плетью. Пусть знает своё место, выкидыш кармы! Ещё руки об такого марать…

Кто-то не побрезговал? Его дело. В любом случае, убийство каонай — не преступление. Ничего не произошло, обход вскоре продолжится.

— Что делать будем, Хидео-сан?

— Сейчас я напишу записку. Нет, две записки.

Хидео подышал на озябшие руки, полез в сумку, где хранил письменные принадлежности. У старшины караула они всегда должны быть при себе.

— Кому? — удивился Икэда.

— Для начала, в службу Карпа-и-Дракона.

— Зачем, Хидео-сан?

Старшина не ответил, занятый письмом. Зимняя, она же «походная» тушь более густая. Её замешивают на масле с добавлением желе из водорослей, чтобы не замерзала. Писать такой тушью сложнее, чем обычной летней. Тут не до разговоров.

Закончив, Хидео помахал записками в воздухе, а когда тушь застыла, вручил листки сослуживцам.

— Эту оставить при теле.

— Для кого?!

— Для уборщиков трупов.

— Они же неграмотные!

— Отнесут своему старосте, он прочтёт. Я написал, чтобы тело не сжигали до часа Лошади[3].

Не скрывая раздражения, Нисимура переводил взгляд с записки на труп и обратно. О брезгливости Нисимуры в страже ходили легенды. Наконец он поставил фонарь на снег и присел на корточки рядом с телом — так, чтобы ни в коем случае не коснуться мертвеца или, того хуже, не замараться в натёкшей вокруг крови. Записку, сложенную вдвое, Нисимура ухитрился вставить меж скрюченных пальцев покойника, не дотронувшись до них. Листок накрепко застрял в мёртвых пальцах. Порывы ветра, налетая с моря, трепали его, но вырвать не могли. С тёмного неба продолжали сыпаться снежинки, колкие и сухие.

Не размокнет, решил Хидео.

— Вторую записку на обратном пути отдадим страже у входа в правительственный квартал. Икэда-сан, займитесь. Скажите, пусть передадут чиновнику Карпа-и-Дракона.

— Какому?

— Любому. Первому, кого увидят с утра.

— Слушаюсь, Хидео-сан!

Икэда был рад, как дитя, что ему досталась вторая записка. Оскверниться прикосновением к мертвецу? Лучше вспороть себе живот! Да, ему придётся дать изрядный крюк, возвращаясь домой с дежурства, но это лучше, чем иметь дело с дохлым каонай!

Что во второй записке, а главное, при чём тут служба Карпа-и-Дракона, Икэда не спросил. С какой стати достойному стражнику интересоваться чем-то, касающимся безликой падали? Вот ещё!

От трупа к портовым складам уходила цепочка следов. Хидео пригляделся. Следы были от деревянных гэта: короткие парные полоски, стежки чёрных ниток на белом покрывале. Десять шагов, одиннадцать. На двенадцатом шагу убийца остановился, прямо в снегу вывел иероглифы; наверное, палкой.

Пали на землю Белые слёзы неба. Скрип под ногами.

Хидео махнул рукой:

— Идём. Здесь больше делать нечего.

К складам они не пошли. Там есть свои сторожа, это их территория. Да и зачем? Убийца каонай — не преступник. Не вор, не контрабандист, не мошенник. Может, это один из складских сторожей. Убил, вернулся на свой пост и продолжил нести службу.

Ветер стих, едва ночная стража отдалилась от моря.

2. «Скажут, ваш мертвец или не ваш»

Холодно.

Проснуться зимой — худшее из зол.

«Зимою — раннее утро, — повторял настоятель Иссэн, цитируя записки какой-то придворной дамы. Имелось в виду, что раннее зимнее утро достойно всяческих восторгов. — Свежий снег, нечего и говорить, прекрасен. Белый-белый иней тоже».

Я удивлялся. Спрашивал у старика, в своём ли уме восхищённая дама. Иссэн пожимал плечами. Отвечал, что не знает, поскольку дама скончалась давным-давно. Замёрзла, уверяю вас. Окоченела во дворце, испытывая тонкие чувства. Свежий снег прекрасен, надо же! В моей комнате окон нет, но я чую спиной и ягодицами, что двор замело. Снег подступил к стенам, обложил сугробами доски и камень. Пушистые шапки висят на деревьях.

Бр-р-р! Едва пошевелюсь, кожу стягивает узлами даже под одеялом.

— Но чудесно и морозное утро без снега, — бормочу я синими губами. Восторг дамы въелся в память намертво, помню до последнего слова. — Торопливо зажигают огонь, вносят пылающие угли — так и чувствуешь зиму…

Никто не зажигает, никто не вносит. Так и чувствую зиму!

— К полудню холод отпускает…

Ну да, конечно. До полудня ещё дожить надо.

— И огонь в круглой жаровне гаснет под слоем пепла, вот что плохо!

Тут мы с дамой единодушны. Вот что плохо! Дом наш отапливается одним-единственным очагом в комнате родителей, ко мне его тепло если и добирается, то лишь в моём воображении. Дрова жечь нельзя, угорим, приходится жечь древесный уголь, а он дорог. Матушка с отцом, когда он не в патруле, спят, прижавшись друг к другу. Мне прижиматься не к кому, у нас даже кошки нет. Раньше я ставил в ногах переносную жаровню, только сплю я беспокойно. Как-то опрокинул, чуть дом не спалил. Теперь с вечера нагреваю камень в очаге, заворачиваю в старое одеяло, кладу себе под бочок.

Жаль, остывает быстро.

Хорошо сёгуну! У него, болтают, даже в уборной два очага с крышками из металла. Почему два? Так ведь и кабинок две, для большой и малой нужды. Стану сёгуном, поставлю третий очаг. И третью кабинку. Зачем? Прятаться, чтобы просители не докучали.

— Никогда не думала, что буду спать с женщиной…

Это не я. Это матушка. Отец вернулся из патруля, зашёл в спальню. Я слышу матушкин голос, он звучит глухо, но вполне отчётливо.

— Я тоже, — отвечает отец.

Я знаю, о чём они. Я не хочу об этом думать. Отец есть отец, у него даже грамота есть. Мало ли, кто когда был бабушкой? Если грамота, значит, отец. И мама от него беременна, уже не скроешь. Живот тыквой торчит. Будет у меня весной братец или сестра.

И кошку заведу, греться.

Сбрасываю одеяло, еле сдерживаясь, чтобы не завизжать. Сажусь рывком, тянусь за ватной накидкой. Сплю я одетым, только всё равно не спасает. Ладно, пойду на двор, разгоню кровь.

У колодца умывался отец. Голый до пояса, слово чести! Склонился над лоханью, фыркает, плещет водой в лицо. Хорошо, что у нас есть свой колодец. Иначе пришлось бы идти к общему, за три дома от нашего. Там с утра толкотня: моются, полощут рот, хозяйки сплетничают, тащат вёдра с водой. Зазеваешься, обольют на ходу.

Вода во второй лохани, стоявшей рядом с отцом, взялась льдом. Я ударил кулаком, лёд брызнул во все стороны. Раздеться, как отец? Нет уж, дураков нет. Осторожно смачивая ладони, я протёр щёки, лоб, нос. И заорал, как резаный, потому что отец набрал полные пригоршни воды…

Короче, вы поняли, что он сделал. Всю мою сыновнюю почтительность как ветром сдуло. Так бы и врезал по шее! Хорошо, что у калитки закричали:

— А кому каши? Вкусной бобовой каши?

Это разносчик Фумико. Его и видеть не надо, по запаху узнаёшь. Перебродившая каша из бобов пахнет так, что за десять шагов в нос шибает.

— Возьми каши, — велел отец. — И бобового отвара.

И бросил в спину, когда я кинулся к калитке:

— Мать рис варить будет. Принеси сухой растопки.

— Соленья остались? — крикнул я в ответ, расплачиваясь с Фумико.

— Остались, не надо.

— Или взять? Про запас?

— Не надо.

— Тёртой редьки?

— Хватит! Мы что, княжеского рода?

И добавил громко, чтобы услышал и я, и разносчик:

— Для человека низкого ранга является большой ошибкой иметь жену и детей…

Цитата, наверное. Мудрость древних. Не мог же он так думать, в самом деле! Он хоть и отец, а всё-таки бабушка.

Когда я отнёс еду в дом и снабдил матушку растопкой, отец всё ещё стоял у колодца. Меня ждёт, понял я. Хочет поговорить с глазу на глаз.

— Безликого убили, — без обиняков сообщил он, хмурясь. — Сегодня ночью.

Я похолодел. Да, зимой похолодел, на морозе. Чуть в ледышку не обратился.

— Мигеру?!

— Цел твой Мигеру, в сарае сидит. Мог бы, кстати, дров нарубить, раз слуга. Другой безликий, чужой. Мы во время обхода на труп наткнулись. Я Икэду в правительственный квартал отправил, с запиской для вашей службы. Просил выяснить, а дальше как получится.

— Что выяснить? Что получится?

Отпустило. Ф-фух, не Мигеру. До остальных каонай мне дела не было.

— Скажут, ваш мертвец или не ваш.

— В смысле?

— Не из кандидатов ли в слуги?

— А-а… Я сам выясню.

Выяснять не понадобилось. Когда после завтрака я вышел из дому, у забора уже приплясывал мальчишка-посыльный. В записке, которую он принёс, секретарь Окада уведомлял моего отца, что убитый каонай не имеет отношения к службе Карпа-и-Дракона.

3. «Да, младший господин!»

— Ваш слуга делает успехи.

Старший писец Шиничи был в хорошем настроении. Когда такое случалось, он всегда подшучивал над Мигеру — я это давно заметил.

— Рад слышать, Шиничи-сан. И каковы они, позвольте узнать?

В кладовке, куда Мигеру отправился за жаровней и запасом угля, воцарилась тишина. Похоже, каонай навострил уши.

— Успехи? О, они потрясают воображение! Он уже пишет быстрее ползущей улитки! Уверен, скоро его варварское перо сможет догнать черепаху. Кстати, ошибок он теперь делает не больше, чем Хитроумный Морио.

Все засмеялись. Я тоже рассмеялся за компанию, хотя понятия не имел, кто этот Хитроумный Морио. Писцы поминали его не впервые, при этом они всякий раз веселились от души. А я стеснялся спросить, о ком речь, и чем этот Морио знаменит.

Подозреваю, тем, что дурак редкостный.

— Вы слишком добры к моему слуге, Шиничи-сан. Вот бы устроить состязания в каллиграфии между ним и Хитроумным Морио…

Мои слова потонули в дружном хохоте.

— Состязания! — стонал от смеха молодой Макото.

— В кха-кха-кхалиграфии! — толстяк Ринджи аж закашлялся.

— С Хитроумным Морио!

— Эту шутку надо запомнить!

— Да вы острослов, Рэйден-сан!

— Весельчак!