Жизнь наизнанку

Патроны кончились, пришлось отбросить автомат в сторону за ненадобностью. Остался лишь нож, широкий армейский клинок которого обязан был справиться с задачей… Огромный облезлый зверь находился напротив и, тяжело дыша, злобно смотрел налитыми кровью глазами на Митяя. Казалось, ему нипочем пули. Смертельные раны вовсе не были таковыми. Кровь стекала по коричневой с проплешинами шкуре громадного медведя, а он лишь устало дышал, не замечая ничего вокруг, кроме человека — заклятого врага и опасного противника.

Митяй крепче сжал нож, вытягивая руку вперед. Пауза затягивалась, и это понимали оба противника. Никто не хотел умирать, но крыша небольшого строения была слишком маленькой для двоих настолько разных существ. Внизу же ждали волки, а вокруг… Авачинская бухта. Спереди разрушенный Петропавловск, а позади Вилючинск. Все это на фоне двух высоких вулканов — Вилючинского и Авачинского. Где еще могло развернуться сражение, как не среди столь живописных просторов?

Огромный зверь заревел и поднялся на задние лапы. Он был готов. Готов не только к победе, но и к смерти, ведь человек — достойный соперник и будет нелегко сбросить его с крыши строения. Такие же мысли проносились и у Митяя. Умереть здесь, а не где-то внутри занюханной и провонявшей по́том подлодки — один из вариантов, который юноша себе представлял. Как угодно, но только не внутри этой железяки… Зато, когда придется держать ответ перед небесной канцелярией, то с уверенностью гордо можно будет заявить: я умер тут!

И они бросились друг на друга: огромный медведь и худенький юноша в ОЗК и противогазе. Зверь налетел сверху, но не учел ловкости врага: Митяй проскользнул под ним и полоснул ножом по животу. Острая сталь без усилий разрезала толстую шкуру. Медведь взревел, разворачиваясь довольно-таки живо для такого большого чудища. Пока юноша поднимался, зверь успел сделать несколько шагов и размашисто хлестанул человека широкой лапой с мощными когтями. Митяй откатился к краю крыши, но ухватился за парапет. Левая рука повисла плетью.

Чудовище бросилось следом за отлетевшим человеком, но рана, нанесенная Митяем, разошлась, внутренности вывалились, а медведь, запутавшись в них и заскользив по крови, скатился с крыши. Юноша лишь различил удивленный взгляд не успевшего ничего понять зверя. Тяжелое тело грузно рухнуло вниз, следом разнесся победный вой волков, благодарных человеку за добычу, а тот уже с ужасом наблюдал, как из руки бьет фонтанчик крови. Митяй пытался зажать рану, но это было бесполезно: артериальное кровотечение остановить невозможно…

Юноша подскочил на месте, выкарабкиваясь из цепких объятий сна и вцепившись в жесткую шерсть медвежонка, положившего голову ему на колени. Тот заскулил и обиженно заглянул в глаза человеку. Митяй в недоумении уставился на зверя. Резкая смена сна и образа матерого хищника на действительность с маленьким медвежонком, уютно устроившимся на коленях человека, просто поражала.

— Ладно-ладно, — пробурчал человек. — Извиняюсь.

И он медленно начал гладить зверя по голове, заглядывая мишке в глаза. В отличие от монстра из сна, эти глаза выражали лишь грусть. Очевидно, это из-за людей из бункера. Ведь не просто так они здесь появились, а медвежонок прятался? Что-то произошло в его жизни, и это что-то явно было плохим.

Митяю стало жаль зверя, но что он мог сделать? Не брать же его на подлодку? Люди не поймут, но и бросать одного тоже неправильно. И юноша принял решение: он останется здесь как можно дольше, пока есть еда в рюкзаке. А ее было достаточно: поход старшие сталкеры планировали на неделю. Но стая волков, так некстати появившаяся в окрестностях Рыбачего, обрушила все планы.

Так подружились зверь и человек.

Через два дня Митяй отправился обратно в поселение. Его сопровождал мишка. Видимо потеря родителей сказалась на нем и, за неимением другого близкого существа, он ощущал потребность в дружбе, хоть это и был человек — существо опасное, но, как выяснилось, вполне доброе. На границе леса юный охотник остановился, присел и посмотрел зверю в глаза.

— Прости, но тебе надо уходить, — заговорил Митяй через фильтры противогаза. Ему тоже было неуютно от расставания. Все, что говорили молодым сталкерам перед охотой о зверях, населяющих окрестности Рыбачего, оказалось неправдой. Почти все. То ли это оттого, что он встретился с детенышем, то ли от полного незнания людьми звериной натуры. Но факт есть факт. С медвежонком можно было не только ужиться, но и, как оказалось, наладить нечто, похожее на дружбу.

— Я буду навещать тебя иногда, — юноша указал рукой в сторону леса и тех развалин, которые связали двух различных существ некоей нитью. Потом он повернулся и направился по пирсу к подлодке К-223 «Подольск». Мишка из кустов провожал его взглядом, а дозорный на чернеющем борту субмарины вскинул оружие, но, узнав паренька, опустил автомат вниз и что-то прокричал в трубку старого телефона.

Идя по отсекам атомохода, юноша ловил на себе любопытные взгляды. И неудивительно — ведь вся группа, кроме него, не вернулась. Но что он мог поделать? Стая волков не дала им шанса. И если бы не бегство, на котором настоял командир — Павел Иванович Чернышенко — не вернулся бы и он.

Дядя Гена отвесил подзатыльник. Молча. Но потом обнял и отошел в сторону. Мать в слезах тут же повисла на шее Митяя, не дав раскрыть ему рот. Рассказ о том, что случилось с группой, придется отложить до разговора с капитаном субмарины. Виктор Денисович, несомненно, все поймет. Но вот рассказывать об одиноком медведе, как чувствовал юноша, не стоило. Его в любом случае потом отловят и убьют. А это предательство со стороны Митяя. Гнуснее такого поступка юноша не знал.

Поэтому он не забудет о звере с печальными и добрыми глазами и даже будет приходить к новому другу почаще и не только заботиться о нем, но и познавать мир вместе с медвежонком. Что-то внутри подсказывало, что грядущее готовило им обоим новые открытия.

(Рассказ написан в соавторстве с Василием Скородумовым)

Монстры

Монстры существуют. Они прячутся в подвалах зданий, растерзанных войной; скрываются за опорами мостов, причудливо изогнутых взрывами; селятся в церквушках, давно покинутых людьми и богом; с каждым годом медленно заполняют древние катакомбы под некогда великим городом и изредка просачиваются в последний оплот человечества — метро. Они невидимы и неощутимы, пока человеку не придется лично столкнуться с ними. Увидеть ли слишком живую тень в туннеле, испугаться ли красным глазам, померещившимся во тьме, принять ли страшную, обожжённую мужицкую морду за чудовище, или просто позвать. Всякое бывает.

Но монстры медленно и уверенно проникают в жизни простых смертных, находя жертвы среди самых незащищенных — детей. Ведь это им обиднее и страшнее всего в послевоенном мире, где царствует первобытный мрак, и затхлый воздух не успевает очищаться фильтрами, напоминая вонь из склепа, в котором некуда закапывать трупы. Ведь именно дети намного чувствительнее взрослых, которым, казалось, жизнь надоела уже навсегда, и они похоронили ее там, наверху, вместе со смертью.

Тварь бежала, она рвалась вперед. Прыгала на узкие колонны, еле заметные в темноте пустующей станции; перескакивала на потолок, кроша массивными когтями железобетон, отчего штукатурка вместе с крупными осколками камня валилась на мраморный пол, отскакивая и дробясь. Слабый свет фонарика прыгал в темноте, а жертва тяжело дышала от долгого бега и ужаса. Иногда она останавливалась, и в тот момент пространство вокруг озарялось вспышками автоматной очереди, а смертоносные почти для любой твари пули пронзали тьму и монстра, но он оставался невредим.

На этот раз жуткий посланец кошмаров охотился за мужчиной, и почему-то знал его имя. Каменев Сергей. Имя пульсировало, растекаясь во тьме злостью и ненавистью, давая твари силы и делая ее непобедимой. Лишь жертва еще не осознала этого. Она металась в темноте, пряталась за колонны, перебегала от одной к другой и огрызалась автоматными очередями. Но одного не понимал человек: монстр не из плоти и крови. Это был сгусток ярости и боли, ненависти и любви, света и темени, сплетенных в один клубок невероятной фантазией, родившейся как звезда, столь внезапно, что не могла еще себя контролировать.

Каменев остановился, повернулся в сторону жуткой субстанции, осветил фонариком пространство — погрызенный временем серый с прожилками мрамор колонн, пол, покрытый каменной крошкой, и после потолок, где притаилась тень.

— Мать твою! — с дрожью в голосе прошептал мужчина. Его обуял дикий страх. Дрожащими руками он попытался достать из разгрузки запасную обойму, но та за что-то цеплялась, а руки, наоборот, не слушались. Сергей попятился. Медленно, не отрывая взгляда от монстра, что черным сгустком полз по потолку. Непроницаемое для света тело двигалось, когти-кинжалы впивались в бетон, а он осыпался каменной крошкой вниз.

— Черт, черт, черт! — Руки судорожно пытались вытащить обойму, рвали брезентовую ткань кармана, лишь бы успеть всадить в надвигающийся ужас остатки боезапаса, лишь бы выжить.

Чудовище задвигалось быстрее. Каменев все же выхватил запасную обойму, трясущимися руками вставил в автомат, передернул затвор и нажал спусковой крючок. Со звуком выстрелов оцепенение отступило, словно заряженное оружие придало сил, уверенности в себе, может, наглости. И Сергей быстро начал отступать к лестнице перехода на соседнюю станцию, стреляя короткими очередями. Чудовище, раскинувшее свои лапищи в стороны, замедлилось. Оно как бы сопротивлялось выстрелам, но сколько-то ощутимого урона заметно не было. И что самое удивительное, монстр не выл, не рычал от боли, он вообще не издавал никаких звуков. Только упорно цеплялся за потолок когтями и, хоть и медленно, перемещался вперед. К цели. А Сергей уже ощущал беспокойство. Патроны кончались, не принося результата. Шумно падали на пол гильзы, сверкал огонь в пламегасителе, пули уходили куда-то сквозь невероятную тварь и высекали искры на потолке: их отсвет пробивался сквозь темную фигуру монстра.

И, наконец: «Щелк», «Щелк», «Щелк»…

— Твою ж налево! — тихо выдохнул Каменев, опуская вниз бесполезный теперь автомат и пытаясь другой рукой нащупать нож на разгрузке, не слишком веря в его действенность. Если пули не помогли, то что сделает нож? Имей тварь разум, то непременно рассмеялась бы, увидев столь бесполезный кусок металла. Но Сергей поднял нож вверх, навстречу медленно надвигающейся смерти. Металл блеснул в свете фонарика яркой искрой, будто надежда все еще здесь, рядом, но тварь в едином прыжке настигла человека и начала вгрызаться в разгрузку, туда, где под слоем защиты бешено трепетало от напавшего зверя сердце мужчины. Нож отлетел в сторону, а фонарик лопнул, и распростертое на ступенях тело поглотила тьма.

— Сынок! Тихо… тихо, сынок. Все хорошо, я здесь, я с тобой. Подожди минутку… — Витька сжался в комок, пытаясь побороть крупную дрожь, охватившую одиннадцатилетнего мальчика. Тьма обволакивала и заставляла сердце учащенно биться. Холодный пот капельками стекал по лбу. И даже голос матери, такой родной и знакомый, в гнетущей темноте мало чем помог. Ребёнок видел перед глазами монстра и мужчину, умирающего от лап свирепого хищника. Мужчину, который три дня назад убил его отца.

Тихо чиркнул кремень, и слабый огонек осветил маленькую палатку, где кроме двух ржавых раскладушек стояли две тумбочки: одна под скудный набор одежды, другая — для посуды. На одной примостилась кепка отца и выцветший, почти бесцветный пластиковый цветок.

— Все хорошо! — мать повернулась от лампы к Витьке и протянула руки. — Ну же. Иди ко мне. Опять кошмары замучили? — Мальчишка нашел силы лишь на слабый кивок и вяло попытался подняться. Жуткий кошмар почти высосал из него все силы, связал по рукам и ногам. Мать помогла, потянула и прижала мальчика. Он вжался в любимого человека с такой силой, что Оксана с тревогой закусила губу.

— Все хорошо! — опять заговорила мать, гладя Витю по голове. — Я с тобой. Все хорошо! Давай сегодня со мной ляжешь? И кошмары успокоятся, уйдут. Я не дам тебя в обиду.

Витька лишь обессиленно кивал все это время, а мать ощущала дрожь, бившую сына, и ее сердце разрывалось от боли. Смерть мужа принесла одно лишь горе и новые трудности, которым теперь, казалось, не будет конца. И все это лишь отягчалось сильной любовью мальчика к отцу, после смерти которого Витьку не переставая терзали кошмары.

— Пойдем ляжем, — прошептала она, целуя мальчика в лоб. — Больше они не придут. Я обещаю! И свет пусть горит, пока не кончится керосин.

Они легли на одну раскладушку, Витька прижался спиной к матери, она обхватила сына руками, а фонарик все горел и горел, тратя драгоценный в такое время и последний керосин.

А мальчик смотрел на кепку отца и все не мог уснуть. Ему вновь и вновь вспоминался тот ужасный день, когда Сергей Каменев, или бандит по прозвищу Камень, убил его отца.

День начался как обычно, в палатке-трактире на переходе Китай-города, установленной рядом с огромной бронзовой головой неизвестного Витьке мужчины. Кто только не посещал их ресторан — и богатые торговцы с Ганзы, и местные бандюки, имевшие долю со «смотрящим», и разные сталкеры-наймиты, исходившие метро вдоль и поперек в поисках заказов, и хозяева дальних караванов, что останавливались на Китай-городе не только отдохнуть, но и сбыть часть товара, а также другие неизвестные личности, не желающие ни с кем делиться целью визита. Всякий сброд же и бедняки могли полакомиться и на платформе, там продавали жаренных крыс и толстых белесых личинок. Здесь же довольно щедро платили за свежую жаренную свинину и пиво. Остальное оставалось на совести «крышующих» — Калужских или Рижских, исторически занявших эту часть станции. Они следили, чтобы уголок уюта и безмятежности всегда оставался таким — местом, отрешенным от шума и гама станции с ее вечно торгующим, конфликтующим и мельтешащим населением.

Отец, огромный и высокий полный мужчина с черной бородой, Игорь Власов, готовил блюда и управлял продажами, а иногда и выгонял некоторых особо шумных клиентов. Мать Оксана — красавица с творческой и нежной душой — играла в уголке на флейте, чьи чарующие звуки не только привлекали соскучившихся по красивой музыке клиентов, но иной раз и понижали градус особо бурной перепалки. Да и красивая женщина в подобном заведении лишь подчеркивала богатство и изысканный вкус блюд. Не каждая забегаловка в метро могла себе позволить кормить клиентов настоящей свининой. Витька же, как и положено юному подмастерью, скользил меж столиков, вытирал их от крошек и жира, собирал грязную посуду, ну и был доволен. Именно. В отличие от сверстников с платформы, у него была настоящая работа, не требующая от него унижения. Он не воровал и не попрошайничал, а крутился в высших сферах общества, представители которого за трепетное отношение к работе нет-нет, а одаривали мальчишку пулькой.

Нося подносы и убирая со столов, он любил слушать. Иной раз мимо его ушей проносились непонятные названия, или интересные обрывки фраз, из которых можно было сложить вполне себе полную картинку. И Витька понимал, что не всякий ребенок на станции может похвастать таким обилием необъяснимых фактов о жизни в метро, и ужасно гордился этим, стараясь прислушиваться намного старательней. Это же в сто крат интересней, чем без конца слоняться по станции.

— А знаешь, не так давно наш дом чуть не пал под нашествием мутантов… этих… черных…

— Да-да! Говорят, герой один все метро обошел, чтобы спасти всех нас.

— Все бы ничего, да вот только опять оружие применили. Какое? Не знаю точно, но, похоже, то же, что разрушило наш мир.

За другим столиком:

— Слышь, есть совершенно точная информация!

— Да я тебе говорю!

— Нет… мне в Полисе совершенно надежный человек сказал.

— Повторюсь… Полярные зори! Да! И я при первой возможности туда…

И совершенно мистические:

— Знаешь, сколько ни путешествую с караванами, но таинственнее станции Полянка не видывал. Раз десять через нее проходили! И все разы она разная! Прикинь? Словно живая она и постоянно меняется, будто чувствует тебя и к тебе приспосабливается, к твоему настроению, к состоянию. Я тоже не понимал, в чем дело…

Или это:

— Знаешь, Лёх, чего я только не повидал в темных туннелях. Рассказывать и то страшно. Но есть у меня мнение одно, шибко интересное. Жуткие монстры существуют… да нет! Ты дослушай! Нет, не напился! Все дело в страхе! Если один раз не успел с ним совладать и посмотреть в глаза ужасу, то он как пиявка будет преследовать тебя, охотиться и, наконец, прочно прицепится к твоей жизни, к тебе. Я вот знавал человека, который уже привык, что его преследуют монстры. Да-да. Он даже разговаривает с ними, а иногда и совета спрашивает. Не веришь? Видел я, как он в пустом темном углу взгляд в пустоту уставил и говорит, говорит… Сбивчиво и торопливо. И постоянно оглядывается, будто боится, что кто-то увидит. А потом вывел я его на чистую воду, прижал в темном закутке, где никто не мог нас слышать. Он и рассказал, что разговаривает со своим монстром. Мол, прицепился он к нему еще во времена войны Ганзейцев с Красными. И больше не уходит. Не веришь? Вот и я не верил, пока не вспомнил, что до войны шибко умные величали такое состояние «уход от реальности», или эскапизм. Вот! Просто закрылся тот чувак от мира, погрузился в свой, там и живет. А монстр — не монстр, каждому свое… Чего со страху не привидится? Тут с зебрами разговаривать начнешь! Или лягуху в жены возьмешь. И сдается мне, что это состояние особо сильно после грибов глюконосных… Такие дела, да…

В этот момент Серега Каменев — известный на станции бандюга-рэкетир вскочил из-за столика и, выплеснув в лицо оппоненту содержимое кружки, заорал:

— Ты за кого меня принимаешь? А?! Урод конченный! Ты мне за свои слова ответишь, чмо!

В палатке повисла тишина, разговоры стихли, звук волшебной флейты оборвался, обстановка как-то сразу накалилась. Посетители повернули головы в сторону разгорающегося конфликта, Витька застыл с тряпкой в руке. А собеседник Камня несколько секунд молча и неподвижно сидел, но все видели, как тяжело поднимаются плечи: мужчина явно пытался сдержать рвущуюся наружу ярость. Но не выдержал, в один момент вскочил и опрокинул столик на обидчика, отчего Сереге пришлось резко отступить. И как по команде палатка пришла в движение: люди устремились к выходу, Витька с матерью за стойку, а отец достал из-под стола двустволку и направился к дерущимся. Он мог бы и одним своим весом задавить обоих, но оружие в руках — безоговорочный аргумент.

— Эй! — Игорь помахал стволом между распетушившихся бандитов, которые нехотя отвели друг от друга взгляд. Вороненный ствол гораздо больше привлекал внимание. — Уроды! А ну живо вон отсюда! Я считаю до трех…

— Сенька, слышь? — Камень обратился к человеку, с которым только что собирался драться. — До трех он считает. Сечешь?!

Внезапно тот, кого назвали Сенькой, схватился за ствол и всем телом повис на оружии. Игорь, не ожидавший этого, попытался выдернуть двустволку, а Сергей в это время шагнул к Власову. Витька успел заметить, как что-то блеснуло в руке бандита. Оксана вскрикнула, но мальчик не слышал — шум в ушах заглушил все звуки на свете. Расширившимися от ужаса глазами Витя наблюдал, как замер отец и медленно, будто вдруг устал, грузно осел на пол.

— Сеня, возьми двустволку! — Камень вытер нож об одежду убитого Игоря, выпрямился, охватил взглядом помещение, и ткнул блестящим лезвием в сторону матери.

— Слышь, курица? Забирай своего гаденыша и вали отсюда! Это теперь моя точка. С хозяевами все договорено. Тело потом заберете…

Что чувствовал тогда мальчишка — словами не передать. Если бы не мать, до судороги в руках сжавшая его плечи, он бы бросился на убийцу и дал выход всей ярости, что напитала его тогда. Но руки Оксаны не дали, она прижала и не пустила. Возможно, ярость в тот момент и затаилась внутри, каждую секунду желая высвободиться и вылиться на кого угодно. Она черной сущностью поселилась внутри и начала приходить в каждодневных кошмарах, копирующих друг друга, как на Сергея Каменева охотится жуткий монстр. И хорошо, если б просто снился, так Витьке уже хотелось, чтобы монстр догнал и растерзал ублюдка, вырвал его черное сердце.

Потом были похороны. В самом темном и огороженном от остальных помещений туннеле стояли вагонетки. Порой по несколько дней стояли, дожидаясь своих последних «пассажиров». Они оказались похожи на лодочки, только ржавые и на колесах, перевозящие людей в другую жизнь. Темную и беспросветную, оставшуюся в воспоминаниях близких и редких друзей. Будь Витька грамотным и начитанным, то у него непременно возникла аналогия с лодкой и рекой Стикс, но, увы, сейчас он видел перед собой ржавые телеги, доверху набитые трупами. Некоторые «пассажиры» ждали уже слишком долго, отчего по пещере распространился удушливый запах мертвых. И сколько живые не повязывали лица плотными платками, запах не уходил.

Мать не собиралась брать Витьку, но он настоял. Хотел проводить в последний путь отца, попрощаться. И вот его лицо на самом верху, освещенное только слабой одинокой лампой накаливания — в этом туннеле они висели через каждые двадцать метров, вроде и далеко друг от друга, но это позволяло отстоять пространство у тьмы, такой неуютной в этом мрачном месте. Лицо отца же спокойное, глаза закрытые, а вокруг скрюченные, закоченевшие руки и ноги, торчащие во все стороны… Страшно. Сколько людей умирает! Кто по случайности, а кто и не по своей воле. «Смотрящий» давно уже распорядился создать похоронный туннель, чтобы мертвые не мешали живым. В этом туннеле чуть дальше километра разверзлась пропасть в неизвестные, более глубокие подземелья города, туда и сваливали.

Несколько провожающих столпились вокруг вагонеток. Кто-то молча смотрел на умершего близкого, кто-то скорбно шептал, а во главе сцепки вагонеток стояли двое в черном облачении. Их лица скрывали маски — белые очертания призраков, без глаз и рта — вместо них черные провалы.

Странное ощущение довлело над мальчиком, будто поезд увозит людей, их души на другую станцию, где они уже никому не помешают, как мешали при жизни. Ведь это как надо насолить человеку, чтобы тебя убили? Не просто же совершаются столь злые поступки, людьми что-то движет. Ведь нельзя просто убить человека, если он не мешает?

Мальчику вдруг сдавило горло. Не от боли или болезни, а от горечи, наполнившей изнутри. Ну кому его папка мог помешать? Он же, наоборот, только хорошее делал. Готовил, кормил людей, любил их с мамкой. Как вообще этому Камню пришла мысль убить его?

Оксана, почувствовав состояние сына, потянула его за одежду к выходу.

— Мы всё, — сказала она одному из молчаливых людей в маске. Тот лишь кивнул, а затем грубым голосом попросил всех закругляться. Провожающие потянулись к выходу, а служители погребального туннеля сели за механическую дрезину во главе поезда и взялись за рукоятки привода. Поезд смерти медленно со скрипом тронулся вглубь туннеля, увозя отца и еще несколько десятков мертвецов в последний путь. Выйдя за дверь, Витька сорвал ткань с лица и расплакался.

— Оксана! Ты как? — смутно знакомый голос вырвал Витьку из дремы, в которую тот впал к утру. — Я, как только узнал, сразу сюда!

— Витьке очень плохо, — ответила мать. — Страдает сын. Как дальше будем? Не знаю. Пойду выступать на платформу… Может, кто кинет пульку.

— Ты это… — это был мамкин брат, Денис Краснов. Свободный сталкер, добывающий на поверхности разные ценные вещи на продажу или нанимающийся на станциях для выхода на поверхность. — Потерпи чутка. Мне придется скрыться на неопределенное время… А потом я заберу вас с Витькой отсюда. Обещаю!

Сердце Витьки забилось быстрее, все-таки не часто дядя Денис приходил к ним, а как приходил, то приносил что-нибудь интересное и мальчику. У него уже скопилась изрядная коллекция игрушек, которых на Китай-городе ни у кого не было. Витька их трепетно берег и прятал за тумбочкой в мешке. Только вот сейчас вставать и показывать свое состояние бравому сталкеру не хотелось. Стыдно было явить слабость — он ведь мужчина! Поэтому мальчик лежал, не открывая глаз и прислушиваясь к разговору.

— Денис? Ты что задумал? — с подозрительностью и тревогой в голосе спросила мать.

— Ничего, сестренка, ничего страшного, — попытался отвертеться Денис.

— Ну-ка рассказывай, вижу же: что что-то задумал!

— Ничего, родная, ничего. — настаивал он. — Только чтобы не случилось, верь, все наладится! Поняла? Я скоро вернусь за вами.

Оксана ничего не ответила, Витька только услышал, как зашелестела одежда, а потом полог палатки — Денис обнял сестру на прощание и вышел.

— Мам, кто это был? — спросил мальчик, протирая заспанные глаза. Он будто только проснулся: вроде слышал что-то, а что — не понял.

— Не важно, сынок, — ответила Оксана. — Ты выспался?

И видя, что Витька кивнул, заговорила:

— Вставай, солнышко. Нам сегодня поработать придется. И чем раньше мы займем место на платформе, тем лучше.

— Но мы же в кабаке работали?

— Увы, теперь нам придется другую работу искать. Иначе, жить не на что.

Но место едва отыскалось, Оксане с сыном пришлось пройти по всей платформе, и только рядом с поездом «смотрящего» они его нашли. Станция даже в столь ранний час — восемь утра — походила на полноценный базар. Ближе к центру платформы были разложены ткани, а на них — все, что торговцы пытались сбыть. Несметные «сокровища» выуживались из баулов и демонстрировались публике, прибывающей во множестве из разных уголков метро. Здесь ходили Ганзейцы с видом знатоков торгового дела и ценителей сокровищ, будто они одни знали настоящую цену предметам. Тут же высматривали наиболее ценные книги и кшатрии Полиса, ведь Самую Главную Книгу так и не нашли. По соседству подозрительно оглядывался товарищ с Красной Линии. Что его сюда занесло, можно только догадываться, но жадные взгляды в направлении палаток с путанами говорили красноречивее всяких слов. Здесь же отирались и гости с соседнего Китай-города, занятого кавказской диаспорой, но они вели себя тихо, видно, просто что-то искали. Ватага неумытых мальчишек бегала среди толпы, «щипала», но бдительность гостей была на высоте, и пойманных за руку сразу вели к вагону «смотрящего», и как воришка не упирался, его ждала незавидная участь: кого-то стегали плетьми на глазах у всех, кого-то сажали в карцер на несколько суток без еды и воды, а нескольким не повезло особо сильно — самым настырным и постоянным воришкам, так и не сумевшим бросить это опасное ремесло, «смотрящий» приказал отрезать пальцы. Так что у более взрослых пацанов иногда не хватало по три или четыре.

Витька поежился: неужели и ему теперь придется научиться этой древней профессии? Как странно и быстро изменилась его жизнь: иметь работу, не нуждаться в еде, жить с мамой и папой, и, вдруг, один мудак с заточкой, и все изменилось. Теперь он сидит с мамкой на платформе, а она готовит флейту, чтобы заработать им на кусок хлеба или жареной, почти засохшей тушки крысы. Кроме них на платформе играла еще пара человек, — один на гитаре, другой на гармошке, — но оба они были далеко от вагона, где присели Витька с мамой, и у Оксаны теперь никто не сможет забрать потенциальных слушателей. Витька бросил перед собой старую вязанную шапку — для пулек, и со вздохом уставился на призывно приглашающую купить свой товар бабку в бушлате, шапке-ушанке со звездой, чадящей самокруткой. Густой сизый дым окутывал торговку, а она будто таинственный факир за клубами дыма призывно размахивала руками.

— Какие они? Вы помните? Или не видели никогда? Подойдите и посмотрите! И купите на память! Только один день! Сегодня! Эти счастливые лица будут доступны вам! Подходите! Покупайте! Эти фотографии из прошлого принесут надежду в ваш дом, они оберегут ваших мужей от гибели, детей от напастей, а вам, девушки, помогут завести кучу детей.

И народ подходил, смотрел на фотографии улыбающихся людей из довоенной жизни и покупал! Не понятно было, верят ли они в чудодейственность этих красивых листочков из прошлого или же им просто изредка нужно видеть счастливые лица, чтобы не забыть, что такое счастье и радость.

Именно тогда Оксана заиграла. Легкая, нежная, обволакивающая мелодия разнеслась вокруг. Люди зачарованно повернули головы, и даже хозяйка фотографий замолкла, вслушиваясь в музыку. Слегка печальная, но легкая, воздушная и плавная — она завораживала, словно мужчины и женщины, вдруг, вспомнили, что такое музыка, будто очнулись, стряхнули с себя тяжесть прожитых в подземелье лет и начали подходить, образовывая полукруг. Витька с удивлением смотрел на них, будто видел впервые. Оказывается, не только фотографии способны творить чудеса, но и музыка. Мелодия флейты как невидимая веревка арканила людей и притягивала их к инструменту.

В старую слегка дырявую шапку посыпались первые монеты — пульки. Люди кто откуда — из-за пазухи, из кармана, из обуви, из-под шапки — доставали патроны и бросали в импровизированный мешок. У Витьки даже появилась легкая надежда, что ему никогда не придется воровать, как…

— Эй, а что тут у нас творится? — недовольный бас тут же разогнал собравшихся. Люди, словно крысы, почуяли неладное и разбежались, а торговцы и торговки вернулись к своим товарам и уткнулись в них. Два амбала подошли к матери с сыном, нависнув будто скалы, один тут же поднял старую шапку и огромной лапищей сгреб все пульки разом.

— Разрешение имеется? — тут же рявкнул другой.

— Ка… Ка-к-кое разрешение? — заикаясь выдавила мать. — Тут же все торгуют и отдают положенный налог. Я, как и все, Жека…

— Как все, да не все, — ухмыльнулся бандит. Он толкнул товарища и оба заржали, словно знали одну маленькую тайну.

— Не издевайся! У меня только погиб муж, мне сына нечем кормить! Вы что не видите?

— Мы-то видим! — нагло ответил Жека и, шагнув вперед, выхватил у Оксаны флейту. Она рванула вперед, словно утопающий за спасительной соломинкой, но грубый толчок в грудь сбил весь пыл.

— Отдайте! — шмыгнув носом, поражённо попросила она. — Иначе я к вашему пойду… к Самому…

— К Самому? — бугай ничуть не испугался. А наоборот, улыбнулся еще шире, закованные в стальные коронки зубы сверкнули. — А ты еще не поняла? Самый сам и запретил тебе это! Он же дал добро на ваше выдворение из трактира! Дура, да, Жлоб?

Второй довольно хмыкнул, кивая.

— Но почему?

— А ты не знаешь? И даже не догадываешься? — Жека явно издевался и радовался чужому замешательству.

— Вернулся ОН! — наконец лицо амбала стало необыкновенно серьезным, а глаза злыми и безжалостными. — Ты понимаешь? Он — его племянник.