Жизнь по-американски

Итак, Диксон — город, где я обрел самого себя, а попутно выяснил и причину таинственных частых исчезновений из дома моего отца.

2

Население Диксона в те годы близилось к десяти тысячам — в десять раз больше, чем в Тампико. Мы прибыли туда в 1920 году, когда мне исполнилось девять лет, и город показался мне настоящим раем.

Главная улица в деловой части Диксона была забита магазинчиками, выстроившимися вдоль тротуара, в городе действовали несколько церквей, работали начальная и средняя школа, имелись библиотека, почта, фабрика по производству проволочных решеток, обувная фабрика и цементный завод. В предместьях Диксона, насколько хватало глаз, простирались молочные фермы. Это была маленькая вселенная, где я познал нормы и обрел ценности, которыми руководствовался впоследствии всю жизнь.

Почти все жители города знали друг друга, а раз так, то и постоянно друг о друге заботились. Если в какой-то семье происходило несчастье — кто-то умирал или серьезно заболевал, — об ужине заботились в тот день соседи. Если у фермера сгорал амбар, его друзья энергично брались за дело и отстраивали амбар заново. В церкви вы сидели бок о бок с соседом по улице и, если было известно, что дела его не ладятся, молили небо помочь ему, зная, что, случись беда с вами, он вознесет Богу молитву о помощи вам.

Так я и рос, постигая с детства, что любовь и здравое восприятие жизни, общие жизненные цели сближают людей, помогая им победить величайшие из напастей. Я понял, что труд есть неотъемлемая часть жизни, что, ничего не делая, ничего и не достигнешь и что Америка — это именно та страна, в которой открываются неограниченные возможности для людей. Правда, лишь для тех, кто не боится работы. Я научился восхищаться отчаянными людьми, идущими на риск, предпринимателями всех видов, будь то фермеры или мелкие торговцы, неважно, людьми, которые ради счастья своего и своих детей ставили себе цель и достигали ее, раздвигая границы собственной жизни и совершенствуя ее.

Да, я не перестаю восхищаться этим американским чудом — величайшей энергией человеческой души. Это та энергия, которая побуждает людей к самосовершенствованию, сообщает человеку силы, чтобы добиться лучшей доли для своих близких и всего общества. Трудно представить себе силу более могущественную.

Я убежден, что многим будущим политикам такое «воспитание провинцией» просто необходимо. Именно в небольшом городке легче разглядеть индивидуальность человека, его характерные черты и способности, увидеть в нем личность, а не просто одну из многих особей, составляющих ту или иную профессиональную либо социальную группировку. Оказывается, что при всем различии у людей все же много общего. Да, каждый, без сомнения, уникален, однако в число основных ценностей каждого уникума входят свобода и воля, мир, любовь и стремление к самосохранению. Каждый мечтает о теплом доме, и каждому в этом доме нужен угол для отдохновения, для общения с Богом. Да, мы все амбициозны и мечтаем о лучшем социальном положении и для себя, и для своих детей. Мы хотим иметь работу по душе, да еще и хорошо оплачиваемую. Но едва ли не более всего нам хотелось бы управлять собственной судьбой.

Мечты бывают разными, но стремление их осуществить — единое для всех. Стать президентом банка или ученым-ядерщиком — удел немногих, но вот построить свою жизнь так, чтобы можно было ею гордиться, а не сожалеть о ней, — об этом мечтает каждый. Но только Америка оказывается той страной, которая предоставляет каждому свободу действий, свободу приложить усилия и добиться осуществления своей мечты.

С годами я понял, что в сравнении с семьями старожилов Диксона наша семья была бедной, но в отрочестве я этого не чувствовал. Более того, мне и в голову не приходило считать нас семьей неудачников, а наше положение жалким. Понимание этого пришло позже, когда правительство решило: пришло время объявить людям о том, что они бедны.

Да, у нас не было своего дома, мы снимали квартиры и не имели денег на роскошества. Но не помню, чтобы мы от этого страдали. Правда, что время от времени матери приходилось брать на дом шитье, чтобы внести свою долю в бюджет семьи, поскольку зарплаты отца не хватало, как правда и то, что я вырос, донашивая одежду и обувь брата, когда тот из нее вырастал. Однако мы были сыты, а Нел постоянно находила кого-то, кому еще хуже, чем нам, и, выбиваясь из сил, помогала им.

В те дни основной семейной трапезой был обед, за который мы садились ровно в полдень. Частенько он состоял из одного блюда, именуемого мамой «овсяный пирог с мясом». Она готовила блинчики из овсянки, перемешивала их с гамбургером (подозреваю, что доля того или другого компонента варьировалась в зависимости от финансового положения семьи в тот момент) и подавала под соусом, который готовила вместе с гамбургером.

Помню, как мама подала нам это блюдо впервые. Оно представляло собой пышный круглый пирог, утопленный в соусе. Ничего подобного я раньше не видел и не пробовал! Я впился в него зубами: пирог оказался сочным, мясистым — самое замечательное блюдо, которое мне приходилось есть. Разве могло мне тогда прийти в голову, что этот овсяный пирог являлся изобретением бедности?

Сегодня, я думаю, врачи назвали бы это блюдо «простой, здоровой пищей».

Диксон раскинулся по обоим берегам Рок-Ривер — изумрудно-бирюзового пространства, окаймленного поросшими лесом холмами и известняковыми утесами. Извилистой лентой огибая фермы и поля северо-западного Иллинойса, Рок-Ривер несла свои воды в Миссисипи. Эта река, которую нередко называли «Гудзоном Запада», стала для меня игровой площадкой в счастливейшие моменты детства. Скованная льдом, зимой она превращалась в каток, в ширину превышающий два футбольных поля. Длина же катка напрямую зависела от того, насколько хватало моего воображения и сил. Летом я купался в реке и ловил там рыбу, а подчас пускался и в рискованные путешествия, как, например, ночные прогулки на каноэ по реке. В такие минуты я воображал себя первооткрывателем, первопроходцем, подобно тем, кто в прошлом столетии двигался в глубь страны.

В стареньком затертом комбинезоне, доставшемся мне от Нила, я взбирался на утесы по берегам реки, бродил по холмам вместе с друзьями, устраивая охоту за нутриями (по большей части, безуспешную) или изображая ковбоев с индейцами.

Переехав в Диксон, первое время мы жили на южном берегу реки, но когда дела отца пошли в гору, переселились в более удобный дом на противоположном берегу. Вспоминая сегодня те дни, мне кажется, что это была милая идиллическая жизнь, о которой можно только мечтать: наверное, именно так проводили свое детство любимые всеми мальчишками герои Марка Твена.

Однажды, в канун национального праздника 4 июля — мне тогда исполнилось одиннадцать лет, — мне удалось раздобыть запрещенную в то время ракету-фейерверк под названием «Торпедо», довольно-таки мощное изобретение. В полдень я пробрался на городской мост, связывающий оба берега Рок-Ривер, и под прикрытием кирпичной стены запустил фейерверк в воздух. Последовавший за этим взрыв едва не оглушил меня. Пока я наслаждался произведенным эффектом, рядом со мной притормозил автомобиль, и водитель приказал мне сесть в машину.

Я твердо помнил наказ родителей не садиться в машину к незнакомым людям, а потому отказался исполнить приказание. Однако после того, как водитель предъявил мне полицейский значок, я вынужден был подчиниться. И тут я совершил свою вторую ошибку. Едва машина тронулась с места, как я продекламировал: «Звездочка-малютка, сверкай, гори; кто вы такие, черт подери!»[5]

В полицейском управлении меня доставили прямиком к шефу, который хорошо знал моего отца и частенько допоздна засиживался с ним за карточным столиком. Понятно, я ожидал снисхождения. Но вопреки ожиданиям шеф тотчас же связался с моим отцом и доложил ему о случившемся. Дружба дружбой, но Джеку пришлось заплатить 14 долларов 50 центов штрафа — довольно крупная сумма для тех лет. Шеф полиции относился к запрету на фейерверки очень серьезно, так что делу не помогли ни знакомство, ни моя нагловатая находчивость в автомобиле. Пришлось мне заняться поиском приработка, чтобы вернуть отцу долг.

Мои родители постоянно втолковывали мне, как важно разглядеть в человеке личность и соответственно к нему относиться. Самым тяжким грехом в нашей семье считалось унизить, оскорбить кого-либо по национальному признаку. Любое проявление национальной или религиозной нетерпимости было недопустимым. Думаю, причиной тому был тот факт, что мой отец на собственном опыте знал, что такое расовая дискриминация. Он вырос во времена, когда на дверях ряда магазинов красовались вывески: «Собакам и ирландцам вход запрещен».

Пока мы с братом подрастали, проявления расового фанатизма, этой уродливой опухоли на теле Америки, бывали нередки. Не был исключением и Иллинойс.

В местном кинотеатре для белых и для цветных предназначались места в разных концах зала, причем черным, как правило, отводились места на галерке. Родители же считали своим долгом напомнить нам с братом, чтобы мы приглашали домой своих чернокожих друзей и относились к ним как к равным, уважая их религиозные взгляды, каковыми бы они ни были. Близким приятелем моего брата был чернокожий мальчик, и, если они шли в кино вместе, Нил тоже садился на галерке. Мама всегда учила нас: «Относитесь к ближнему так, как вы хотели бы, чтобы относились к вам». И добавляла: «Судите людей по делам их, а не по словам».

Как-то раз в одной из деловых поездок отцу пришлось заночевать в гостинице, и служащий сказал ему: «Вам здесь понравится, мистер Рейган; у нас запрещено останавливаться евреям».

Отец, рассказывая нам позже эту историю, вспоминал, что он кинул на служащего возмущенный взгляд, подхватил свой чемодан и вышел из гостиницы. «Я католик, — успел лишь сказать он. — И если сегодня вы не пускаете евреев, где гарантия, что завтра не откажете мне?»

Поскольку это была единственная гостиница в городе, отцу пришлось провести ночь в машине. За окном буйствовала метель, и, думаю, пережитое послужило одной из причин его первого сердечного приступа.

В детстве мне пришлось получить свою долю тумаков, участвуя в драках, поводом для которых подчас служило лишь мое ирландско-католическое происхождение. На самом деле в нашей семье исповедовали две веры, католическую и протестантскую, но кое-кто из моих одноклассников любил подчеркнуть, что Джек — католик. В Диксоне же подобный факт превращал моего отца, а заодно и меня, в своего рода париев. Другие дети из протестантских семей говорили, что католическая церковь готовится к захвату Соединенных Штатов папой римским и ее подвалы набиты ружьями. Я возражал им, ссылаясь на отца, который, выслушав все эти истории, назвал их вздором. Но меня не слушали, Джека обозвали лжецом, и мне не оставалось ничего иного, как вступить в рукопашную.

Меня по-прежнему влекла к себе природа, я читал все, что попадалось под руку о природе долины Рок-Ривер, зверях, птицах. Как-то мама принесла мне книгу под названием «Северное сияние». Речь в ней шла о жизни огромных белых волков на Севере. Я читал эту книгу как учебник, перечитывал ее заново и воображал себя в тех далеких краях, придумывая, как бы я мог жить рядом с волками. У мамы же я нашел книгу, в которой прочитал балладу Роберта У. Сервиса «Смерть Дэна Макгру». Я столько раз перечитывал эту балладу, что запомнил ее наизусть, и много лет спустя долгими вечерами, когда меня мучила бессонница, повторял ее про себя строка за строкой, пока не погружался в дрему. Если же баллада Сервиса не помогала, я начинал вспоминать «Сожжение Сэма Макджи». Последняя действовала безотказно.

Я почти не сомневаюсь, что наши частые переезды наложили свой отпечаток на мой характер.

Хотя у меня не было недостатка в приятелях, в те первые годы жизни в Диксоне я был слегка замкнут, погружен в себя и не спешил заводить близких друзей. В какой-то мере, думаю, это нежелание тесно сходиться с людьми так и осталось во мне. Я легко знакомился, но всегда был склонен к тому, чтобы не подпускать к себе слишком близко, оставляя неприкосновенной какую-то часть самого себя. Не меньшее удовольствие, чем мои чердачные уединения в Гейлсберге, доставляли мне часы, проведенные в одиночестве и в Диксоне; я предпочитал чтение, меня интересовала жизнь диких животных, и я охотно исследовал окрестности города. Мне нравилось рисовать комиксы и карикатуры, и одно время я воображал, что буду зарабатывать себе на жизнь рисованием. Я был жадным, ненасытным читателем. Если кто-то из героев книги мне нравился, я поглощал все о нем, что попадалось мне под руку. Прочитав как-то одну из книг «Мальчики Роувер», я не мог остановиться, пока не прочитал их все. То же самое произошло с «Тарзаном» и «Фрэнком Мерриуэллом в Йеле». (Я прочел и «Брауна в Гарварде», но герой понравился мне меньше, чем Мерриуэлл, и в течение ряда лет я испытывал к Гарварду некое предубеждение.)

Эти книги рассказывали о студенческой жизни, включая волнующие истории об «Айви лиг»[6] и футбольном соперничестве; они же взлелеяли мои первые настоящие мечты (не считая, конечно, страстного желания четырехлетнего карапуза стать пожарным).

Мой отец обговорил условия соглашения с мистером Питии, согласно которым он становился долевым совладельцем магазина модной обуви, а не просто управляющим. Довольно долгое время в дни моего отрочества мы все верили, что после окончания школы мы с Нилом начнем работать в этом магазине. Когда же Джеку придет время отправиться на отдых, в наши руки перейдет и управление магазином.

Время от времени я помогал отцу, но это занятие казалось мне скучным, к тому же книги о студенческой жизни сформировали в моем сознании идею о совершенно ином будущем. Полная таинственного очарования жизнь «Айви лиг», описанная в этих книгах, с образчиками характеров, прототипами которых служили выходцы из богатых старых семейств восточной части страны, по общему признанию, имела весьма отдаленное сходство с реалиями моей жизни — жизни взъерошенного парнишки в потрепанном комбинезоне из бедной семьи сельского Иллинойса.

И тем не менее я читал и перечитывал эти книги, воображая себя студентом, одетым в форму колледжа, а то и блистающим в местной футбольной команде. Мне, мальчишке, так хотелось походить на героев этих книг! Однако героями моих романов были не только звезды студенческих футбольных команд. Прекрасная книга, рассказывающая о благочестивом христианине-скитальце, «Печатник из Юделлов», произвела на меня столь сильное впечатление, что я решил стать прихожанином той же церкви Учеников Христовых, куда ходила моя мать. Хотя Нел и Джека венчал католический священник, заботы о религиозном воспитании детей взяла на себя мама. Вначале она повела нас в воскресную школу, потом, когда мы подросли, стала брать с собой на богослужения по крупным церковным праздникам, не забывая при этом повторять, что последнее слово в нашей духовной ориентации остается все же за нами. В двенадцать лет я наконец сделал выбор и принял протестантство, став прихожанином церкви Учеников Христовых в Диксоне.

Когда Нел решила, что мы с братом уже достаточно взрослые, она позвала нас, усадила перед собой и объяснила причину частых исчезновений отца из дома. Она сказала нам, что Джек болен и не в состоянии совладать со своей болезнью, которая называется алкогольной зависимостью. Мама объяснила нам, что он старается бороться с болезнью, но время от времени теряет контроль над собой. Это вовсе не значит, что из-за этого мы должны к нему хуже относиться. Однако, если случится так, что поведение отца будет нас смущать, следует помнить о том, насколько добр и нежен бывает Джек, когда не пьет.

Как-то ненастным зимним вечером, довольно поздно, я возвращался домой после собрания Христианского союза молодых людей. Мне было тогда лет одиннадцать. Мамы дома не было, она ушла получить заказ на шитье, и я был уверен, что дом пуст. Поднимаясь по ступенькам, я буквально споткнулся обо что-то большое, ворохом лежащее у входной двери. Это был Джек, валяющийся на снегу раскинув руки в стороны. Я склонился над ним, чтобы понять, что же произошло, и уловил запах виски. Похоже, он был в одном из подпольных питейных заведений. Дорогу домой он еще как-то нашел, а у входа рухнул без сознания. Секунду-другую, склонившись над ним, я размышлял: может, прошмыгнуть мимо, якобы не заметив отца, и залечь в постель? Но это были лишь секундные колебания, рожденные отчаянием. Конечно же, я не мог этого сделать. Я попытался привести отца в сознание, но он лишь сопел и храпел — достаточно громко, казалось мне, чтобы перебудить всех соседей. Тогда я ухватил его за край пальто и волоком втащил в дом. Дома, быстро раздев отца, я уложил его в постель. Теперь все было в порядке, и мама так никогда и не узнала об этом случае.

Джек был не из тех пьяниц, которые «закладывают за воротник», когда фортуна отворачивается от них, или топят свою печаль в вине. Напротив, как это ни странно, Джек не переносил процветания. Он срывался именно в тот момент, когда дела шли лучше некуда. Случались срывы и в праздники, когда семья собиралась вся вместе. А потому с приближением Рождества над нами частенько нависала угроза отцовского запоя. Мы знали, что праздники — самое опасное время для Джека, что он может «слететь с тормозов». Потому детские воспоминания о Рождестве окрашены для меня двумя красками: радостью ожидания этого самого теплого праздника и страхом перед его приближением.

Именно в те дни в полную силу вступил «сухой закон», запрещающий продажу спиртных напитков, и приятели отца частенько уговаривали его отправиться в «заведение», чтобы отметить то или иное событие. Провожая отца в такие моменты, мы знали, что вернется он буквально на четвереньках, а то и вовсе исчезнет на несколько дней.

Бывало, правда, что год-другой Джек не брал в рот ни капли, и все же страх перед новым запоем никогда полностью не оставлял нас. Достаточно было одного-единственного коктейля, чтобы эта проблема вновь возникла перед нами в полный рост.

Я легко могу понять маму, которая испытывала безумный ужас в те дни, когда Джек позволял себе пригубить хоть крошечную рюмку. Отец относился к числу так называемых «легких» алкоголиков, никогда не оскорблял ни маму, ни нас. Он просто становился мрачен, замкнут, и нередко из спальни, где вокруг него принималась хлопотать мама, до нас с братом доносились потоки проклятий.

И все же, несмотря ни на что, я сохранил к Джеку и уважение, и любовь. Конечно же, главная заслуга в этом принадлежит Нел, которая всеми силами старалась убедить нас, что отец болен и не может справиться с собой. Мама всегда старалась подчеркнуть, насколько отец, будучи трезвым, добр и полон достоинства. Как я уже говорил, основной чертой характера Нел было желание — и умение — видеть в людях добро.

Каждое лето в витринах одного магазинчика в Диксоне появлялись манекены, наряженные в лилово-белую форму футбольной команды нашей средней школы, и я тотчас же стал пленником еще одной чарующей и благородной мечты — когда-нибудь получить право носить эту форму.

Наш дом окнами выходил на футбольное поле школы, и я бессчетное количество послеобеденных часов просиживал на подоконнике, наблюдая за игроками и прислушиваясь к звукам спортивных баталий: ударам крепких молодых тел друг о друга. Я бредил идеей со временем облачиться в их форму и присоединиться к сражению.

В начальной школе особыми успехами в спорте я не отличался, и это меня беспокоило. Бегал я быстро, но был маловат ростом и не умел ловко выбираться из свалки, которую то и дело создавали на поле юные футболисты. В бейсболе я тоже тратил немало времени, бессмысленно размахивая руками, а потом страдал от унижения и досады, пропустив легкий мяч. В общем, в бейсболе от меня было так мало пользы, что, когда наш класс формировал команду игроков, обо мне вспоминали в самую последнюю очередь.

Помню одну игру, когда я учился в восьмом классе. Я играл тогда на второй линии, и мяч летел прямо в мою сторону, но я вовремя не отреагировал на него. Взгляды игроков и болельщиков были прикованы ко мне, никто не сомневался, что я возьму мяч. Когда же раздался звук мяча, шлепнувшегося прямо за моей спиной, воздух словно взорвался в едином стоне: «О нет!»

Но я не видел этого! Я не видел мяча до тех пор, пока не услышал, как он ударился о землю. Такие минуты не забываются.

Тогда я еще не знал, что мои проблемы имеют вполне реальную причину. В те годы единственный вывод, который я сделал, — я просто плохой игрок, хуже, чем все другие. Подобные переживания серьезно сказываются на психике подростка, живущего в мире, где превалирует спорт и спортивные игры. Первая мысль, которая с тех пор приходила мне в голову, была такой: «Я не могу играть в команде. Из меня никогда не выйдет такой же хороший игрок, как из Джима или Билла».

Мои проблемы со спортом, а также тот факт, что я постоянно вынужден был менять школы и привыкать к новому коллективу, породили во мне чувство неуверенности в себе. Думаю, подобный комплекс неполноценности, неверие в собственные силы — довольно распространенное явление среди школьников. Я бы удивился, узнав, что подобные душевные страдания знакомы лишь немногим. Однако, когда дело касается тебя лично и подобные несчастья сваливаются на твою голову, они кажутся непереносимыми и вызывают бурю страданий.

В небольшом городке, какой являл собой Диксон в 20-е годы, даже немое кино было редкостью, звуковое же и вовсе не существовало. Редко когда в городе появлялась на гастролях какая-то труппа, а о телевидении мы только читали в фантастических романах. Чтобы развлечься, люди должны были приложить усилия, и в этом умении мама превосходила многих.

Без преувеличения можно сказать, что она была звездой литературно-драматического кружка в Диксоне. Члены этого кружка организовывали так называемые «чтения», суть которых сводилась к следующему. Участники «чтений» заучивали наизусть отрывки из известных произведений — поэм, пьес, выступлений, романов — и разыгрывали в местной церкви или еще где-либо сценки на их основе. Основа могла быть и трагедийной, и комической, но в любом случае Нел оказывалась на высоте. Она их просто обожала, эти представления. Подчас мне казалось, что они были ее первой любовью.

Как-то мы вместе с мамой заучили наизусть небольшой монолог, и она уговорила меня прочесть его со сцены. Я отчаянно сопротивлялся. Правда, Нил имел некоторый опыт в подобного рода выступлениях и даже пользовался успехом. Но он был прекрасным певцом и танцором, и знавшие его предсказывали ему артистическую карьеру. Я же рос застенчивым и робким, а потому всячески старался отбиться от предложения мамы. И все же, должен признаться, где-то в глубине души дух соперничества не давал мне покоя, подталкивая попробовать свои силы и составить конкуренцию брату. Так или иначе, в конце концов я согласился.

Собрав воедино всю свою смелость, вечером я вышел на сцену, откашлялся, и… театральный дебют состоялся. Не помню уж, что я там произносил, однако реакцию зрителей забыть не могу: они аплодировали и смеялись.

Это было совершенно новое, не знакомое ранее ощущение, и оно пришлось мне по душе. Я понял, что нравиться — приятно. Ребенку, терзаемому муками самоуничижения, аплодисменты зрителей показались божественной музыкой. В тот вечер, уходя со сцены, я еще не подозревал, что жизнь моя уже вышла на новый виток.

3

Помню, как однажды, мне тогда было лет тринадцать-четырнадцать, — отец вывез всю семью на прогулку по живописным окрестностям Диксона. Как обычно, родители сидели впереди, а мы с братом устроились сзади.

Нел забыла на заднем сиденье свои очки, и, когда нашему взору открылись спокойные, широкие степи, перемежающиеся редкими холмами, я решил их примерить и нацепил на нос.

От вопля, исторгшегося в следующую секунду из моей груди, Джек едва не выпустил руль. Никто ничего не мог понять, я же продолжал вопить: я только что открыл для себя мир, о существовании которого и не подозревал. Еще мгновением раньше дерево у дороги казалось мне зеленым пятном, а тумба для афиш расплывалась неясными очертаниями в тумане. И вдруг я увидел ветки дерева, более того — листья на ветках! На афишах, как выяснилось, были еще фотографии и какие-то слова. «Смотрите, смотрите!» — в восторге кричал я, указывая на стадо пасущихся на лугу коров, которое раньше просто не различал.

Я был потрясен. Только надев очки, я понял, что плохо вижу. Неожиданно мне открылся новый мир. Наконец-то я понял причину своих неудач в бейсболе: чего можно требовать от игрока, который не видит подачу, если она сделана дальше, чем в трех шагах от него. Мне стало ясно, почему меня не хотели включать в бейсбольную команду и почему я так отчаянно сражался за место в первых рядах в классе: мне просто в голову не приходило, что с задних парт тоже можно прекрасно видеть доску.

На следующий же день меня отвели к врачу, который установил степень моей близорукости и выписал очки. Отныне я стал обладателем собственной пары толстых, в черной оправе, чудовищных очков, которые тут же возненавидел. Иначе и быть не могло, поскольку я тотчас же получил от одноклассников прозвище «четырехглазый». И все же я видел! Это последнее преимущество помогало мне снести любые насмешки школьников.

В школе меня всегда тянуло к спортивным мероприятиям и другим видам внеклассной деятельности, а потому, едва кому-то пришло в голову создать свой школьный оркестр, я немедленно решил в нем участвовать. Ни на одном музыкальном инструменте я не играл, так что самым подходящим для себя счел место дирижера, а заняв его, чувствовал себя превосходно.

Однако самый памятный случай моего участия в диксонском юношеском оркестре носил несколько странный характер. Нас пригласили в небольшой городок по соседству, чтобы участвовать в параде по случаю Дня памяти павших. Оркестр должен был возглавить колонну, выступив сразу же после церемониймейстера, открывавшего парад верхом на коне. Мы шли по центру улицы, наряженные в причудливые белые панталоны, яркие мундиры и высокие остроконечные шляпы. В какой-то момент церемониймейстер вдруг развернулся и поехал назад, вдоль колонны марширующих, очевидно, чтобы убедиться, все ли построились. Ну а я продолжал шагать дальше, вздымая и опуская свою дирижерскую палочку, двигаясь в том направлении, в котором, как я полагал, мы и должны были двигаться. Внезапно я заметил, что звуки оркестра за моей спиной становятся все тише. Обернувшись, я обнаружил, что остался один. Оркестра не было.

Оказывается, церемониймейстер, вернувшись в голову колонны, повел ее по перпендикулярной улице. Оркестр двинулся следом за ним и свернул за угол. Я же этого не заметил и знай маршировал себе в одиночку. Увидев, что произошло, я бросился бежать, пересек несколько площадок и задних дворов, догнал оркестр и, запыхавшись, стал впереди.

Должен признаться, что с тех пор мне не раз говорили, что я «слышу другой барабан»[7].

Подростками мы с Нилом стали называть родителей по именам. Это произошло в один из дней, когда Нил, заручившись моей поддержкой, обратился к ним с подготовленной заранее речью. Особо выделяя, какая мы все дружная и мудрая семья, он вопросил, не сочтут ли они уместным с нашей стороны называть их просто Джек и Нел. Не исключаю, что в первый момент родители были слегка шокированы, но предложение наше приняли, а со временем, как мне кажется, и оценили тот оттенок близости и душевности, которым это нововведение обогатило всех нас.

У брата был близкий приятель, который учился вместе с ним в школе и играл в одной футбольной команде. Звали его Уинстон Макрейнольдс. Они были настолько неразлучны, что одноклассники прозвали Нила «Муном», а Уинстона «Машмаутом» — именами главных героев комикса «Мун Маллинз». Прозвище накрепко прилипло к Нилу, и единственным человеком, кто звал его с тех пор по имени, была мама.

В 1924 году я перешел в среднюю школу. Мне исполнилось тринадцать, и больше всего на свете я обожал футбол. Я страстно мечтал играть за школьную команду. Тот факт, что мой брат уже блистал в ее составе, лишь усиливал это желание.

Средняя школа в Диксоне располагалась на двух территориях: на южной стороне города и на северной, однако футбольная команда в школе была общая. Наша семья только что переселилась на северную сторону, и я опять оказался в школе новичком. Однако Мун решил не разлучаться с одноклассниками и продолжал ездить на занятия в южную часть города. Может, для меня это было и к лучшему. Мы любили друг друга, но все же старшим — и более крупным — был он, а потому у нас были основания и для дружеского соперничества, и для братских потасовок. Нил пошел в отца: яркий, искренний, уверенный в себе человек. В общем, прирожденный лидер. Я же в те годы чувствовал себя его тенью. Оказавшись в школе на северной стороне без брата, я знал, что перестану постоянно сравнивать себя с ним и подстраиваться под него.

Едва деревья в долине Рок-Ривер той осенью оделись в первое золото, я вместе с группой таких же мальчишек отправился на покрытое травой поле, готовый сражаться за честь школы и лилово-белую форму. Мечты, владевшие мной, пока я сидел на подоконнике и наблюдал за игроками, осуществлялись.

Школьный тренер медленно обходил строй игроков, внимательно вглядываясь в лица претендентов, потом остановился и глянул на меня сверху вниз: тогда я весил 108 фунтов и был ростом в 5 футов 3 дюйма.

После долгой паузы он произнес: «Не уверен, найдется ли для тебя подходящая по размеру форма». На следующий день он добавил, что шлем и подплечники все же удалось подобрать, а вот с подходящими штанами проблема. И все же — благослови его Бог — из какого-то замшелого чулана он извлек потрепанную пару штанов небольшого размера со специальными бамбуковыми прокладками: ничего подобного я раньше не видел. К счастью, штаны мне подошли.

Несколько дней я не жалея сил сражался с более крупными ребятами, и все же в назначенный час, когда тренер зачитал список игроков команды, меня в нем не оказалось. Домой я вернулся убитый, но с твердым намерением попытать счастья на следующий год и войти в команду.

Наступило лето. За год я почти не подрос и теперь решил наверстать упущенное, укрепить мускулы и подготовиться к следующему сезону. К тому же появилась возможность подработать, и я решил открыть в банке счет под будущие расходы. Все эти размышления привели к тому, что я устроился на работу — первую в моей жизни — за тридцать пять центов в неделю. Моими рабочими инструментами стали кирка и лопата, а в обязанности входила помощь в постройке и ремонте домов в Диксоне и его окрестностях.

В то лето я многому научился, и прежде всего работать руками. Я мог стелить полы и класть перекрытия, умел обращаться с бетоном. Рассказывая сегодня о том времени, мне бы очень хотелось написать, что я стал образцовым рабочим, однако на память приходит и другой эпизод, набрасывающий легкую тень на тот образ. Как-то в полдень, занеся над головой кирку, чтобы подцепить и выворотить ком из неподатливой глинистой почвы, я вдруг увидел отца, который быстрым шагом шел к стройке, чтобы забрать меня на обед. Его образ затмил для меня все остальное.

Ни секунды не колеблясь, я выпустил кирку из рук и с распростертыми объятиями кинулся ему навстречу. Кирка же упала вниз, вонзившись в землю всего в дюйме от ноги моего хозяина.

Уже шагая вместе с Джеком в сторону дома, я услышал вслед его недовольное ворчание: «Вот вам наглядный пример самого отвратительного человеческого качества — лени. В жизни не видел подобного!»

Наступил сентябрь, и наша школьная футбольная ассоциация решила создать еще одно подразделение — для игроков, весивших меньше 135 фунтов. Меня назначили капитаном команды и поставили полузащитником, а потом и защитником.

Мне нравилось играть в защите. Позволю заметить, что для меня это действительно был своего рода брак, заключенный на небесах. Я воспринимал игру как реальное проявление жизни: столкновение двух тел, одно из которых всеми силами стремится вперед, другое мешает этому прорыву; мужчина против мужчины, блокирующий, захватывающий и, наконец, прорывающий защиту.

К юношеским годам я немного вытянулся, достиг уже пяти футов десяти с половиной дюймов, и весил 160 фунтов. Но, несмотря на это, мне едва ли не до середины сезона по большей части приходилось согревать скамью запасных. Наконец, в один памятный субботний день наш тренер созвал нас в раздевалке на обычную пятиминутку перед игрой и, зачитывая основной состав игроков, произнес (никогда не забуду этого момента): «Правый полузащитник — Рейган». Думаю, он просто был недоволен работой одного из наших лучших игроков.

Оказавшись на этом месте, я уже не уступал его никому. Я всеми силами старался стать лучшим игроком сезона, а позднее, в выпускном классе, окрепнув физически, с самого начала стал нападающим.

Если не ошибаюсь, именно на втором году обучения в школе я получил лучшую в своей жизни работу, длившуюся не одно лето, — место спасателя в Лоуэлл-парке. Лоуэлл-парк представлял собой трехсотакровый лесной заповедник на берегу Рок-Ривер, названный так в честь поэта Джеймса Рассела Лоуэлла, чья семья передала его городу. Я прошел курс обучения этой профессии в Христианском союзе молодых людей и с началом сезона отправился к своему прежнему нанимателю, которому помогал в строительных работах, и сказал, что хочу уволиться.

На новом месте я был занят полную неделю, без выходных, по десять-двенадцать часов в день. Поначалу мне платили 15 долларов в неделю, затем плату увеличили до 20. Есть и еще одна цифра, называя которую я преисполняюсь чувством гордости за самого себя. Это цифра 77 — число спасенных мною людей за те семь летних сезонов, что я проработал в Лоуэлл-парке.

Должен признаться, что, помимо плавания и футбола, сердце мое знало еще две привязанности. Одну из них звали Маргарет, другой была любовь к сцене.

Примерно в то же время, как я пошел в среднюю школу, старейшины нашей церкви пригласили нового пастора. В одно из воскресений, во время его первого богослужения, я незаметно осмотрелся и внимание мое привлекли три очаровательные новые прихожанки, как оказалось, дочери священника.

Наверное, такой и бывает любовь с первого взгляда, не знаю. Но в тот момент я почувствовал необъяснимое влечение к одной из них. Звали ее Маргарет Кливер, она чем-то неуловимо напоминала мою мать: невысокая, хорошенькая, с рыжими волосами и очень умненькая. Целых шесть лет с того момента я твердо верил, что рано или поздно она станет моей женой. Я был влюблен, и влюблен страстно.

Однажды мы с Маргарет направлялись куда-то вдвоем. Она вдруг заговорила об алкоголизме Джека. Это был как раз один из тех случаев, когда отец очередной раз сорвался, и кто-то из доброжелателей охотно обрисовал Маргарет полную картину его похождений. Выросшую в очень строгой, глубоко религиозной семье девушку это известие безумно расстроило. Конечно же, я ничего подобного ей о Джеке не рассказывал, стараясь сохранить в тайне его слабость к спиртному.

Настал мой черед объяснить Маргарет то, что сам я узнал от Нел: Джек просто болен, и справиться с этой болезнью очень трудно. Очевидно, подобное толкование алкоголизма она слышала впервые и, похоже, мне не поверила. Сердце мое рвалось на части от страха потерять Маргарет.

Вернувшись домой, я рассказал обо всем маме, добавив, что если Маргарет оставит меня, то я сделаю нечто ужасное. Я просто отрекусь от Джека, перестану поддерживать с ним какие бы то ни было отношения. Нел глубоко сопереживала мне, но все же еще раз попросила быть терпимым к отцу. Выход из ситуации был найден самой Маргарет. Она здраво рассудила, что проще примириться с пьянством Джека, нежели потерять поклонника.

В тот год в городке появилось еще одно новое лицо: в школу пришел новый преподаватель английского языка и литературы Б. Дж. Фрейзер. Невысокий человек в таких же сильных, как и у меня, очках, он открыл мне новый мир, мир сцены, оставшийся со мной на всю жизнь.

До прихода Фрейзера наши учителя оценивали школьные сочинения исключительно в зависимости от правописания и пунктуации, на содержание внимания не обращали. Новый же учитель объявил, что основным критерием оценки считает индивидуальность, оригинальное содержание работы. Лично меня такой подход заставил проявить изобретательность и воображение. Как-то учитель попросил меня прочитать сочинение перед классом. Я прочитал, вызывая веселый смех у одноклассников над отдельными местами. Следующие свои труды я писал уже с сознательным намерением повеселить класс. В очередной раз заслужив одобрение друзей, я испытал почти такое же наслаждение, как при первых аплодисментах, которые услышал, впервые выйдя с мамой на сцену. Для подростка, не полностью еще освободившегося от комплекса неполноценности, одобрительный смех одноклассников значил бесконечно много.

Возможно, именно это чувство, а также приятные воспоминания о первом сценическом опыте побудили меня попробовать свои силы в школьном театре, которым руководил Фрейзер. В старших классах я настолько увлекся нашими школьными постановками, что не променял бы их ни на какие блага.

До Фрейзера деятельность нашего школьного театра в чем-то напоминала сценические опыты той труппы, куда входила моя мать: ученики разыгрывали отрывки из классических пьес или устаревших мелодрам. Фрейзер же ставил спектакли уже целиком, используя сценарии нашумевших бродвейских постановок, и подходил к делу очень серьезно. И действительно, для рядового учителя английского в провинциальном сельском Иллинойсе он оказался на редкость проницательным постановщиком, изобретательным и думающим. Свою задачу он видел не в том, чтобы заставить актеров выучить текст или высокомерно оборвать их: «Нет, это нужно читать по-другому!» Напротив, он учил нас вживаться в образ, понимать его, учиться думать так, как думает герой пьесы. То есть умению перевоплощаться в своих героев.

Бывало, во время репетиций он мягко останавливал нас вопросом: «Как ты думаешь, что скрывается под этой фразой героя? Почему он говорит именно это?» И мы вдруг понимали, что совершенно не знаем своего героя, не поняли его характер, побуждения, которыми он руководствуется. Вскоре принимаясь за новую пьесу, я почти автоматически старался прежде всего уяснить, чем живут ее герои, поставить себя на их место. Этот прием — он называется сопереживанием — не мешало бы освоить и будущим политикам, да и не только политикам. Подобное умение ставить себя на место другого наделяет человека неоценимыми качествами: способностью легче ладить с другими людьми, понять мотивы их поведения, даже если эти люди решительно во всем противоположны ему.

Даже становясь взрослым, я все еще в какой-то степени оставался тем мальчишкой, который начал обретать веру в себя лишь в 9—10 лет, впервые услышав аплодисменты и вкусив признание других. Лишь в старших классах я стал понемногу избавляться от комплекса неполноценности. Этому способствовало множество факторов: успехи в футболе и плавании, майка с надписью «Спасатель» (у других такой не было!), семьдесят семь человек, которых я спас, избрание меня президентом школьного совета — да просто то, что я наконец-то стал видеть. Не менее, как мне представлялось, способствовали тому и мои сценические опыты.

Есть все же в мире развлечений нечто притягивающее к нему людей, в детстве, как правило, излишне робких и неуверенных в себе. Позднее, когда я жил в Голливуде, я нередко становился очевидцем явления, на первый взгляд необъяснимого. Известные драматические или комедийные актеры, как, например, Джек Бенни, — люди, пользующиеся огромным успехом у публики, — на вечеринках тихо, даже застенчиво отсиживались где-то в углу, а центром всеобщего внимания внезапно становился какой-нибудь писатель. В такие моменты я невольно задумывался: а может, потому эти люди и выбрали профессию актера, что им не хватало самоуверенности и эта профессия предоставила им такую возможность — перевоплотиться, стать другим хотя бы на время.

4

В 20-е годы в Америке лишь двадцать процентов выпускников школ решали продолжать образование и шли в колледжи, но я твердо решил быть в их числе. Надеюсь, Джек не обиделся, услышав от меня, что моя цель выше, чем просто стоять за прилавком магазина. Но даже если и обиделся, то виду не подал. Думаю, в глубине души он даже гордился тем, что один из его сыновей — а то и оба — собираются учиться дальше, но вслух должен был признать, что не сможет помочь нам материально. Уж коли мы решили получить образование, придется зарабатывать деньги самим и самим платить за обучение.

Мун посчитал всю эту философию слишком сложной и после окончания школы отправился на цементный завод искать работу. Вскоре он получал уже не меньше Джека. «Колледж, — важно заявлял он, — это пустая трата времени». Однако мое желание было твердым и разубедить меня было не так-то просто.

Должен сознаться, что один вполне конкретный колледж обладал для меня особой притягательностью. Сколько себя помню, самой большой знаменитостью в Диксоне был Гарленд Ваггонер, сын пастора, служившего в нашей церкви до отца Маргарет. Крепкий и здоровый, парень этот начал свою карьеру еще в школьной футбольной команде, потом поступил в колледж «Юрика» и там буквально сделался звездой футбола. Его судьба казалась мне заманчиво-фантастичной, сам Гарленд — несравненным, а потому решение поступить в «Юрику» пришло само собой, родилось из желания следовать за ним.

Гуманитарный колледж «Юрика», относящийся к церкви Учеников Христовых, находился в 110 милях юго-восточнее Диксона. Я никогда не бывал в нем раньше, но по мере того, как близились к концу мои школьные годы, колледж этот оказывал на меня почти мистическое влияние. Стоило мне хотя бы мысленно произнести его название, как я испытывал особое волнение.

Как бы мне хотелось, чтобы следующая фраза моего повествования была такой: «Главное, что привело меня в колледж, — это жажда знаний и высшего образования». Однако мне было семнадцать, и куда более важным в тот момент была любовь к хорошенькой девушке и любовь к футболу. Поступить в колледж — значило еще четыре года играть в футбол! А уж когда еще и Маргарет сообщила мне, что едет вместе с сестрами в «Юрику», решение мое обрело прочность гранита.