Избранное

Избранное

АНА НУКУ

Повесть

I

Ана осталась одна посреди пустой комнаты. Холодный осенний ветер то и дело хлопал большой, сбитой из еловых досок дверью. Дверь жалобно скрипела. Сквозь разбитые окна беспрепятственно проникали холод и дождь.

Дрожащая женщина завернулась в коричневый шерстяной платок. Большими испуганными глазами она обвела земляной пол, кучи мусора по углам, облупленные стены, прогнувшиеся балки потолка и вдруг вся затряслась от плача. Эта огромная комната представилась ей местом ее позора.

Она словно очнулась от сна и не хотела верить тому, что увидела. В ее ушах еще звучали аплодисменты, ободряющий шепот делегатов из Тыргу-Муреша, заглушаемый пением детей из начальной школы. Рука еще ощущала крепкое рукопожатие Иона Чикулуй, секретаря районной партийной организации.

— Ты не бойся, — говорил он, широко, дружески улыбаясь. — Мы здесь по соседству, до нас рукой подать, мы тебе поможем. Только не отступай!

Снова вздрогнув от холода, она плотнее запахнула платок. Почувствовала, как тяжела огромная, толстая, точно древний часослов, книга для учета, которую ей вручил делегат:

— Записывай сюда планы работы, торжественные мероприятия, фамилии читателей…

«Торжественные мероприятия… читатели…» Она с трудом сдержала душившие и разрывавшие ее грудь рыдания.

Со всех сторон ей спешили что-нибудь сказать. Все ободряюще улыбались ей. Даже учительница Серафима Мэлай — такая нежная барышня! — сложила губы в улыбку, полную снисходительности и сочувствия.

Только муж Аны, Петря Нуку, нахмурившись, молча сидел в углу, на краешке скамьи, и смотрел на всех злыми глазами.

Но потом, когда все вошли в это давным-давно заброшенное помещение… Делегат из Тыргу-Муреша остановился посреди комнаты, хмыкнул и бросил встревоженный взгляд на Иоана Попа, председателя народного совета в Кэрпинише. Но тот ничего не слышал и не видел. Он ощупывал стены и бормотал: «Мать моя… здорово его отделали!» А Ион Чикулуй надвинул шляпу на глаза и чесал в затылке, мыча что-то неопределенное.

— Да, совсем не так блестяще, как ты расписывал, товарищ председатель…

— Честное слово, товарищ инструктор… я даже и не думал… Впрочем, мало ли что бывает… Всего не предугадаешь…

— Теперь поздно идти на попятный, — вмешался Ион Чикулуй. — Торжественное открытие клуба состоялось. Помещение хорошее, жаль только, что запустили. Нужно привести в порядок…

— Нужно, черт подери!

— Много всего здесь нужно, — вздохнул инструктор.

Ана Нуку испуганно переводила взгляд с одного на другого. Зачем они смеются над ней? Чего хотят от нее эти люди, которых она знала как деловых и серьезных? Ей, что ли, нужен этот пустой дом?

Словно издалека доносился до нее голос инструктора, который подсчитывал:

— Воз дранки, доски для оконных рам… дверь, сцена… занавес…

Ион Чикулуй мягко усмехнулся:

— Ну, теперь держись, председатель…

Затем они пожали ей руку, похлопали по плечу и вышли. Ушли.

Ана осталась одна. Она дрожала от холода, слезы душили ее. Заведующая клубом!..

* * *

— Ана, ты идешь? — послышался с улицы голос мужа. Петря не вошел вместе с другими, а дожидался у дверей, мрачный, словно туча, прислонившись к обрубку, который когда-то был яблоней. Он ждал, пока все уйдут. Все разошлись, но он еще выжидал. И только решив, что никто его не услышит, глухо, с болью в голосе позвал ее.

— Сейчас иду! — Ана торопливо вытерла глаза уголком платка, спрятала книгу под шаль и вышла, силясь изобразить улыбку на своем бледном лице. Это была стройная, высокая женщина лет двадцати с небольшим. Лицо ее не было красиво, но на нем светились синие, как васильки, глаза, которые жадно смотрели на мир. Свет этих глаз и хотел увидеть Петря, но сейчас в них стояли слезы. Он вздохнул и, отвернувшись, зашагал к дому широким размеренным шагом по вязкой от грязи дороге.

Петря был видный мужчина, высокий, сильный, сдержанный в движениях и очень смуглый.

Он молчал, глядя себе под ноги. Привычку замыкаться в себе, не высказывая всего, что есть на душе, Петря приобрел еще в детстве, когда гонял на пастбище скотину Кривого Нэдлага, всесильного хозяина этой деревни. В те времена его не раз избивали до крови за неосторожные ребячьи слова, хотя он только жаловался на холод, на голод… Побои и другие злоключения юности научили Петрю подолгу взвешивать каждое слово, прежде чем произнести его.

Молча дошли они до дома. Глинобитную хату, крытую дранкой, выстроили они сами с немалым трудом больше года назад, когда поженились. Стояла она на холме у нижнего конца деревушки, там, где Петря еще в сорок пятом году, при аграрной реформе, получил пол-югара[1] земли.

В небольшом дворе и садике, засаженном яблонями и сливами, видна была рука заботливого хозяина: добротное стойло, крытое тростником, позади него аккуратно сложенный в кучу навоз, рядом с коровником стожок сена, тщательно обчесанный граблями, чтобы лучше скатывался дождь; немного поодаль поленница дров, сложенная так, чтобы сначала, в осеннюю непогоду, топить тонкими поленцами, а потом, среди зимы, закладывать в печку узловатые обрубки и корни, которые медленно горят и долго держат тепло в доме; в другую кучу, как раз против входа в сени, был свален тонкий сухой хворост, который быстро сгорает, дает большое пламя и в одну минуту кипятит воду для мамалыги.

А дальше начиналось царство хозяйки: дом с белоснежными, казалось, только вчера побеленными стенами, свежевымазанная глиной завалинка, а позади — маленький чистый курятник.

Ана и Петря молча прошли в переднюю комнату.

Небольшое окошечко, выходящее на улицу, и другое — во двор, пропускали мало света. Но и здесь вошедшего гостеприимно встречали порядок и чистота. Удивительное дело: пол в передней комнате был из сосновых досок. Щелок и жесткая щетка придали ему красивый желтоватый цвет, и он блестел, как вощеный. Шерстяной ковер, красные и желтые цветы которого, искусно вытканные Аной, терялись в сонном полумраке, лежал на полу между почерневшей от времени высокой узкой кроватью и задвинутым в угол маленьким столиком. Несколько домотканых ковриков утепляли стены, а над чугунной печкой ласково смотрел с литографии играющий на флуере[2] пастух, окруженный овцами.

Все это — и полы, и ковер у кровати, и коврики по стенам — вещи столь непривычные для бедных крестьян ардяльского нагорья, завела в доме Ана и крепко за них держалась. Со временем они полюбились и Петре.

Ана присела перед печкой и стала разводить огонь. Потом принесла воду и поставила кипятить. Двигалась она проворно, без шума, брала и ставила вещи так легко, будто это были цветы. Стан ее был гибок, словно камышинка, и так же гибки и подвижны были ее руки и пальцы. Не имевшая соперниц в танцах, Ана, как никто, управлялась с челноком и иглой. Ей нравилось знать и уметь все, что касалось домашних дел: она хорошо готовила, выращивала жирных кур и хороших несушек, запасала впрок чернослив и для особых случаев хранила на полке несколько бутылок с томатной пастой и две банки варенья. И Петря привык гордиться достоинствами своей жены.

Некоторое время он смотрел, как она хлопочет, готовя обед. Потом вытащил из-под кровати связку камыша, сдвинул в сторону ковер, расстелил на полу старую попону и, усевшись на трехногий табурет, стал при слабом свете, проникавшем через оконце, плести корзину. Он выучился этому ремеслу играючи, еще в те времена, когда ему до смерти надоедало бродить за скотиной. Теперь оно служило ему подспорьем, — зимой он каждую неделю продавал в кооператив десять — пятнадцать корзин и выручал хорошие деньги. Ана, когда выдавалось свободное время, помогала ему. Она постигла даже секрет плетенья соломенных шляп.

Петря сплел корзину до половины, когда заметил, что напутал и придется начинать все с начала. Дело не клеилось. Душа не лежала к работе. Он подпер кулаком голову и задумался.

Нехорошо получилось, что ее назначили заведующей клубом. Кто теперь будет заботиться о доме? Кто будет готовить? Может быть, он?! Ана, конечно, радуется, что в деревне будет клуб. У себя в селе, в Кэрпинише, Ана часто ходила в клуб. Она пела в хоре и плясала в танцевальном кружке, и ему тогда нравилось смотреть, как она поет и танцует. Но тогда она была девушкой. Теперь она жена. Теперь у нее есть дом и муж.

Нет, нет! Неладное это дело! Он привык чувствовать ее рядом с собой, видеть, как она мотыжит возле него, как вяжет снопы, как временами выпрямляет стан и, приложив ладонь к глазам, глядит вдаль, а потом вдруг затягивает песню. И дома — бегает ли она до двору или суетится, прибирая в комнате, — все у него на глазах. Одно лишь сознание, что она, любящая и заботливая, горячая в объятиях и мечтающая о ребенке, здесь, рядом с ним, наполняло его душу покоем и миром. Если же им случалось не видеться целый день, его охватывали беспокойство и тоска. Он торопился вернуться домой и, лишь завидев, как она спокойно ходит по двору или по комнате, облегченно вздыхал и, забившись в угол, не сводил с нее глаз.

Жизнь для Петри началась со встречи с Аной. До этого он словно блуждал среди нескончаемой, полной страданий ночи, как в черном сне, когда не можешь шевельнуть ни рукой, ни ногой и никто не слышит твоего голоса, а страх терзает сердце железными когтями.

В первый раз он увидел ее в клубе в Кэрпинише, куда однажды пришел с парнями и девушками из Нимы. Ей полюбилось его красивое лицо, медвежья сила, спокойные движения, скупые, обдуманные слова. Узнав, что он батрачит у Кривого Нэдлага без договора, Ана возмутилась и пошла в совет, а затем в профсоюз. Нэдлаг, фыркая, словно рассвирепевший бык, сверкая единственным глазом, налившимся от ненависти кровью, вынул из своего широкого кожаного пояса деньги и заплатил парню полностью за пять лет и то, что не доплатил еще за пятнадцать. Ничего другого ему не оставалось. После этого Петря нанялся в государственное хозяйство в Кэрпинише, где работала сезонницей и Ана. Там они и сошлись, а потом переехали в Ниму, в свой домик.

И вот, на тебе… назначили заведующей!

От горшков и кастрюль, стоявших на плите, поднимался ароматный пар. Ана с застывшим от напряжения лицом мешала, помешивала, пробовала из одного, из другого.

— Ана, ты… — неожиданно для него самого вырвалось у Петри, и он сразу осекся.

Ана не ответила. На мгновенье она замерла, но тут же снова принялась за работу. Петря остро, как человек, ожидающий приближения опасности, почувствовал, что жена его вся как-то подобралась, что ее спокойствие подобно затишью после слез, когда лицо улыбается, а губы еще дрожат и в груди таятся приглушенные, горькие, едва сдерживаемые рыдания. И он не посмел высказать свои мысли, а сидел, хмурый, обуреваемый сомнениями, боясь обрушить на себя ту непонятную опасность, что нависла над ним. Он только смотрел на жену, следя за шуршащими складками ее юбки, и взгляд его все больше мрачнел.

Ему вдруг очень захотелось, чтобы она запела, как обычно певала за работой. Тогда бы у него дело пошло на лад. Но теперь она не поет. Почему?

— Помоги мне замешать мамалыгу, — вдруг сказала Ана, беря его за руку.

— Сейчас! — пробормотал захваченный врасплох Петря и встал, не отнимая руки.

Он обрадовался как ребенок, что он так же, как и всегда, будет держать горячий котел, а она, присев рядом с ним на корточки, — мешать мамалыгу.

Ана много думала, прежде чем решилась произнести эту привычную, ежедневно повторяющуюся просьбу, и, затаив дыхание, ждала, что он откажется. Она еще там, в школе, почувствовала, что он сердится, но тогда ей было не до того. С необъяснимой женской способностью читать, как по книге, в душе и сердце любимого, она угадывала и причину, но не успела себе уяснить ее и осмыслить. События развертывались с такой головокружительной быстротой, что Ана растерялась. Даже теперь, когда она успокоилась, она не знала, как ей надо держаться, чтобы все снова вошло в свою колею.

Мешая мамалыгу, она раздумывала о том, что произошло. Она чувствовала, что Петря ждет от нее успокаивающих слов, и сама горячо, но безуспешно желала их найти. Ей казалось, что она вертит в руках перепутанный клубок, ухватив только самый короткий кончик нити. Она поднялась, вытирая со лба мелкие капли пота, и улыбнулась, тяжело переводя дух:

— Все!

Они сели за стол и молча поели. Время от времени в неверном свете, лившемся из двух окошек, взгляды их встречались и тут же расходились. Потом, усевшись на стулья, они, как и всегда в свободную минуту, стали плести корзины. Им казалось, что мир вновь вернулся и прочно водворился в их доме, что натянутость исчезла. «Прошло», — говорила про себя Ана. «Больше не придет», — думал Петря.

Скоро стемнело, и они оставили работу. Вышли во двор, чтобы загнать кур и телушку, задать корму свинье и приготовить все на завтра, когда Петре нужно будет идти в госхоз в Кэрпиниш грузить картошку.

Небо очистилось, но ветер все еще дул, донося с гор свежий запах снега.

— Как бы не ударил мороз!

— Не думаю. Ведь еще только октябрь. Здесь так рано заморозков не бывает.

— Хорошо бы.

Они вернулись в дом, захватив хворост и кукурузные кочерыжки для печки. Уже совсем стемнело, и в комнате ничего нельзя было различить. Столкнувшись в темноте, они обнялись и засмеялись.

— Давай зажжем лампу, — сказала она.

— Давай, — согласился он.

На сердце у него было спокойно.

* * *

При свете лампы Ана развернула газету, которую раз в неделю приносила почта. Тихим голосом, не торопясь, она читала все сообщения и статьи, а он слушал.

Прежде он ни за что не хотел даже выписать газету.

— Зачем она тебе? — хмуро спросил он.

Читать Петря не умел и считал постыдным и унизительным, когда жена знает больше мужа.

Ану удивил этот вопрос. Она рассердилась. А Петря сказал про себя: «Пусть посердится! Пройдет!»

Но не прошло. Через несколько дней она напомнила ему. Петря снова нахмурился.

Ана посмотрела на него долгим взглядом, потом улыбнулась, прищурив глаза. Он не любил, когда она так улыбалась: ему чудились насмешка, недоброжелательство.

— Для того чтобы читать ее, набираться ума-разума, — мягко объяснила она.

«Так тебе и надо, пустая башка!» — обругал он сам себя, но в глубине сердца ощутил острую боль.

— У тебя и так ума хватает! — пробормотал он.

И несколько дней подряд не говорил ни слова. Ана решила: пусть делает как хочет, — и только испытующе следила за ним. Петре казалось, что этот взгляд, когда ласковый, когда острый, как бритва, снимает все покровы с его души. Прошло около трех недель, и Ана снова заговорила о газете. «Не так уж у нас много денег», — ответил ей тогда Петря. Даже и сейчас он не мог бы объяснить, почему он вздрогнул, когда в ответ на это она сказала изменившимся голосом:

— Не знала я, что ты за человек! — И была задумчива весь вечер.

Наутро он скрепя сердце согласился:

— Ладно. Выписывай.

Со временем он привык слушать, как она читает.

Когда они бывали вдвоем, он радовался ее уму и сообразительности и даже гордился про себя: «Вот какая у меня жена!» Но когда послушать чтение приходили другие, ему становилось тяжело.

Она еще не кончила читать, как хлопнула калитка во дворе, послышались шаги, потом стук в наружную дверь и резкий голос Мариуки Хурдубец:

— Эй! Хозяева дома?

Ана вышла ей навстречу. Поцелуи, приглушенный смех и веселая болтовня. «Ну и тараторка эта Мариука», — подумал Петря, улыбаясь.

— Бр-р-р! Какой холодище! — Мариука вошла, дрожа и потирая руки. — Надвигается зима, а мы из лесу дров не привезли. Вы, я вижу, запаслись. Трудолюбивые! Чего в газетах пишут? Слышали, Брискоя из Кэрпиниша в тюрьму посадили? Так ему и надо. Зачем хлеб прятал? Коли у тебя много, так и отдай больше. Знаете, в Кэрпинише организуют коллективное хозяйство. Как вы думаете, что из этого выйдет? Люди говорят, будет хорошо, и я говорю, хорошо. А мой Ион говорит! «Погоди! Куда нам торопиться?»

Не переставая потирать руки, она уселась на табуретку, спиной к теплой печке, а поток слов все лился, и конца ему не предвиделось. Мариука была смуглая, маленькая, с быстрыми движениями и беспокойными глазами. Всего несколько месяцев назад она вышла замуж за Иона Хурдубеца, самого лихого танцора по всей округе. Пока что они переехали к старикам Иона, с трудом поделив единственную комнату хатенки Томы Хурдубеца, отца десяти сыновей и одной дочери. Мариука быстро научилась ублажать ворчливых стариков, и ее все полюбили, даже свекровь, горемычная Феврония, которой она пришлась по душе своей сноровкой. Невестка не отставала от нее во всех работах по дому, а в умении чесать языком даже превосходила.

— А Ион чего не пришел? — спросила Ана, воспользовавшись тем, что Мариуке нужно было перевести дух.

— Скоро явится, ведь он не терпит, чтоб я надолго уходила одна, без него. Боится, вдруг меня кто-нибудь украдет. Хи-хи-хи… Слушай-ка, Ана, дорогая, ты и не знаешь, как я рада, что тебя назначили заведующей клубом…

Петря вздрогнул, словно его кольнуло, и долгое время не мог сосредоточиться на том, что они говорили.

— …и мы будем устраивать праздники, как в Кэрпинише, будем петь, пьесы ставить. Мой Ион говорит, что соберет танцевальную группу, научит всех кружиться почище веретена и всем другим танцорам нос утрет…

С сияющими глазами, улыбаясь, слушала Ана соседку, забыв на несколько мгновений, что на вершине холма стоит заброшенный дом, что снаружи в него проникает дождь, что внутри ничего нет, что она плакала и боялась, что тут в углу сидит Петря и смотрит на них недобрым взглядом.

Потом пришли Саву Макавей с женой Марией, люди уже немолодые, но бездетные, которым было скучно оставаться слишком долго дома, с глазу на глаз. У них так же, как и у других соседей, вошло в привычку по воскресеньям заглядывать к Петре, чтобы узнать, что пишут в газетах.

Крестьяне из Нимы, выросшие на вымытых водою глинистых и скупых на урожай обрывах, по десять раз взвешивали копейку на ладони, прежде чем выпустить ее из рук. Когда же речь шла о газете, то они без долгих колебаний решали эту копейку не выпускать. Однако и отгораживаться от мира они не хотели, и международные события, даже пятилетней давности, волновали их так, словно кипят они у них на огороде. Поэтому, когда они узнали от почтальона Кондрате, что Петря Нуку получает газету, словно учитель или директор государственного хозяйства, стали глядеть на него с уважением и захаживать к нему в дом, чтобы узнать новости.

Вслед за Макавеями пришел и Ион, стройный молодец, который ходил по земле — сам себе хозяин. Как только он увидел жену, которая что-то горячо доказывала женщинам, его продолговатое, сухое, опаленное ветрами лицо прояснилось. Поздоровавшись и без всякой причины громко рассмеявшись, он подошел к мужчинам и сел рядом с Петрей. Их дружба началась еще с военной службы. Оба они были спокойные, уравновешенные люди, и оба предпочитали помолчать и послушать.

Воодушевление Мариуки вскоре передалось и остальным. Все поздравляли Ану с честью, выпавшей на ее долю, и заранее дивились тому, что увидят и услышат в клубе.

— Клуб — дело хорошее, — с важностью высказал свое мнение Саву Макавей, — пьесы, песни, танцы. В Кэрпинише есть и радио. И кино не раз привозили. И к нам привезут, и мы посмотрим. У нас тоже будет радио. Ученые люди говорят в Бухаресте, а ты их здесь слушаешь. Замечательная штука! Эхма, сколько интересных вещей есть на белом свете, а мы и не знаем.

— Много узнаешь в этой развалюхе на холме… — мрачно возразил из своего угла Петря.

— А вот увидишь, — твердо сказал слегка задетый Макавей, и по суровому, испытующему взгляду, который он бросил на Петрю, можно было понять, что он обижен и недоумевает, как это его слова могут подвергаться сомнению… И, растягивая губы в улыбку, добавил: — Правда, кое-кого придется уничтожить!