Помоги проекту - поделись книгой:
— Уничтожим, — тихо произнесла Ана, с трудом собирая мысли, разбежавшиеся, как волны в пруду, когда в него бросят камень. Таким камнем были слова Петри. — Постараемся сделать доброе дело.
Она обратила к Петре взгляд своих голубых опечаленных глаз, будто спрашивая его: «Что это, Петря? Ты не хочешь, чтобы мы постарались ради доброго дела?» И Петря понял этот молчаливый вопрос. Он нахмурился, губы его дрогнули, он не промолвил ни слова, но Ана поняла, что он отвечает: «Нет, нет, и еще раз нет».
— Нас, молодежи, много, — затараторила Мариука, — если мы соберемся вместе, такой клуб устроим, что о нем слава пойдет. Как в других местах, так и мы сделаем.
— Правильно, правильно! — прервал ее Макавей, давая понять, что ему неприятно, когда перебивают его речь. — Молодежь молодежью, что и говорить, и если она руки приложит, может выйти хорошее дело, только надо слушать и стариков. — Он выжидающе замолчал, уверенный, что старости и опыту надлежит оказывать уважение и никто из молодежи не осмелится не посчитаться с ею словами. И довольный тем, что не ошибся, заговорил снова: — В клубе много чему научишься. Почище чем в церкви. В церкви меня учили покоряться судьбе — хорошей ли, плохой ли, какая есть, — любить и прощать врага. Что-что, а уж это нам вдолбили.
— А разве это плохо? — резко спросила Мария, боясь, что муж такое выпалит, отчего у слушателей глаза на лоб полезут.
— Плохого вроде до сих пор не было. Только, видишь ли, мир-то меняется, переделывается, обновляется. На одной доброте далеко не уедешь. Врагов прощать!.. Хватит, прощал я! А есть еще такие, что и сейчас прощают, когда время прощения давно прошло.
Макавей неожиданно рассвирепел. Он забыл, что находится среди друзей. Его слегка выпученные глаза метали по сторонам грозные взгляды, он размахивал кулаками и, к удивлению остальных, не говорил, а кричал высоким, визгливым голосом:
— Не хочу прощать! Не хочу подчиняться судьбе! Не хочу учиться, как нужно умирать! Хочу научиться, как прожить в этом мире оставшиеся мне годы!
И так же неожиданно Макавей успокоился. Выцветшие глаза его смягчились и, по мере того как он говорил, становились все ласковей.
— Жизнь наша была горькой и темной. Радостей и в помине не было. Вы меньше горя хлебнули, но все же и вам досталось… а мне больше вашего. Я и сам знаю, и старики рассказывали, что по этим нашим холмам все жили бедные да глупые люди. Ведь с самого сотворения мира глупость, невежество и нищета были родными сестрами. А если кому-нибудь удавалось выбиться из нужды, то становился он хуже собаки. Нэдлаг и весь его род были когда-то бедняками. Потом захватили они землю, захватили деньги и стали собаками, а не людьми. Теперь время нищеты минуло, минуло и время глупости: как пришли они вместе, так вместе и уйдут. Послали мы графа ко всем чертям, пошлем и Нэдлага с Крецу и глупость нашу. Поэтому и клуб открываем. Засадим лесами Нирбу, а в Дупэтэу вырастим тонкорунных овец… Организуем коллективное хозяйство и станем зажиточными и грамотными людьми. Вот зачем нужен клуб…
— Да разве в клубе это делается?.. — удивился Ион, считая, что старику просто нравится давать советы и казаться умнее всех. Ион Хурдубец не верил, что клуб поможет в таких делах, как лесонасаждение и коллективное хозяйство. Подумать только! Однако, увидев, что старик ерошит усы и пучит глаза, умолк и уставился в землю.
— Я вам объясню! — решительно заговорил Макавей. — Вы думаете, что клуб — это одни гулянки, что ли?..
Ана задумчиво слушала. Она еще толком не понимала, куда клонит Макавей. Ей казалось, что больно легко у него вылетают слова. И, охваченная страхом, как и несколько часов назад, подумала: «Где много болтовни, толку никакого и дело не спорится». Но, когда он заговорил про гулянки, она вздрогнула и будто нехотя сказала вполголоса:
— Не только гулянки. В клубе и работа и учеба.
— Правильно! Хорошо сказала. И работа и учеба. Клуб — это культурная революция. Там избавишься от глупости и обретешь культуру. Культура — это все равно что колесо у телеги. Телега — социализм, а культура — колесо у этой телеги. Если колесо сломается или слетит, хромая телега еле тащится, спотыкается или вовсе стоит на месте.
Несколько мгновений все молчали. Макавей радовался, что его слушают и что говорит он такие вещи, какие не всякому в голову придут. Но он не хотел, чтобы его радость и гордость были замечены. Пригладив усы, он украдкой окинул всех взглядом. Голубые выцветшие глаза его поблескивали из-под густых черных бровей. Видя, что все молчат, задумавшись над его словами, он счел себя вправе добавить и еще кое-что.
— Вот я, например, до недавнего времени думал, что земля — она вроде блина. И все так думали. И вы тоже. А некоторые и посейчас так думают.
— А какой же ей быть? — пробормотала испуганно Мария.
— А такой! Не вроде блина! А вроде арбуза.
— Господи помилуй, чего только тебе в голову не взбредет? Белены ты, что ли, объелся, человече! — в отчаянии воскликнула Мария и мелко-мелко закрестилась.
Ион и Мариука Хурдубец лукаво переглянулись. Когда-то и они поспорили: круглая земля или нет? Потом поцеловались и решили: пусть ее будет какая есть.
Макавей, подхлестнутый словами жены, сурово и упрямо продолжал:
— Она круглая и вертится. Так говорит наука. А наука — в книгах. А книги — в клубе. Теперь только дураки еще думают, что земля словно блин.
Петря глубже залез в свой угол, вспомнив, что и он так думал, что он глуп, как все глупцы, а Ана — она умная. Уж лучше бы он оглох и не слышал, о чем тут толкуют.
— Книги, — продолжал Саву Макавей, — это самое замечательное и удивительное из того, что делают люди. В них вложили душу самые большие мудрецы. Читаешь ты их, и у тебя самого душа становится красивее и мудрее. Я слышал, как читали книжки в Кэрпинише и Брецке. Есть книги, которые так хватают тебя за сердце, что слезы навертываются. Слушал я книжку, в которой рассказывалось, как послали одного парня на войну, как били его старшина и офицеры и как он убежал к русским. Говорилось там и про мироеда, как издевался он над крестьянами. Захотелось и мне прощупать Нэдлага, взять его за шиворот…
— С тебя, дурного мужика, как раз и станется!
— А вот и станется! — вспылил он, задетый дерзкими словами Марии, и, рассерженный, замолчал, соображая, на чем это его прервали и откуда вести речь дальше.
В этот момент из своего угла хмуро, не глядя на людей, заговорил Петря, словно рассуждая сам с собой:
— Так-то оно так, да устроить у нас клуб трудно.
— Почему трудно? Ни чуточки не трудно, — вспыхнула и завертелась на своем стуле Мариука, готовая начать перепалку. — Другие устроили, устроим и мы. В каждом селе есть клуб. В Брецке что ни воскресенье, то вечер…
— Брецк — село большое… А у нас всего тридцать дворов…
— Ну и что ж, что большое? Такие же люди, такие же крестьяне и там. Коли они смогли, сможем и мы. Сироты мы, что ли, убогие?.. Разве ты не слышал, что сказал Ион Чикулуй? Нам помогут. И Иоан Поп, и инструктор. Что они говорили?
— Как бы эта помощь по дороге не померла…
Гости с удивлением смотрели на Петрю, ничего не понимая. У Аны вся кровь бросилась в лицо, а Макавей решил воспользоваться случаем и снова заговорил:
— Известно, что легких дел нету. Но раз в других местах сделали, значит, и мы не отстанем. И если Ион Чикулуй сказал — поможем, значит, так и будет. Я только об одном спрашиваю: кому это дело под силу?
— Нам! Утемистам[3], — снова подскочила Мариука.
Ана подтвердила:
— Да. Нам — утемистам.
— Ну что вы болтаете? — Мария Макавей от души рассмеялась. — Как могут сделать такое ребятишки, у которых на уме одни забавы?
— А вот и не ребятишки. Мы — утемисты! — напустилась на нее рассерженная Мариука. Эти слова задели ее больше, чем любые другие. Она, организатор ячейки утемистов, никогда так ясно, как теперь, не отдавала себе отчета, насколько слаба их организация. — Ты же слышала, в газетах пишут, что́ утемисты в Бумбешть-Ливезень сделали? Железную дорогу и мост через пропасть! А мы что же? Хора не сможем собрать? Ну уж извините!
Макавей окончательно рассердился на свою жену. И дернуло же ее ляпнуть этакое! Ему было неприятно, что она думает не так, как он: жена — одно тело и душа с мужем и не должна ему перечить, а если перечит, то выходит вздор. Теперь ему как мужчине с головой нужно исправлять положение.
— Утемисты не то, что мы были в молодости. Я об утемистах плохого еще не слышал. А раз они молоды, почему же им не подумать и о забавах? Пусть в клубе и танцы будут. Одно только ясно: молодежь сама по себе ничего не сможет сделать. Нужно, чтобы была там и голова в сединах.
Теперь Макавей был доволен. Обведя всех глазами, он понял, что с ним согласны и отгадали, кто подразумевается под «головой в сединах». Он улыбнулся с наивным лукавством и, пряча самодовольство, начал шарить на дне кисета с табаком, чтобы набить трубку.
— Значит, и старики придут к нам и помогут, — заговорила Ана голосом, дрожащим от волнения, которое она не могла сдержать. — Мы и не думали что-нибудь без них делать. Клуб ведь не только для молодых. Для всей деревни он делается. Он всем нам нужен.
Время шло. Женщины говорили о своем, мужчины — о своем. Только Петря сидел, не говоря ни слова, а когда Хурдубец нерешительно спросил его:
— Ты чего-то вроде сам не свой? — он махнул рукой, что означало и «да», и «нет», и «оставь ты меня».
Когда гости разошлись, в комнате наступила тишина. Ана с Петрей проводили их до ворот и вернулись оба продрогшие.
С улицы доносился протяжный, глухой вой налетающего порывами ветра. Натыкаясь на дранковую крышу, он жалобно свистел и, крутясь, мчался между холмами, словно в ущелье.
— Ну и ветер! — ужаснулась Ана, прижимаясь к мужу. Наклонившись к ней, он словно оберегал, защищал ее. Петря был какой-то странный. Ану пугали его глаза, которые упорно и страдальчески смотрели на нее, и она спросила слабым голосом испуганного ребенка:
— Что с тобой, Петря?
Он не ответил. Неуклюже обнял ее и поцеловал, не отрывая от нее взгляда. Охнув, она еще плотнее прижалась к его широкой груди. Потом, положив ему руки на плечи и глядя прямо в глаза, позвала:
— Петря…
Он опять не ответил. Он сжимал ее в объятиях так, что ей трудно было дышать, и улыбался.
— Что с тобой? Ты был такой сегодня вечером, что я даже и не знаю…
Улыбка исчезла с лица Петри. Ана еще ни разу не видела таким своего мужа. Широкая морщина глубоко прорезала лоб, глаза горели. Только теперь она почувствовала всю силу его стальных объятий. Ей было больно. Подняв глаза на него, она испугалась:
— Что с тобой?
Он еще сильнее сжал руки.
— Ана, не уходи!
— Куда?
— Не уходи!..
— Ой, Петря! Не сжимай так, ведь мне больно.
— А ты не уходи… — В голосе мужа звучали мольба и угроза.
Ана осторожно высвободилась из рук, которые не хотели ее отпускать. Недоумение затуманило ее ясный взгляд.
— Разве я куда-то ухожу?.. Никуда не ухожу…
— Не уходи… Зачем тебе заведовать?..
Ана была поражена. Она вдруг поняла: Петря боится!
— Но я же никуда не ухожу! Я здесь буду заведующей.
— Нет!
Ана замолчала и отвернулась от Петри. Она плакала, плечи ее вздрагивали. Вот так же обидно ей было в тот раз, когда отец не пустил ее на танцы, потом когда в государственном хозяйстве противный учетчик не засчитал ей перевыполнение нормы. Но теперь боль была еще сильнее, оттого что обидел ее Петря. И она плакала.
Петря тоже мучился. Она слышала его тяжелое дыхание, частые вздохи. Она понимала, что ему жаль ее, и от этой жалости было еще хуже. Оскорбленная и гордая, она повернулась к нему.
— Почему ты не хочешь, чтобы я была заведующей клубом?
У Петри не хватало сил слышать ее рыдания и видеть слезы, дрожащие на длинных ресницах. Все его упрямство разом исчезло. Но как поступить, он не знал. Ему хотелось бы вытереть эти слезы, но он боялся. Он только смотрел на Ану и думал про себя: «Боже, какая она красивая!» Петрю охватила безграничная нежность к жене. Ее вопроса он не услышал. Он уже забыл все свои невзгоды. Она была здесь, рядом с ним. Больше ему ничего не нужно.
— Отчего ты не хочешь, чтобы я заведовала клубом? — снова спросила Ана.
Петря успокоился. У него было время подумать, но он сам не мог понять, отчего же он не хочет. Так бывает, когда спишь и смутно ощущаешь, что кто-то тебя трясет изо всех сил, а ты во сне еще больше съеживаешься и ничего не хочешь знать, только бы тебя не выводили из сладкого оцепенения.
— Ну, почему ты сердишься? Ведь то, что я буду делать, дорого мне…
Он пробормотал:
— Не оставляй меня…
Ана никак не ожидала, что Петря будет ее умолять. Она бросилась в его объятия, целуя его, и смеясь, и трепеща. Она лепетала бессвязные слова и вдруг, застыдившись, отпрянула назад. Такого с ней еще никогда не бывало. Лихорадочно принялась она стелить постель. Ничего не соображая, взбила подушку, откинула одеяло. Но ее отрезвили приглушенные слова мужа и прозвучавший в них страх:
— Ушлют тебя куда-нибудь учиться…
— Так учиться — это же хорошо…
— А я что буду делать?
Петря не отходил от нее.
— Я вовсе не уверена, что меня пошлют в школу. А если я и поеду, то не всю же жизнь я там пробуду? После школы вернусь домой!
— А там тебе понравится какой-нибудь господин… и…
— Горюшко ты мое, где у тебя разум? Нету там господ. Там все хорошие люди.
— Не уезжай… Не оставляй меня…
— Господи, неужели ты думаешь, я тебя брошу?
Петря схватил ее и в отчаянии стал целовать, вновь погрузившись в бездонный водоворот объятий, куда, словно из неведомой дали, донесся теряющийся голос женщины — чуждый, необычный:
— Петря… лампа… увидят…
II
Недели две все шло по-старому.
По утрам Петря брал сумку с едой и отправлялся через холм в госхоз. Ана шла вместе с ним до вершины холма к ореховому дереву, старому свидетелю их любви. Поцеловавшись и улыбнувшись друг другу, они расставались. Проводив взглядом мужа, Ана возвращалась к своему хозяйству.
О клубе ни один из них не забывал, но в разговорах они осторожно обходили его. Каждый упорно думал о своем. Петря тешил себя мыслью, что Ана забыла про клуб, а она, строя свои планы, тайком радовалась, что муж примирился и, кто знает, может быть, даже будет ей помогать. Каждый верил, что другой про себя уже согласился с его тайным желанием.
Вечером, когда муж, усталый, возвращался с работы, его ждали вкусная еда и ласки жены, поэтому он старался упрятать подальше проклятое беспокойство.
Казалось, что все опять пошло по-прежнему: дунул злой ветер, зарябилась на мгновенье гладь их жизни, но ветер утих, и водная поверхность снова простерлась блестящим зеркалом.
Вечера и ночи опять принадлежали любви, которая сжигала их, как и в первые недели их совместной жизни.
Однако жизнь состоит не только из вечеров и ночей любви. Между ними есть и дни. И дни стали казаться Ане нескончаемыми и бесплодными. Пока она была с Петрей, она знала, что ей делать: не раздражать мужа, оберегать его, словно мать своего заснувшего ребенка. Но днем, когда она возилась во дворе, плела циновки, кормила птицу, ее одолевали сомнения. Она видела, что люди, как и раньше, выходили на поле с плугами, с заступами на плечах, спускались с холма в Кэрпиниш, перекапывали виноградники, собирали сухой бурьян, сваливали его в огромные кучи и сжигали, возили на поля навоз, медленно шагая рядом с суровыми, невозмутимыми волами, — все шло так же, как и десятки лет назад. Для них в этой жизни как будто ничего не изменилось. И безразличие людей причиняло Ане боль: она знала, что для каждого из них она должна сделать доброе дело, но порой ей казалось, что это доброе дело никому и не нужно. Люди забыли о клубе: так радостно и воодушевленно приняли они эту весть и так равнодушно похоронили ее. «Ну и хорошо, избавилась от заботы», — пыталась она убедить себя, но в душе была недовольна. День ото дня в ней росло беспокойство. Ана не очень ясно представляла, откуда оно, но чувствовала, что люди не забыли про клуб.
В такой маленькой деревушке, как Нима с ее редкими хатками вдоль узкой, обрывистой и извивающейся, словно путь пьяного человека, долины, все события — большие и маленькие, печальные и веселые, постыдные и похвальные — происходили на глазах у всех. Здесь люди знали друг друга, словно свою сермягу — каждый стежок и с изнанки и с лица; здесь хозяйка, услышав на другом конце деревни кудахтанье, безошибочно определяла: снеслась пеструшка Розалии Кукует; здесь даже школьники, выгоняя на холм скотину, рассказывали друг другу, как живут. Георгишор Флоря с женой, как она стрекочет, словно сорока, понося его, и как он бьет ее до синяков; здесь необычайные происшествия на долгие годы оставались в памяти живыми и неизменными, и течение времени измерялось этими происшествиями. Все знали, что война началась в тот год, когда Кривой Нэдлаг убил парня из Брецка, потому что от него забеременела Домница, его старшая дочь, а окончилась война, когда Вэлян, муж Истины Выша, повесился от любви к Соломонике, дочери Сэлкудяну, и что аграрная реформа была тогда, когда Саву Макавей вернулся пьяным из Кэрпиниша, распевая на всю деревню:
Поделиться книгой: