Рассказы ночной стражи

Генри Лайон Олди

Рассказы ночной стражи

«Великая радость — родиться среди людей. Тело наше слабо, но разве мы предпочли бы звериное? Дом беден, но жилью голодных духов он, уж верно, не уступает! Сердцу горько оттого, что оно тоскует, но со страданиями в аду это не сравнить. Поэтому есть чему радоваться — что родились среди людей».

Гэнсин, «Проповедь в Ёкава»

Пролог

Небо горело над монахом.

Я умираю, понял он. Небо горит, но я больше не вижу в нём пожара, сожравшего мой монастырь. Просто закат, солнце садится за гору. Да, я умру не сегодня. Это утешение?

Вряд ли.

О, храм Изначального Обета, великий Хонган-дзи в Исияма! Злосчастный Хонган-дзи! Счастливый Хонган-дзи, бессмертная птица фушичо[1], восставшая из пепла! Никогда больше я не увижу тебя. И это, вне сомнений, утешение. Я запомню тебя, моя обитель, такой, какой ты была в счастливые годы.

— Западный храм, — сказал демон. Трубка в его руке дымилась. — Прекрасное место, строительство уже завершается. Весной в Западный Хонган-дзи войдёт новый настоятель, и это будете вы, святой Кэннё.

— Это буду не я, — ответил монах.

— Почему же? Вам не нравится место? Только скажите, и я построю ещё один Хонган-дзи. Если первый мы назвали Западным, второй мы назовём Восточным.

— Ваше великодушие может соперничать только с вашей щедростью. Мне нравится место, выбранное вами. Я восхищён искусством строителей. Моя признательность безгранична.

— Вы по-прежнему питаете вражду ко мне? Не хотите принять подарок? Десять лет — долгий срок, мне казалось, что наша вражда иссякла.

— В моём сердце нет вражды. Всё очень просто, Нобунага-сан. Не ищите сложных причин там, где есть простые. К тому времени, как храм будет завершён, я покину вас. Мертвецы не принимают даров, отказ мёртвого — не оскорбление. Но мой дух возрадуется, когда в Западном Хонган-дзи воссядет новый настоятель.

— Вы, святой Кэннё, до сих пор зовёте меня демоном. Не вслух, нет! Я читаю это в блеске ваших глаз, движении ваших губ. Ведь так?

Князь Ода Нобунага улыбнулся. Лицо его было лицом Акэти Мицухидэ, предателя и убийцы, чьё тело князь носил с момента своей гибели в храме Хонно. Улыбка осталась прежняя, из прошлой жизни. Эта улыбка заставляла трепетать друзей и содрогаться врагов. Сейчас, когда Нобунага обрёл титул сёгуна, всякий падал ниц, завидев лишь тень улыбки военного диктатора Чистой Земли.

Всякий, да. Но только не монах, над которым горели небеса.

— Это так.

Чай остыл, но Кэннё сделал глоток. Горло саднило, вчера монах простудился во время медитации. Никогда раньше болезнь не смела приблизиться к Кэннё, когда он медитировал. Всё однажды происходит впервые: и жизнь, и смерть.

— Вы правы, я зову вас Демоном-повелителем Шестого неба. Я зову вас так в память о великих годах. Я сам дал вам это имя, мне оно ближе всего.

Демон взял свою чашку. Чайный набор был сделан из пористой, грубо обожжённой глины безымянным мастером, рождённым в Кути. На чайнике, если не вглядываться, можно было разобрать контур горы с белой вершиной. Стоило всмотреться пристальней, и гора исчезала, превращаясь в бессмысленный набор чёрточек и выпуклостей. Люди полагали, что это Фудзияма. Монах знал: это Акаяма, Красная гора, где ему явился будда Амида; знал это и демон.

Случайный человек отдал бы чашки с чайником слугам, побрезговав грубостью работы. Знаток отдал бы за этот набор годовое жалованье самурая среднего ранга.

— Мне тоже, — демон рассмеялся. Лицо его сейчас походило на боевую маску. — Представляете? Это имя напоминает мне о молодости. Проклятый Акэти! Ему стоило убить меня пораньше. Нет, тело пришлось мне впору, жаловаться было бы неприлично. Хорошее, крепкое тело, закалённое в походах. Но он украл у меня шесть лет жизни! Моему духу пятьдесят восемь лет, а телу шестьдесят четыре. Вам знакома эта песня?

Князь вернул чашку на поднос. Пальцы Нобунаги задвигались, отбивая ритм, словно воздух превратился в барабан.

— Человеку суждено Жить под небом лишь полвека, Наш бренный мир — сон…

Монах поднял взгляд к пламени заката. Подхватил, стараясь не закашляться:

— Наш бренный мир — сон, Напрасный обман, Жизнь даётся нам один раз, Весь мир подвластен смерти…

Они сидели на склоне, под открытым небом. Настоящие холода ещё не наступили, но трава пожухла. Выше росли сосны, скрученные в замысловатые узлы, и молодые клёны. В соснах, не желая мешать беседе, прятались телохранители: те, кто пришёл с Кэннё, и те, кто явился с князем. Их было легко различить: молодые самураи охраняли жизнь сёгуна, старики сопровождали монаха. Кэннё не менял телохранителей с того дня, когда впервые увидел будду Амиду. Зачем? Кто поднимет руку на святого бодисаттву[2], чьим молитвам внимает будда? Да и вообще, кому взбредёт в голову покушаться на обитателя Чистой Земли, зная, что убитый воскреснет в убийце? Собственно, в молодости и боевом умении княжеских самураев тоже было мало проку. Так, дань высокому положению.

Телохранители Кэннё присутствовали при явлении будды. Если монаху временами казалось, что он видел сон, а может, сошёл с ума, один взгляд на охрану — на старость, утратившую смысл существования — да, этот взгляд возвращал его в реальный мир.

— Моему духу сорок девять лет, — сказал монах, закончив песню. — Моему телу сорок девять лет. Человеку суждено жить под небом лишь полвека. Я — живое подтверждение этих стихов, Нобунага-сан. Я скоро умру, можете в этом не сомневаться. Вы же проживёте ещё немало лет.

— Сколько? — быстро спросил демон.

— Не знаю.

— Не знаете или не скажете?

— Не скажу. Могу лишь дать совет: не задерживайтесь с объявлением наследника. Ещё лучше, если вы передадите титул сёгуна до конца года. Ваш сын, молодой господин Нобукацу, вполне способен принять бремя правления. Нобунага-сан, вы проживёте достаточно, чтобы поддержать его на первых порах мудростью и опытом. После вас рядом с ним останутся смелые полководцы и мудрые советники. Это всё, что я открою вам.

— Прекрасное время, — ответил демон, любуясь клёнами.

— Вы правы, — согласился Кэннё.

Ещё вчера жёлтые, листья клёнов стремительно краснели, тронутые зябким северным ветром. Некоторое время монах и князь молчали, отдавая дань традиции момидзи-гари — охоте за кленовыми листьями. Наслаждение от прекрасного зрелища усиливалось тем, что между клёнами тут и там росли высокие рябины, чьи листья тоже были жёлтого и красного цвета.

— Западный Хонган-дзи, — демон взмахнул рукой, словно указывая направление. — Люди будут приходить к новому храму, чтобы взглянуть на осенние клёны. Впрочем, я больше люблю проводить это время года в ущелье Сандан. Зарево из листьев бушует на фоне пяти водопадов, напоминая мне эпоху великих битв. Листва плывёт по течению, окрашивает реку кровью. Вам известно, что один из водопадов Сандана зовётся Вратами Дракона?

Монах кивнул.

— Если вы и впрямь решили умереть, святой Кэннё, я поставлю настоятелем Хонган-дзи вашего сына. Какого из двух?

— Младшего, — без колебаний ответил монах. — Хочу вас предупредить, Нобунага-сан, что старший не уступит без сопротивления. Полагаю, он захватит место настоятеля, даже если в завещании я укажу младшего. Понадобится ваше вмешательство — ваше или вашего наследника.

— Можете не сомневаться, почтенный бодисаттва. Я исполню вашу волю в точности. Настоятелем Западного Хонган-дзи станет тот, кого вы назвали мне. Как мне поступить со старшим сыном?

— Водопад, — монах откинулся на подушки. Спина болела, сидеть было тяжело. — Врата Дракона, да?

Смех демона был ему ответом.

— От вас ничего не скроешь, святой Кэннё. Да, я учредил службу Карпа-и-Дракона. Её обязанностью будут дела, связанные с подтверждением фуккацу. Также дознаватели и архивариусы займутся разбирательствами по поводу случаев, заслуживающих особого внимания. Вы видите своего старшего сына во главе этой службы?

— Благодарю вас, Нобунага-сан. Ваша проницательность выше любых похвал.

— Моя проницательность ничто перед вашим прозрением. Люди станут приходить на вашу могилу, возжигать благовония и просить вас снизойти к их просьбам.

— Нет, не станут. Я умру здесь, в Акаяме, мой прах развеют над морем. Только настоятель храма Вакаикуса и его преемники будут знать об этом, да ещё вы. В алтаре поставят табличку с моим детским именем Кóса. Вряд ли она кого-нибудь заинтересует. Если хотите, сделайте мне ложную могилу в Западном Хонган-дзи. Пусть люди приходят, пусть просят. Мне всё равно, мой дух не услышит их просьб. Я хочу покоя, Нобунага-сан. Я знаю, что покой — иллюзия, и всё равно хочу. Надеюсь, вы простите мне эту слабость. Вы победили, демон-повелитель. Вы разбили врагов и меня в том числе, вы основали сёгунат и династию. Я ничем не могу вам помешать, не могу и не имею такого желания.

Кэннё наклонился вперёд, борясь с болью в спине:

— Это ли не победа? Я признаю своё поражение.

— Вы победили, бодисаттва, — после долгого молчания ответил демон. — Я умер и воскрес в новом теле. Это случилось благодаря дару будды, который был ниспослан вам, не мне. Войны прекратились, убийства прекращаются, и это ваша заслуга. Это ли не победа? Я признаю своё поражение.

— Если мы оба победили, — спросил монах, — откуда взяться поражению?

Князь взял пустую чашку, повертел в руках.

— Вот мы сидим с вами, демон и бодисаттва, — казалось, весь мир сошёлся для Оды Нобунаги в этой чашке. — Я вынужден быть демоном, преисполненным силы и гнева. Таково моё положение и обязанности. Вы вынуждены быть бодисаттвой, источником милосердия и сострадания. Таково ваше положение и обязанности.

— Кто же нас вынудил к этому?

— Мы сами, кто ещё? Я не знаю никого сильнее нас самих.

* * *

Каждую последующую осень, в те дни, когда листва клёнов из жёлтой делается красной, князь Ода приезжал в Акаяму. С малой свитой он шёл в храм Вакаикуса, садился у алтаря, где для него заранее выставляли табличку с поминальным именем Кóса, и молчал. Намолчавшись вдоволь, бывший сёгун отправлялся туда, где росли сосны, скрученные в узлы, и рябины с двуцветными кронами. Там он пил чай в одиночестве.

— Если мы оба победили, — спрашивал Ода Нобунага, глядя в небо, — откуда взяться поражению?

И отвечал сам себе:

— Да откуда угодно!

Таких поездок ему выпало шесть.

Повесть о стальных мечах и горячих сердцах

В каждом человеке живёт зверь. Хищный, беспощадный, далёкий от милосердия. Он будет убивать, если голоден, ибо всё есть пища. В каждом человеке живёт будда. Он оправдает этого зверя, что бы тот ни совершил, ибо всё есть иллюзия. В каждом человеке живёт судья. Он осудит этого зверя на казнь и муки, если увидит его в другом человеке, ибо всё есть преступление, кроме совершённого нами.

Эти трое снятся мне по ночам.

«Записки на облаках» Содзю Иссэн из храма Вакаикуса.

Глава первая

Мертвец, демон и я

1. «Белые слёзы неба»

Редкие снежинки кружились в ночи. Снежинки? Гейши, танцующие перед знатными клиентами. Морозный воздух был прозрачен до звона. Повсюду сверкали искры, дети ущербной луны. На углу Оониси, Большой Западной улицы, и безымянного проулка, стиснутого с обеих сторон глухими заборами, старшина караула Торюмон Хидео задержался, желая полюбоваться изысканным зрелищем. В свете фонаря, что нёс стражник Нисимура, возглавлявший караул, снежинки смотрелись иначе. Казалось, масло, горящее в фонаре, вытапливает из них всё очарование.

Лисий хвост отсвета, заметавший путь стражников на снегу, втянулся за угол. Стих мерный скрип удаляющихся шагов.

— Хидео-сан?

— Иду.

Старшина испытал лёгкий укол раздражения и нахмурился, досадуя на самого себя. Это служба. Обязанность патруля — ночной обход квартала. Негоже командиру отвлекаться на всякие глупости, теряя из виду подчинённых. Икэда его окликнул? Икэда прав. А он, Хидео, неправ и раздражение его недостойное.

Вывернув из-за угла, он поднял ладонь, защищая глаза от света.

— Что-то заметили?

— Нет, ничего.

— Идём дальше.

Проулок был узкий — едва-едва двоим разминуться. Протискиваться вперёд старшина не стал. Первым, как и раньше, топал Нисимура Керо с фонарём, за ним — Икэда Наоки; Хидео — замыкающий. Холод покусывал нос и щёки, вынуждая кровь приливать к лицу. Холод — и стыд, который преследовал Хидео уже больше месяца. Да, в том, что произошло, нет его вины. Иди речь только о нём, новое назначение его бы нисколько не смутило. Но при чём здесь товарищи по службе?

Конечно, господину Хасимото виднее. На то он и начальник городской стражи.

Переговоры между сенсеем Ясухиро и господином Хасимото успешно завершились в конце осени. Если быть точным, почти завершились. Разумеется, Хидео делал вид, что знать не знает о регулярных встречах двух уважаемых людей, а если и слышал что-то краем уха, то его совершенно не интересуют досужие слухи. Он даже убедил в этом самого себя. Но последняя встреча, которая должна была подвести итог переговорам, долгим и деликатным…

Она не состоялась.

Ясухиро Кэзуо на неё не явился, что было совсем не в духе сенсея. Господин Хасимото проявил достойную всяческого уважения выдержку, ожидая, когда глава школы, принеся подобающие извинения, назначит новую встречу. Извинения от имени отца в итоге принёс сын сенсея Цуиёши — похоже, молодой мастер сделал это по собственной инициативе, желая сохранить отцу лицо.

Новую встречу сенсей не назначил.

Ясухиро-старшего как подменили. Внук Хидео… то есть, сын рассказывал… Старшина сморщился от досады. За прошедшие шесть месяцев он приучился думать о себе как о мужчине. О жене он тоже теперь думал правильно, тем более, что для этого имелось обстоятельство, весьма способствующее верному ходу мыслей. А вот с Рэйденом путался, называя парня то сыном, то внуком.

Не вслух, конечно. За своим языком старшина караула следил с особой тщательностью.

Короче, что бы ни происходило с Ясухиро-старшим, господин Хасимото устал ждать. Он принял решение и перевёл Торюмона Хидео с заставы на Северном тракте в ночную городскую стражу: патрулировать квартал, примыкающий к порту, через две ночи на третью.

С одной стороны, это был тонкий намёк сенсею, если тот одумается. Неужели вы, Ясухиро-сан, так мало цените человека, которого хотели заполучить в своё додзё? Вот, полюбуйтесь, к чему привела ваша необязательность! Бить ноги по ночам в портовых закоулках — это вам не досмотр путников на тракте. С другой стороны, начальник сохранил за Хидео прежнюю должность и жалованье. Это был знак старшине: лично вы, Хидео-сан, ничем передо мной не провинились. И наконец, новый распорядок дежурств позволял с лёгкостью совмещать службу и занятия в додзё семьи Ясухиро, если переговоры двух высоких сторон в итоге завершатся к общему удовольствию.

Мудрость господина Хасимото смущала старшину караула лишь одним. Вместе с ним в ночную стражу перевели и его сослуживцев по заставе. Да, с сохранением должности, жалованья и выслуги. Но, как уже говорилось, бить ноги по темноте…

Хидео чувствовал себя виноватым. Понимание, что он не в силах повлиять ни на поведение сенсея Ясухиро, ни на решение господина Хасимото, утешало слабо. Слабо? Совсем оно не утешало.

* * *

Проулок вывел их к причалам.

Тихо, пусто. Стылое море отблёскивает лунным серебром. У пристани качаются на пологой зыби пришвартованные лодки. Шелест волн подчёркивает безмолвие зимней ночи, объявшее мир. Снег тонким слоем припорошил причалы. На девственной белизне тёмная груда тряпья выглядит особенным уродством.

Почему снег не присыпал эту кучу? Не потому ли, что она появилась здесь совсем недавно?

— За мной!

Хидео решительно направился к подозрительному тряпью. И остановился, не дойдя до цели пары шагов. Сопевший над ухом Нисимура поднял фонарь повыше. В рыжеватом свете груда обрела очертания человеческого тела. Налетел порыв ветра, пламя в фонаре дрогнуло. Хидео на миг почудилось: человек, распростёртый на снегу, шевельнулся.

Нет, показалось.

Грубый балахон подпоясан разлохмаченной верёвкой. Раскинутые в стороны ноги обмотаны грязными лохмотьями. На одной — ветхая сандалия из соломы. Вторая сандалия валяется рядом. Левая рука безвольно откинута в сторону. Правая вцепилась в балахон на груди, под самой шеей. Пальцы судорожно скрючены.