Помоги проекту - поделись книгой:
А Мария шла в двух шагах позади него и, сгорая от стыда, ругалась: «Да замолчи ты, старый дурак! Люди слышат!»
В такой маленькой деревушке, как Нима, подобное событие не могло пройти незамеченным: женщина, и вдруг — заведующая! Волновал людей не столько сам клуб, который мог быть, а мог и не быть, сколько этот невиданный случай: необразованная крестьянка, в домотканой юбке и платке на белокурых, заплетенных в косы волосах, с большими шершавыми ладонями, и на вот тебе — заведующая клубом! Читаешь такое в газетах и пожимаешь плечами: бывает, а сам не видал, не знаю. А вот теперь крестьянка-заведующая у всех перед глазами. До вчерашнего дня все говорили ей: «Эй, Ана, что поделываешь?» А теперь как к ней обращаться? Госпожа заведующая? Но ведь она такая же крестьянка, как и они. Ана, ты? Нельзя, все-таки заведующая. А самое главное: кем же она командовать будет, раз заведующая? Вопрос этот не давал покоя женщинам, и особенно тем, которые считали, что язык дарован им природой не для того, чтобы сохнуть без дела, и которых народ по этой причине прозвал трещотками.
Когда Ану встречали на улице или, проходя мимо дома, видели хлопочущей во дворе, ей кричали тонкими голосами, растягивая слова: «Добрый день» или «Добрый вечер», — никак не называя ее, затем быстро добавляли вполголоса: «Что слышно? Как дела?» — ловко избегая «ты» или «вы». Ана отвечала, как обычно, спокойно и ласково, и тогда женщины, словно невзначай, громко и равнодушно задавали еще один вопрос, не спуская острых глаз с загорелого лица Аны: «А Петря как поживает?» Женщины знали, что Петре не по душе назначение жены заведующей. От Аны это не могло ускользнуть; природная женская проницательность обостряется в затруднительных положениях. И она дружелюбно отвечала: «Хорошо! Работает, как все мужики…»
В бесконечных разговорах, которые велись через плетень или у колодца, женщины слово за словом разбирали все, что говорила Ана. Что же это такое: работает, как все мужики?! Значит, мужики работают, а женщины заведуют? Гордячка! — решили они.
Беспокойство женщин возбуждало и мужчин. Они удивлялись, пожалуй, даже больше, чем женщины, но остерегались обнаруживать это. Подумаешь, какая важность, говорили они. Ведь не полями она заведует, не лесами, не деревней. Тут бы ей, бабе, не выдюжить. Она над клубом хозяйка. А в песнях да танцах и женщины понимают. А Ана к тому же красиво поет и пляшет хорошо. Так что уж тут удивительного? Однако про себя они считали, что мужчина даже и для клуба бы подошел.
Ана понимала, почему переменилось отношение к ней, догадывалась, что странные взгляды, вопросы с подковырками и даже то, что здороваются с ней не как обычно, — все это из-за того, что ее назначили заведующей клубом. И если бы не Хурдубецы и Макавей, она бы чувствовала себя более одинокой, чем в лесу.
А когда однажды Саву Макавей, проходя мимо и завидев ее во дворе, крикнул: «Как с клубом-то дела, соседка? Вот была бы людям радость», Ана уже не сомневалась, что народ не забыл о клубе. Ане нечего было ответить. Она покраснела и только молча теребила фартук.
— Обязательно надо сделать, уж больно хорошо придумано, — добавил Макавей и пошел своей дорогой.
Ана разозлилась. «Сделай, сделай! А кто будет делать? Все только твердят: сделай, сделай, и никто ни разу не пришел помочь хоть бы советом».
Дни бежали один за другим. А она все ждала, что кто-то придет укорять ее или скажет: «Знаешь, Ана, надо то-то и то-то…» — и мучилась этим ожиданием.
Еще с детства она привыкла к определенным житейским правилам. Ее мать, да будет земля ей пухом, не упускала ни одного случая, чтобы не наставить ее: «Руки тебе, работать даны, а не наряжаться… Семь раз отмерь, один отрежь… Не запевай, пока не попросят… Твой дом для тебя свят, но уважай и чужой! Будь чиста, как цветок… Муж, которого тебе судил господь, отец тебе, и мать, и брат, та́к ты с ним себя и веди… Учись у людей только добру, а зло злым оставь…»
Однако старые обычаи теперь уже не годились. Нужны были другие правила, не те, что были приняты в доме ее родителей, не те, что она усвоила мало-помалу от матери и от других людей. Прежде ей говорили: Ана, это — вот так, а то — вот этак… И ей оставалось только пошире открывать глаза и уши, а потом делать, что ей было сказано. И теперь в своем собственном доме, когда разбивался горшок или пригорал обед, она никого не боялась. Это был ее грех. Она ругала себя косорукой, и никому больше до этого дела не было. Сморщит Петря нос, она поцелует его — и опять все мирно. Но, став заведующей клубом, она узнала тревогу, какой раньше никогда не испытывала. Она не сделала ничего плохого, никому не причинила зла — так ей казалось. Но все же время от времени ее пробирала дрожь: вот вызовут и перед собранием утемистов потребуют дать отчет, что она сделала. Она ответит: «Ничего…» — и тогда… Она будто наяву видела, как секретарь организации Тодераш щурит глаза и говорит басом: «То-то и оно, в этом-то вся и беда, что ничего не сделано». Здесь мысли Аны прерывались. От стыда она готова была сквозь землю провалиться.
Так проходили дни Аны, нанизываясь один за другим, словно бусы, и каждая бусинка таила в себе острый шип. А по вечерам, когда возвращался Петря, она должна была смеяться и петь, чтобы он не разгадал ее думы.
III
Установилась ясная погода. Земля подсохла, и люди выехали пахать. Солнце ласкало землю теплыми золотистыми лучами. На поля, с которых убрали кукурузу, ребятишки выгоняли скот — пощипать последнюю травку.
На окне у Аны расцвела герань, и свежие розовые лепестки пробудили в ее сердце чувство, похожее на радость. Она начала напевать старую венгерскую песню, которой научилась у своей подруги. В песне говорилось о длинной деревенской улице, где на каждом окне цветет цветок и только на окошке влюбленной девушки цветок завял еще летом. Ана вздохнула от жалости к бедной влюбленной и вышла во двор накормить птицу. Ее встретило ласковое, окутанное легкой дымкой солнце и тот непередаваемый аромат осени, в котором смешались запахи волглой от долгих дождей соломы, и опавших листьев, и дыма от сжигаемого по садам бурьяна, и запах глины с навозом от свежеобмазанных завалинок.
— Цып, цып, цып… — звала Ана кур и уток. Она прыснула со смеху, увидев, как гордо кружится среди кур петух, издавая призывные клики и оделяя каждую зернышком. «Ишь какой важный, будто дьякон!» — подумала она, рассмеялась еще громче и затихла, сделавшись даже чересчур серьезной. Веселье не шло ей на ум, и если иногда и хотелось запеть, то уже через минуту она готова была заплакать.
Она вышла в сад и стала разбрасывать золу от сожженного бурьяна. Поработав от силы полчаса, она бросила лопату на землю и принялась, точно какая-нибудь глупая девчонка, трясти грушу, которая так согнулась, что казалось, вот-вот сломается. Ане стало жалко деревцо. Она оставила его и направилась во двор. Вспомнив о лопате, брошенной на гряде, вернулась за ней, отнесла лопату в чулан и поставила на место.
Чем вот так время терять, лучше бы ей сегодня с утра отправиться с Петрей в Кэрпиниш. Там яблоки перекладывают соломой и упаковывают в ящики, прежде чем отправить далеко-далеко поездом.
— Пойдем, — звал Петря. — Там ловкие руки нужны…
— Не пойду, — недолго думая отказалась она.
Чего доброго, встретишь там Тодераша или даже Иона Чикулуй. Они наверняка спросят, как дела с клубом.
— Почему? — удивился Петря.
— У меня дома хлопот хватает.
И сразу же ей стало стыдно. Какие у нее хлопоты! Птицу и поросенка можно оставить на Мариуку, а телке насыпать полную кормушку, ей хватит на целый день.
Петря ушел, терзаемый сомнениями. Ана всегда любила работу в госхозе. Там у нее была целая куча друзей, и всех она заражала своим весельем. А теперь вдруг решила остаться дома. Петря знал, что по хозяйству у нее не бог весть сколько дела. Из-за клуба осталась, решил он про себя и целый день ходил чернее тучи.
Ана, конечно, почувствовала, что Петря рассердился, но не осмелилась крикнуть ему вслед, чтобы он подождал ее. Кто его знает, еще начнет расспрашивать.
— Ана! — услышала она голос с улицы. — Ты дома?
Почтальон дядя Кондрате, маленький человечек с огромными усами, помахивал белым сложенным вдвое листком бумаги.
— Тебе письмо. Официальное, — многозначительно подчеркнул он. — Вот здесь надо расписаться. — Он подошел к ней, раскрывая на ходу разносную книгу и отыскивая пальцем адрес, хотя там было только два адреса: начальная четырехклассная школа и Ана Нуку. — Здесь! — торжествующе воскликнул он и вытащил огрызок химического карандаша, послюнил палец, провел им по тому месту, где нужно было расписаться, и повторил: — Здесь! Расписывайся. Слышишь? Расписывайся! Так, чтоб можно было разобрать. Чтоб ты завтра или послезавтра не сказала, что я тебе ничего не приносил. Письмо ведь официальное.
Ану рассмешила настойчивость почтальона.
— Хе-хе-хе, — захихикал дядя Кондрате, кривя свой беззубый рот. — Барышня-учительница тоже смеялась. А потом, как распечатала, перестала. Пожелтела вся. Официальная корреспонденция — большое дело. Тут не до смеху. Ну-ка, распечатай!
Ана повертела письмо в руках. Это даже не конверт. Просто листок бумаги, сложенный пополам и едва склеенный по краю. На лицевой стороне написано:
Осторожно вскрыла Ана письмо, расправила его, читала и все больше и больше хмурилась.
15 ноября… де-таль-ный отчет… количество книг в библиотеке… количество читателей… кружок коллективного чтения… доклады… план работы на неделю… на зимний период…
Но и на этом бумага еще не кончалась.
Ошеломленная, она подняла глаза на дядю Кондрате, который улыбался из-под козырька фуражки.
— Что это такое?
— Хе-хе-хе, я ведь тебе сказал, «официальное».
Старик, прихрамывая, ушел.
Ана схватилась за голову: «Что же делать? Завтра пятнадцатое. К завтрашнему дню нужно представить отчет… де-таль…» Она вновь развернула бумагу и, подавленная, прочла по складам: «де-таль-ный». Что это такое? В странном звучании этого слова ей почудилась угроза. Де… детальный, детальный отчет. Ана, Ана! В газете напишут, что ты ничего не сделала, как написали о ком-то из Деда. Вот беда-то!.. Охала Ана недолго. Повязав голову платком, она побежала к Мариуке.
— Глянь, что почтальон принес!
— А что?
— Прочитай!
Мариука с трудом читала по слогам, поднимая глаза на Ану после каждого слова.
— Отчет. Так! Отчет де-таль-ный! Так. Детальный. Что это такое?
— Не знаю.
Они смотрели друг на друга, раздосадованные, смущенные и беспомощные.
— Читай дальше.
Смятение овладело и Мариукой. Часть вины падала и на нее. Когда организовывался клуб, она от имени утемистов тоже взяла обязательство, ей тоже аплодировали, они с Аной тогда поцеловались…
Сколько они между собой ни советовались, решить ничего не смогли и отправились за советом к Саву Макавею. Макавей пилил на зиму дрова. Он внимательно их выслушал, покачал головой и наставительно произнес:
— Я же вам говорил, что сами вы и мороженой луковицы не выдумаете. Нужно иметь не только голову, но и бороду! — И продолжал пилить дальше.
Они пошли просить совета к учительнице Серафиме Мэлай. Застали они ее в постели, среди подушек и одеял. Учительница удивленно раскрыла глаза, но, увидев, кто пришел, нахмурила тонкие, словно ниточки, брови. На ее широком с гладкой розовой кожей лице появилось такое выражение, словно ей все опостылело.
— Что такое?
Они протянули ей бумажку.
— Посмотрите, товарищ учительница, посмотрите, что мы получили!
Серафима «деликатно», как она это называла, взяла бумажку двумя пухлыми розовыми пальчиками и скучающим, бесстрастным взглядом пробежала ее.
— Хм! Не говорила ли я, что из этого никакого толку не будет? Говорила! Ну вот, пожалуйста! — Она улыбнулась, между мясистых губ показались широкие крепкие зубы. — Кадров нету… — Она подчеркнула слово «кадров», и в ее маленьких серых глазках мелькнула насмешливая искорка.
— Скажите, — осмелилась Мариука, — а что такое «детальный»?
— Детальный? А зачем тебе это знать? Все равно забудешь. Да не так уж это и важно.
Растерянные женщины остановились у ворот, вопросительно глядя друг на друга. Они толком не понимали, почему им стыдно, почему обе они чувствуют себя виноватыми. Потом Мариука с горечью сказала:
— А еще учительница!
Ана не ответила. Нахмурившись, она сердито смотрела на высокий, крытый щепой дом Истины Выша, будто оттуда, от его аккуратно побеленных стен с голубой каемкой вокруг окон, и исходило все зло. Ей казалось, что окна исподтишка насмешливо следят за ней. Там, за белыми стенами и геранью на подоконниках, лежит сейчас эта пухлая женщина с бархатным голосом и смеется над ними. Ане казалось, будто она слышит ее хихиканье. Она повернулась к насупившейся Мариуке.
— Что же нам делать? — спросила Мариука.
Но Ана и на этот раз не ответила. Взбудораженная, она сейчас и слова не могла вымолвить. В первую очередь ей надо было успокоиться.
— Не стоять же так… — продолжала Мариука.
— Нет, конечно нет, — ответила Ана едва слышно и снова умолкла.
— Пойдем соберем утемистов…
Ана вздрогнула. Она пристально посмотрела в глаза Мариуке и рассмеялась:
— Утемистов… Твоих утемистов! Да скорей воробьев соберешь с плетней…
Она снова зло рассмеялась и отвернулась.
— Сколько пришло в прошлую пятницу на собрание группы? Ты, да я, да еще трое. Отстань ты от меня со своими утемистами! Да если бы они даже были как люди, так откуда их собирать? Из Чилпиша, из Брецка? Кто дрова заготовляет, кто на винограднике, а кто с овцами у черта на куличках. Будет у нас клуб, когда на тополе яблоки вырастут. Ох-охо-хо!
Мариука остолбенела. Ана ли это говорила, или ей только померещилось? Она пробормотала:
— Ты что, Ана, сдурела?
— Да, сдурела. Нужен мне их клуб! Делать больше нечего!
— Э-э-э… У тебя, видно, уши не слышат, что язык болтает… Забыла, что ты заведующая клубом, что ты утемистка, забыла, что брала на себя обязательство.
Ничем другим нельзя было сейчас больнее задеть Ану. И хотя Мариука произнесла эти слова не резко, как всегда, а тихо и ласково, с сожалением в голосе, для Аны они прозвучали как брань. Забыв об учительнице, о приеме, который она им оказала, о всех своих неудачах, она напустилась на подружку. Злые слова так и кололи:
— Обязательство! Ты тоже брала обязательство! И все утемисты! А что получилось? Что мне, больше всех нужно? Уж эти твои утемисты… Ничего не скажешь, ячейка у нас — любо посмотреть! Придет организатор, хлопнет в ладоши — глядишь, утемисты живо зашевелились, и все сделалось, глазом не успеешь моргнуть…
Мариука спокойно приняла и этот упрек. Ей самой странно было, как она это терпит, уж что-что, а кричать она умела. Но она понимала, что Ана напустилась на нее не со зла, а от обиды и поэтому ей не следует горячиться.
— Откуда их собрать? — продолжала Ана, нервно катая носком ботинка круглый камешек.
— Там видно будет. Пойдем по домам и узнаем, кто где. Завтра воскресенье. Те, что вернулись, придут.
— Или отсыпаться будут.
— Найдутся и такие. А ну, пошли!
Медленно спустились они в долину к дому Аны. Уселись на завалинку и почти с полчаса молчали. Потом еще полчаса спорили: идти или не идти? Затем спорили, откуда начинать: с верхнего края села или с нижнего? И все время Ана язвительно посмеивалась и придиралась к Мариуке: ячейка, мол, в их деревне никуда не годится, организатор умеет только кричать, в Ниме, где все люди нуждаются и не покладая рук работают из-за куска хлеба, клуб будет тогда, когда солнце взойдет над горою Нирба, а гора Нирба находится как раз на западе. Мариука терпела, мягко и сдержанно отвечая только тогда, когда считала необходимым. Она говорила, что клуб будет раньше, чем солнце взойдет над Нирбой, что ячейка утемистов сделает свое дело, что у организатора не только глотка, чтобы кричать, но еще и сердце, которому дорог этот клуб, и что нехорошо, чтобы люди оставались в беспросветной тьме.
В конце концов уже под вечер они встали и пошли по улице на холм, на другой конец деревни, как и предлагала Мариука.
Нима была маленькой деревушкой в три десятка домишек, разбросанных по обеим сторонам единственной улицы, которая спускалась вдоль русла ручья, следуя всем его капризным изгибам. Высокие, обрывистые холмы окаймляли узкую и глубокую долину. Боясь воды, которая по весне и после проливных дождей широко и бурно разливалась, сметая все на своем пути, местные жители ставили свои домишки почти на вершинах холмов.
Ближе других лепилась к вершине холма землянка Гаврилэ Томуцы. Дорога здесь была похожа на тропку, заросшую травой и чертополохом и тянувшуюся тоненькой ниточкой до самого леса Кэрпиниш. Потому и прозвали это место Подлесье, и известно оно было скудостью своей глинистой почвы, которая летом спекалась на солнце, словно в печи, высушивая траву, а осенью и весной, пропитанная водой, раскисала и засасывала плуг.
Ана и Мариука добрались до землянки Гаврилэ Томуцы уже в сумерках. Под чистым безлунным небом холмы казались мрачными хребтами. Далеко на западе еще виднелась бледная полоска, тянувшаяся над самыми высокими вершинами, а на востоке небо сливалось с землей в непроглядной темноте. Женщин пугала эта тьма, в которой они шли молча, крепко схватившись за руки. Когда они увидели сверкающий глазок освещенного лампой окна, они разом облегченно вздохнули и повеселели, беспричинно рассмеявшись. Но им еще пришлось натерпеться страху: в воротах на них с громким лаем набросилась страшная овчарка с белой всклокоченной шерстью. В пяти шагах от них она остановилась, продолжая гавкать. Дверь землянки отворилась, пропустив луч света, и показалась коротенькая тень, густым басом прикрикнувшая на собаку:
— Бундаш! Пошел вон! Черт тебя возьми! Проходите, только как бы он вас не укусил, дурень шелудивый.
Собака куда-то исчезла так же неожиданно, как и появилась. Женщины осторожно продвигались вперед, шагая, как по колючкам, еще не освободившись окончательно от страха.
— Добрый вечер, баде[5] Гаврилэ!
— Доброго вам здоровья! — ответил им хозяин.
При свете лампы они увидели, как удивленно, недоумевающе поднялись его брови: что это за поздний визит молодых женщин в дом, где живут два парня, которые уже начали ходить на танцы? Но голос его все еще звучал дружелюбно:
— Входите, входите.
Внутри, в узкой низенькой каморке с закопченными стенами, было мало вещей, но много живых существ. На двух старых расшатанных кроватях, стоящих по углам, из-под грубых шерстяных деревенских одеял выглядывали края толстых серых холщовых простыней и солома. Матрацев здесь не знали. Посередине комнаты стоял круглый массивный довольно грязный стол из бука, а вокруг него четыре-пять табуреток. Для сиденья мог служить и сундук, стоявший под окном. Сейчас его крышка была откинута, и видны были оба отделения — одно с кукурузной, другое с пшеничной мукой. Все это да еще печка с чугунной плитой были самыми ценными вещами в землянке Томуцы.
В доме царило радостное оживление: зарезали овцу, и теперь все семейство было поглощено приготовлением пищи. Распростертая на столе красная туша еще дымилась, наполняя комнату запахом свежего сала. Хозяйка дома, Лина, маленькая сухая женщина с постоянно озабоченным выражением темного морщинистого лица, отрезала большие куски, обваривала их крутым кипятком и аккуратно укладывала в котел, наполовину вмазанный в плиту. Мясо громко шипело, и в воздухе распространялся резкий запах чеснока и подгоревшего сала.
Запахи свежего мяса, чеснока, жареного сала разжигали нетерпение всех домочадцев и подгоняли их. Маленькая девочка толкла чеснок в деревянном блюде, старший сын, Никулае, которого и искали Ана и Мариука, усердно скреб овечью шкуру, растянув ее на палках, связанных в виде двойного креста. Вторая девочка, постарше, просеивала кукурузную муку через крупное сито, чтобы поменьше оставалось отрубей. Другой подросток, присев на корточки возле печки, топориком мелко раскалывал поленья и подбрасывал в огонь тонкие щепочки, чтобы сильнее разгорался. А самый маленький мальчик кричал изо всех сил, суча и ручками и ножками, в люльке, подвешенной к матице.
Появление женщин не помешало семейству заниматься своим делом.
— Добрый вечер! — поздоровались гости.
Поделиться книгой: