Жизнь по-американски

Но, чтобы добиться исполнения своего желания, предстояло преодолеть серьезное препятствие: у меня не было денег на учебу. Начав самостоятельно зарабатывать на стройках, я почти все деньги переводил в банк, за исключением благотворительных пожертвований в местную церковь, которые моя мать называла «Господней долей». На моем счету скопилось таким образом четыреста долларов. Но для четырех лет учебы этого было мало: один год в колледже стоил сто восемьдесят долларов, не считая платы за жилье и питание, на что ушло бы еще столько же.

В сентябре, провожая Маргарет на учебу, я впервые ступил на территорию колледжа и был ошеломлен: все оказалось еще лучше и заманчивее, чем я ожидал. Студенческий городок представлял собой пять кирпичных зданий в георгианском стиле, расположенных полукругом. Оконные рамы были окрашены в белый цвет. Стены зданий были увиты плющом, вокруг простирались живописные луга вперемежку с рощицами, еще сохранившими сочность и зелень убранства.

Я понял, что должен здесь остаться. Я также понял, что единственная возможность сделать это — получить право на стипендию. Пока Маргарет проходила регистрацию, я нашел нового президента «Юрики» Берта Вильсона и Ральфа Маккин-зи, тренера футбольной команды, и представился им, стараясь произвести на них как можно более выгодное впечатление: ведь я играл в футбол, и успешно. К тому же не следовало забывать, что я могу обеспечить колледжу не одну награду на соревнованиях по плаванию.

Как и большинство колледжей, находящихся под эгидой церкви, «Юрика» была небогата. Она не могла позволить себе роскошь бесплатного обучения студентов.

Мне повезло: каким-то образом я убедил их назначить мне стипендию для особо нуждающихся. Эта стипендия покрывала половину расходов на обучение. Одновременно мне обещали подобрать работу, плата за которую позволила бы мне рассчитаться за питание.

Остаток долга в два с половиной доллара в неделю — за обучение и жилье, — а также расходы на книги и прочее я намеревался покрыть за счет собственных сбережений.

Приятель одной из сестер Маргарет познакомил меня с членами студенческого братства «Тау каппа эпсилон» (ТКЭ). Меня приняли как будущего члена братства и поселили вместе с собой в доме, где жили другие члены ТКЭ. Чтобы расплатиться за питание, я должен был мыть посуду и накрывать на стол.

Я поступил в колледж, когда мне исполнилось семнадцать, ростом я был уже более шести футов и весил почти 175 фунтов. Я носил короткую стрижку с небольшим пробором, как у героя известной комической ленты «Хэролд Тин», и тяжелые очки с толстыми стеклами, которые ненавидел. Чемодан с нехитрыми пожитками да голова, полная мечтаний, — таков был весь мой багаж в те дни.

«Юрика» — греческое слово, которое означает «Я нашел!»[8], хорошо отражает то чувство открытия, которое я испытал, приехав в колледж осенью 1928 года. Он оказался именно таким, как я себе и представлял, о чем мечтал.

За свою долгую жизнь я повидал немало высших учебных заведений, бывал в самых известных и крупных университетах мира. Будучи губернатором Калифорнии, я контролировал университетскую систему, считающуюся одной из лучших в стране. Но, если бы мне пришлось начать все сначала, я не раздумывая вернулся бы в колледж «Юрика» или любой другой подобный ему маленький колледж.

В крупных университетах относительно малое число студентов ведет активный образ жизни, большая же часть их втянута в обычную рутину: они ходят на занятия, возвращаются в общежитие, идут в библиотеку и опять на занятия. Без сомнения, есть масса доводов, которые можно привести в защиту крупных учебных заведений, но я считаю, что слишком многие молодые люди недооценивают маленькие колледжи, а также те положительные моменты, которые оказывает на молодого человека в пору его становления участие в активной студенческой жизни.

Если бы я учился в одном из крупных университетов, скорее всего, я затерялся бы в толпе студентов и едва ли раскрыл в себе те свойства, обнаружить которые мне помогла «Юрика». А значит, и жизнь моя сложилась бы совсем иначе. В колледже, когда я поступил туда, училось около двухсот пятидесяти студентов, примерно поровну юношей и девушек, и все знали друг друга по именам.

Как и в любом маленьком городке, в колледже трудно остаться незамеченным: каждый кому-то зачем-то нужен. Здесь для всех находится занятие, будь то клуб любителей пения или издание студенческого ежегодника; каждый имеет свой шанс блеснуть в том или ином качестве и лишний раз убедиться в своих способностях. Вы обнаруживаете в себе достоинства, о каких и не подозревали бы, учась в более крупном заведении.

Одно время в колледже меня даже обвиняли в том, что я больше времени уделяю занятиям по интересам, чем занятиям по учебным предметам. Однако это было не совсем так. Более всего меня привлекала экономика, экономические науки, хотя правда и то, что во внеучебное время я процветал. Должен, однако, заметить, что мои надежды в один миг покорить всех обитателей колледжа, завоевать все призы и в одну ночь сделаться футбольной знаменитостью были далеки от воплощения.

Наш тренер, Мак Маккинзи, живая легенда «Юрики», еще студентом получил двенадцать наград и был капитаном команды по троеборью. Во время одного футбольного матча он фактически один набрал все очки и победил соперников со счетом 52:0. Тогда же он был назначен помощником тренера футбольной команды и почти сразу же после этого — главным тренером.

Легенда или не легенда, но, как я вскоре понял, меня он вовсе не жаловал. Мои успехи в школьной футбольной команде его совершенно не волновали, и по большей части тренер держал меня на скамье для запасных игроков. Поэтому весь первый курс для меня был окрашен чувством обиды.

Но, если в футболе я в ту осень отсиживался в запасных, в другого вида баталии — политике — мне пришлось участвовать куда активнее. Можно сказать, это был мой первый выход в мир политики.

Осенью 1928 года произошел биржевой крах, и вдали замаячил призрак «великой депрессии». До самого ее разгара оставался еще год, но фермеры со Среднего Запада уже почувствовали себя в экономических тисках, а «Юрика», существовавшая на дотации округа, ощутила первый удар, выразившийся в сокращении этих дотаций.

Для того чтобы свести концы с концами, Берт Вильсон, новый президент колледжа, принял решение закрыть ряд факультетов и провести ряд других сокращений. Свой план он намерен был осуществить во время недельных студенческих каникул по случаю Дня благодарения.

Когда слух об этом достиг студентов, по всей территории колледжа прошла волна негодования, подобно огню, распространяющемуся по прерии. Вводимые президентом сокращения означали, что огромная часть студентов, как начинающих, так и старшекурсников, не сможет ходить на занятия, а следовательно, не сможет и закончить колледж.

Мы были больше всего возмущены тем, что Вильсон в первую очередь решил пожертвовать выпускниками, даже не попросив студентов подумать о других путях сокращения расходов. Недовольство подогревало еще и то, что президент проводил свои решения исподтишка, пока мы мирно наслаждались праздничной индейкой, и ставил нас уже перед свершившимся фактом.

В пятницу вечером, в канун праздника, когда, как правило, начинается предпраздничный «исход» студентов, никто не покинул территорию колледжа. Был создан студкомитет, который должен был решить вопрос о забастовке. Я вошел в комитет как представитель первокурсников. Всю ночь с пятницы на субботу мы ждали, чем окончится встреча попечителей, которые должны были утвердить сокращения, предложенные президентом.

Когда заседание окончилось, мы, взглянув на их лица, сразу поняли, что решение принято: топор был занесен, и удар вот-вот последует.

Несколькими минутами позже зазвонил колокол в местной часовне: один из членов нашего комитета пробрался на колокольню и ударил в набат. По этому сигналу студенты, объединившись с преподавателями, двинулись к часовне, заполнив ее до предела.

Поскольку я был новичком, а следовательно, лицом не заинтересованным в проблемах старшекурсников, мне предложили выступить от имени комитета с предложением объявить забастовку.

В своей речи я развернулся в полную силу: коснулся не только тех ужасающих последствий, коими грозят финансовые сокращения дипломам выпускников; подчеркнул, что подобные «нововведения» повредят репутации и самого колледжа. Я живописал то пренебрежение, с которым администрация «Юрики» восприняла наши встречные предложения об экономии средств, а также предательское решение осуществить задуманное в наше отсутствие.

Эта речь, первая в моей жизни, была столь же волнующей для меня, как и все последующие. Впервые в жизни я понял, какая сила сокрыта в ораторском искусстве, почувствовал, как воздействует на аудиторию слово. Это был незабываемый опыт. Стоило мне коснуться чего-то важного, как зал разражался гулом одобрения, реагировал на каждую фразу, каждое слово. В конце концов и оратор, и слушатели слились в единое целое. Когда же я предложил поставить на голосование вопрос о забастовке, все вскочили на ноги, загремели аплодисменты и предложение было встречено всеобщей поддержкой.

Забастовку назначили на первые же послепраздничные дни. Вернувшись в колледж, многие студенты отказались посещать занятия и предпочитали готовиться самостоятельно. Преподаватели же, появляясь в аудиториях, отмечали всех как присутствующих и расходились по домам.

Через неделю президент подал в отставку, забастовка закончилась и «Юрика» вернулась к своему обычному ритму.

Следующим летом я вновь устроился спасателем в Лоуэлл-парк. К концу сезона я сделал вывод, что слишком долго терплю невнимание Мака Маккинзи к своим футбольным способностям.

Я уже потратил большую часть своих сбережений; того, что осталось, явно не хватило бы на второй год обучения, да я и не был уверен, что смогу продолжать учебу. Мне кажется, сомнения в том, что ты сделал верный выбор, обычны для студента-первокурсника. Очевидно, и я должен был пережить этот момент. А затем потянулась цепь тех мелких событий, которые заставляют задуматься, каковы планы Создателя по поводу вашего будущего.

В школе у меня был приятель, работавший в одной землемерной фирме, а потому по долгу службы нередко оказывавшийся в окрестностях Лоуэлл-парка. Он знал о моих финансовых проблемах, о том, что мне нужны деньги, и о моих сомнениях в планах на будущее. А потому после окончания сезона сообщил мне, что хочет сменить работу, и предложил попроситься на его место.

Выслушав меня, местный топограф не только согласился взять меня на работу, но и предложил добиться для меня стипендии на будущий год. Он сам учился в университете штата Висконсин и преуспел в командной гребле, меня же видел в Лоуэлл-парке и заметил, что я тоже много времени уделяю гребле. Он также добавил, что, если я проработаю у него хотя бы год, он постарается добиться для меня спортивной стипендии в Висконсине, предложив мою кандидатуру в команду гребцов. А эта стипендия покроет большую часть моих расходов. Предложение было невероятно соблазнительным, от него просто невозможно было отказаться. Я решил не возвращаться в «Юрику», поднакопить за год денег и поступить в университет.

Накануне того дня, когда Маргарет должна была отправляться обратно в колледж, у нас состоялось печальное прощание. А на следующее утро, встав пораньше, я обнаружил, что Диксон насквозь промок от дождя, следовательно, заниматься землемерными работами невозможно. День выдался сырой и мрачный, и я не знал, чем себя занять. Я начал уже скучать по Маргарет и решил позвонить ей перед отъездом. Она с родителями уже собиралась выходить и предложила мне прокатиться до колледжа, поскольку мне все равно нечего делать.

Едва ступив на территорию «Юрики», я вновь оказался в его власти. Я заглянул в ТКЭ, где увидел своих друзей, потом навестил Мака Маккинзи и был приятно удивлен, поскольку он, узнав, что я не собираюсь продолжать учебу, не смог скрыть явного огорчения.

Когда я признался, что остался без денег и не могу учиться дальше, Мак отправился просить за меня. Результат был поразителен: через час колледж уже восстановил за мной право на стипендию для особо нуждающихся. Таким образом покрывалась половина расходов на обучение, а остаток мне согласились отсрочить до окончания колледжа.

Как студент второго курса, я не мог больше работать в столовой ТКЭ, поскольку это место предназначалось только для новичков; однако тренер нашел мне другое, более приятное занятие, особенно для представителя мужской половины колледжа: мыть посуду в «Лидас вуд», женском общежитии.

Вот так, совершенно для себя неожиданно, я вновь оказался в «Юрике». Подчас я задумываюсь, а как бы сложилась моя жизнь, если бы в то утро в Диксоне не было дождя?

Позвонив домой, я попросил маму прислать мне одежду и сообщил, что решил остаться. У мамы тоже были для меня новости: после трех лет работы разнорабочим на цементном заводе Мун признал свое поражение и собрался в колледж.

Я тут же вернулся к тренеру и, как прирожденный купец расхваливает свой товар, стал расхваливать отвагу и мастерство брата на футбольном поле. На это потребовалось совсем немного времени, и вскоре Мун тоже был зачислен в «Юрику», получив, как и я, стипендию для нуждающихся и заняв мое место кухонного работника в ТКЭ.

Нужно ли говорить, каким сюрпризом для меня было оказаться на курс старше своего старшего брата и видеть, как он прислуживает мне за столом.

5

Через месяц после переезда Муна в «Юрику» фондовая биржа рухнула, и впереди замаячил призрак «великой депрессии». Однако чудовищность экономической катастрофы, готовой поглотить Америку, пока еще не сказалась на жизни колледжа. Занятия были возобновлены, и все мое внимание той осенью в равной степени было поглощено Маргарет Кливер, благосклонно воспринявшей мой значок студенческого братства ТКЭ, что было равносильно помолвке, а также тем, чтобы сойти наконец со скамьи запасных.

Надежда, что Маккинзи принял такое участие в моей судьбе, чтобы вернуть меня в команду, оказалась ложной. Маккинзи перевел меня на пятую линию, только лишь усилив подозрения, что относится ко мне так же плохо, как и прежде. Один его взгляд в мою сторону — и я не находил себе места.

Во время тренировок я решил все силы бросить на отработку приемов блокировки и перехвата мяча, причем так, чтобы тренер это обязательно отметил. Уловка удалась, и спустя какое-то время Маккинзи даже изредка начал отпускать в мой адрес скупую похвалу. Однажды хмурым дождливым днем мы отрабатывали новый вариант игры. На моем краю поля постоянно велись атаки, и Мак сказал, что единственный способ для защитника, то есть для меня, «сделать» игру — это сбить полузащитника, прежде чем тот успеет перехватить нашего нападающего. Он попросил одного из своих помощников, который раньше играл в одной с ним команде, а теперь добровольно помогал нам, выступить в роли полузащитника, мне же предложил продемонстрировать, как я собираюсь вести игру.

Мы не устраивали никакой потасовки, просто побежали в ту сторону, где предположительно были наши цели. Я спросил Мака: «Ты действительно хочешь, чтобы я его снес?» Мак еще не успел открыть рот, как его опередил наш добровольный помощник: «Конечно! Давай попробуй блокировать меня».

Мяч был перехвачен, и я рванулся вперед. Никогда больше, ни до, ни после этого случая, не удавалось мне более удачно провести блокировку. Когда я «врезался» в нашего добровольного тренера, его буквально подбросило в воздух, словно ядро, брошенное рукой метателя: он даже на какое-то мгновение завис в воздухе, прежде чем рухнуть на землю. Я присоединился к общей свалке как раз в тот момент, когда он захромал к краю площадки, а Мак демонстративно закашлялся, чтобы не расхохотаться. В следующую же субботу я был включен в первый состав команды и практически не уходил с поля во всех играх того и двух последующих сезонов. Я многим был обязан Маку: он вовсе не презирал меня, как мне казалось, а просто видел, что, несмотря на свои восемнадцать лет, я еще нуждался в подсказке и корректировке.

Однажды — мы тогда должны были играть в каком-то городке по соседству — нам пришлось заночевать в Диксоне. Мак предупредил меня, что я должен остаться в отеле вместе с другими членами команды, и я последовал за ним, чтобы зарегистрироваться в одном из отелей в центре города. Управляющий отелем встретил нас словами: «Я могу принять всех, кроме двух цветных парней». «В таком случае мы найдем себе другое место», — ответил Мак. «В Диксоне нет отелей, где могли бы останавливаться цветные», — отпарировал управляющий.

Мак рассвирепел. Он заявил, что лучше уж мы будем ночевать в автобусе. И тогда я предложил свое решение: «А почему бы нам не сказать этим ребятам, что свободных мест в отеле не хватает, поэтому придется разбить команду. А потом я возьму кэб и отвезу ребят к себе домой».

Мак кинул на меня подозрительный взгляд: он только что имел возможность воочию убедиться, как относятся к чернокожим жители Диксона, и скорее всего заподозрил, что моих родителей такое решение вряд ли обрадует. «Ты уверен, что хочешь этого?» — спросил он.

Но я знал своих родителей лучше и ни в чем не сомневался. Мы отправились ко мне домой, я позвонил, и Нел вышла нам навстречу. Я объяснил, что в отеле не хватило для всех места. «Так входите же!» — сказала она, и глаза ее засветились какой-то особой теплотой.

Мама переставала понимать людей, когда речь заходила о расовых предрассудках. Эти двое, наверняка подумала она, просто друзья ее сына. Да, именно в таких традициях воспитывали нас с братом Нел и Джек.

Как и большинство молодых людей, самостоятельная жизнь в колледже обогатила меня определенным опытом. Мой отец был заядлым курильщиком, выкуривающим две-три пачки в день, а в пятнадцать лет вкус сигареты распробовал и мой брат. Меня курение никогда не привлекало, однако трудно было не поддаться шквалу рекламы, особенно бурно расцветшей в те дни. Повсюду висели изображения красоток, уверявших, что более всего на свете им нравятся мужчины с трубкой. Мне тоже нравился этот образ, а потому я поднапрягся с деньгами и приобрел трубку для себя. Правда, я никогда глубоко не затягивался. Я просто всасывал немного дыма, пробовал его на вкус и тут же выпускал, да и то позволял себе эти опыты лишь в «мертвый» сезон, когда не было футбольного матча. Чему-чему, а спортивному режиму я следовал четко.

Тогда же, в колледже, из любопытства я провел краткий эксперимент по знакомству с алкоголем. Произошло это как раз в годы действия закона, запрещающего продажу спиртного, но во всех кинофильмах о студенческой жизни изображались недозволенные выпивки. Меня же прежде всего интересовал тот эффект, который спиртное производит на человека. Однажды мы с Муном навестили своих друзей по студенческому братству, работающих у местного доктора и за это имевших право довольно свободно пользоваться его помещением. У них нашлась бутылка, и мы пустили ее по кругу. Я считал себя человеком опытным, познавшим жизнь (учитывая алкоголизм Джека), на самом же деле не имел ни малейшего представления об эффекте хайбола[9]. Потому, когда бутылка, совершив круг, снова возвращалась ко мне, я делал огромный глоток, словно пил не виски, а содовую. Довольно скоро выяснилось: я настолько пьян, что вести меня в общежитие в таком состоянии нет никакой возможности. Я же считал, что абсолютно трезв, и пытался сказать что-либо необычайно умное. Однако наружу вместо слов вырывалось лишь мычание, что заставляло моих друзей и Муна буквально кататься по полу от смеха. Они вывезли меня за город и, подхватив с обеих сторон под руки, стали выгуливать по проселочной дороге, чтобы я протрезвел. Ожидаемого результата это не дало, пришлось все же доставить меня в общежитие и запихнуть под душ. Пробираться нам пришлось потихоньку, тайком, поскольку все уже спали. Наутро я узнал, что такое похмелье, и опыт сей оказался ужасен. Вот так произошло мое знакомство со спиртным. Конечно же, в последующие годы я мог позволить себе аперитив до обеда и бокал вина за едой, однако урок, полученный в колледже, запомнил надолго. Тогда я пришел к выводу, что, если плата за выпивку — чувство беспомощности, я не желаю больше в этом участвовать.

Хотя мои оценки были выше средних, меня вполне устраивало и «удовлетворительно»: особо не напрягаясь и не вызывая недовольства администрации, я мог продолжать занятия футболом, плаванием, бегом и другими видами деятельности, к которым у меня лежало сердце, — два года я участвовал в работе студенческого совета, три года был баскетбольным заводилой, столько же — президентом «Бустер-клаб»[10] нашего колледжа; год работал редактором отдела в студенческом ежегоднике, а перед окончанием колледжа возглавил студенческий совет и стал тренером команды пловцов.

Несмотря на бурную и разностороннюю жизнь во внеурочные часы, я убежден, что прошел в «Юрике» серьезную подготовку по гуманитарным дисциплинам, особенно в области экономики. Я выбрал ее основным предметом, так как был убежден, что рано или поздно буду иметь дело с долларами — если не в магазине отца, так в каком-либо другом деле.

В начале 30-х годов размытые контуры депрессии обрели четкость, и одной из первых катастроф этого периода стало крушение величайшей мечты моего отца.

В Диксоне экономические проблемы в сельском хозяйстве начались за несколько месяцев до биржевого краха, и, когда депрессия вступила в полную силу, она обрушилась на наш город подобно урагану. Цены на молоко упали так низко, что не покрывали даже расходов фермеров на доение, сотни людей остались без работы, резко сократил число рабочих, а потом и вовсе закрылся цементный завод, и мало-помалу стали гаснуть, как гаснут при первых проблесках дня уличные фонари, окна и закрываться двери самых престижных магазинов в Диксоне. В их числе оказался и магазин модной обуви.

В нашем городе мало какая семья могла позволить себе новую пару обуви, и мистеру Питни, чье состояние заметно убавилось в результате экономического краха, пришлось закрыть магазин, где работал отец, а вместе с тем и покончить с мечтой Джека стать его владельцем.

Годы депрессии, тяжелые, гнетущие, бросали мрачный отблеск практически на все, и все же в этой пучине страданий маячил еще слабенький свет маяка. Точно так же, как сплачивались воедино жители Диксона, когда у кого-то случалось несчастье, самым невероятным образом сплотились они и в эти годы. Дух взаимного внимания, стремление быть полезным друг другу и, конечно же, человеческая доброта только усилились, и это воодушевляло, позволяло верить, что рано или поздно дела непременно наладятся к лучшему.

Для того чтобы семья могла сводить концы с концами, маме пришлось вспомнить свои навыки белошвейки и устроиться за четырнадцать долларов в неделю в магазин готового платья. Джек же снова отправился на поиски работы. Поначалу удавалось немного поправить дела, сдавая в аренду часть нашего дома, но положение становилось все хуже, и вскоре мы не могли даже рассчитаться за собственную аренду и переехали на верхний этаж большого дома. Когда мы с Муном возвращались домой, он укладывался спать на кушетку, а мне приходилось ставить раскладушку на лестничной площадке.

Никогда не забыть мне канун Рождества в годы депрессии. Нам и раньше-то было не по средствам устраивать роскошный, фантастический праздник, и все же родители всегда придумывали друг для друга какие-то маленькие подарки, не забывая при этом и нас с братом. Однажды, когда у нас не было денег на елку, Нел разукрасила праздничный стол лентами и цветной креповой бумагой, а из пустой картонной коробки соорудила искусственный камин — и в дом наш вошел праздник. Надолго запомнил я эти рождественские дни, когда в доме нашем было мало денег, но много тепла и любви, согревающих нас. По-моему, это гораздо лучше, чем масса подарков, завернутых в цветную бумагу и перевязанных лентами.

В тот памятный день накануне Рождества мы с Муном собирались куда-то идти, когда принесли срочное письмо для Джека. Глаза его засветились. Он только что получил место разъездного торгового агента по продаже обуви. Плата за эту работу не полагалась, Джек просто получал комиссионные. В письме, полагал он, должно быть праздничное вознаграждение.

Мы с нетерпением ждали, когда он разорвет конверт и сообщит нам приятную новость. Достав из конверта листок бумаги, он прочитал его, помрачнел и горько заметил: «Дьявольски удачный рождественский подарок. Меня уволили».

Мы с Муном вернулись в «Юрику», и в один из вечеров раздался звонок из дома. Звонила мама. Она спросила, не могу ли я одолжить ей пятьдесят долларов: отец по-прежнему не может найти работу, и ей нечем расплатиться с бакалейщиком. У меня оставались еще сбережения, которые я сделал, работая спасателем, и я с радостью выслал Нел нужную сумму. Мама попросила, чтобы Джек ничего не знал об этой просьбе, и она осталась нашей с ней тайной.

Спустя какое-то время Джек нашел работу, которая предполагала совмещение должности управляющего и продавца; место это нашлось в одном из небольших магазинчиков какой-то фирмы под Спрингфилдом, в двухстах милях от Диксона и, следовательно, от Нел.

Однажды судьба привела в Спрингфилд нашу футбольную команду, и мы с Муном попросили у Мака разрешения отлучиться на несколько часов, чтобы навестить отца. Дом Джека оказался в каком-то захудалом квартале на краю города, а магазинчик представлял собой мрачную крошечную лавчонку. Джек тщательно его чистил и мыл, но едва ли это могло значительно улучшить его вид. В витринах магазина безвкусные оранжевого цвета рекламные листки расхваливали преимущества обуви по сниженным ценам, а единственной мебелью в лавчонке была небольшая деревянная скамья с железными подлокотниками, на которую садились покупатели, примеряя обувь.

При виде этой унылой картины я вспомнил детство, наши разговоры с отцом и его мечты, которыми он делился с нами, о величественном торговом центре, который он когда-нибудь откроет. Потом мне вспомнился элегантный магазин модной обуви, где он еще так недавно работал и который отвечал его мечтам. На глаза накатились слезы, и я отвернулся, чтобы отец этого не заметил.

Глубокая религиозность мамы оказывала влияние и на меня, и я много молился. В те дни я молил Бога о том, чтобы состояние дел в стране улучшилось, чтобы поправилось положение и в нашей семье, а также во всех семьях Диксона. Я также молился перед началом каждого футбольного матча.

Среди ведущих игроков команды я единственный поступил в колледж сразу же после школы. Остальные были взрослее, а двое-трое вообще значительно превосходили меня по возрасту: по окончании школы они влились в рабочий класс «бурных двадцатых» — работы тогда было еще достаточно. В колледж они поступили уже позже, когда разразилась «великая депрессия», считая, что лучше уж так, чем просто просиживать штаны без работы.

Как-то перед игрой Маккинзи спросил нас, кто из нас молится. Я ни разу не вышел на поле без молитвы. Я не просил победы и вовсе не предполагал в Боге болельщика. Я молился, чтобы сыграть как можно лучше, чтобы никто не был ранен и чтобы мы ни о чем не жалели, когда игра кончится, независимо от исхода схватки. Однако признаться в этом перед своими взрослыми и умудренными опытом товарищами я не мог. И тут, к моему великому изумлению, все находящиеся в раздевалке игроки сказали, что молятся. Более того, как выяснилось, все наши молитвы были примерно об одном и том же.

С тех пор я не боюсь признаваться, что часто обращаюсь в своих мыслях к Богу.

6

В начале 1932 года, за несколько месяцев до окончания колледжа, я задался вопросом, который волнует всех выпускников: чем мне заняться в жизни?

Проще всего было бы, оглянувшись назад, сказать, что ответ на этот вопрос я знал давно, сам того не осознавая. Может, это и так, но я до сих пор не могу признаться вслух даже самому себе, что хотел бы стать актером.

Возможно, впервые эта идея зародилась во мне во время тех самых студенческих каникул по случаю Дня благодарения, когда мы жили в ожидании забастовки. Родители Маргарет взяли нас на спектакль гастролирующей в городе труппы. Пьеса называлась «Конец путешествия», она была посвящена первой мировой войне, и события в ней разворачивались вокруг образа военного, капитана Стэнхоупа, уставшего и эмоционально подавленного человека. В тот вечер меня как магнитом тянуло к сцене: я был потрясен мастерством обычного человека, его умением слиться с образом.

И еще раз в мою жизнь вмешалась судьба — словно следуя божественному плану, на котором начертано мое имя. Точно так же, как в школу, где я учился, пришел новый учитель с талантом постановщика, которым он щедро делился с учениками, в «Юрике» появилась новая преподавательница, влюбленная в драматическое искусство. Звали ее Элен Мэри Джонсон, и, подобно Б. Дж. Фрейзеру, она относилась к постановкам очень серьезно. Ее приняли в колледж консультантом нашего студенческого театра, и с ее приходом количество спектаклей возросло. Я тотчас же стал пробовать свои силы почти во всех пьесах. Одной из пьес, которые готовила к постановке Э. М. Джонсон, оказалась «Конец путешествия», и, когда мне предложили роль капитана Стэнхоупа, я был на седьмом небе от счастья.

Мисс Джонсон создала драматическое общество, члены которого, любящие театр, работали над совместными постановками круглый год, тогда как раньше актеры-любители начинали репетиции всего лишь за несколько недель до спектакля. Когда я еще учился на первых курсах, мисс Джонсон добилась приглашения для нашего колледжа на очень престижный конкурс одноактных пьес в Северо-Западный университет.

Для нас, студентов-актеров, этот конкурс был сравним разве что с «Кубком кубков»[11]. Сотни высших учебных заведений со всей страны, включая такие престижные, как Принстон, Йель и другие, состязались за право представлять на этом конкурсе свои театральные коллективы. Не знаю, каким уж образом мисс Джонсон этого добилась, но наша крохотная, всего в 250 студентов, «Юрика» оказалась единственным колледжем, представленным на конкурсе, в котором не было постоянного факультета драматического мастерства.

Для конкурса мисс Джонсон выбрала одноактную пьесу антивоенного содержания Эдны Сент-Винсент Миллей «Aria da Capo», действие которой разворачивалось в древней Греции. Я играл пастуха, которого в самом конце пьесы, перед финальным занавесом, душил Бэд Коул, мой соратник по команде и по студенческому братству, а также один из самых близких друзей. Сцены смерти — благодарные моменты для актера, когда он может полностью проявить себя, и я старался в полную силу.

К нашему всеобщему восторгу, «Юрика» заняла на конкурсе второе место, и, пока мы упивались успехом, стало известно, что три исполнителя, в том числе и я, получили специальный приз за актерское мастерство. После этого декан факультета ораторского искусства при Северо-Западном университете, являющегося спонсором конкурса, пригласил меня к себе и поинтересовался, не думал ли я о том, чтобы стать актером.

Я ответил отрицательно, и тогда он заметил: «Жаль, вам бы следовало заняться этим». Для молодого человека, обдумывающего свое будущее, это был незабываемый момент.

Наверное, именно в тот день безумная идея стать актером овладела мной окончательно, хотя почва для нее была подготовлена значительно раньше, до успеха в пьесе «Конец путешествия» и даже до первых сценических опытов в средней школе Диксона.

Когда мы переехали в Диксон, я влюбился в кино. Бесчисленное количество часов провел я в темном зале единственного в городе кинотеатра, восторгаясь храбростью и мастерством Уильяма С. Харта и Тома Микса, мчащихся верхом по прериям, или сопереживая очаровательным Мэри Пикфорд и Перл Уайт, на долю которых выпадали бесконечные кинематографические опасности. При этом глаза мои застилали слезы. Однажды, мне тогда было лет десять-одиннадцать, мы всей семьей отправились в кино. Названия фильма я не помню, в нем показывали какие-то приключения какого-то веснушчатого парнишки. Я наслаждался фильмом. Потом я услышал, как тетушка, рассказывая маме о юном даровании, сыгравшем главную роль в фильме, сказала, что во мне явно есть актерские задатки. «Будь он моим сыном, — продолжала она, — я взяла бы его в Голливуд, даже если бы пришлось добираться туда пешком». Не стану утверждать, что эти слова породили у нас с мамой желание тут же кинуться в Голливуд. Однако они оставили приятные воспоминания, и с тех пор, стоило мне увидеть фильм, где в центре событий оказывался какой-либо мальчишка, я тотчас же начинал фантазировать: как хорошо было бы и мне сняться в кино.

На старших курсах «Юрики» моя тайная мечта окончательно сформировалась, но я понимал, что здесь, в глубинке Иллинойса, в 1932 году об этом не стоит даже и заикаться. Заявить о своем желании сниматься в кино было равносильно тому, как если бы я сказал, что хочу полететь на Луну: Голливуд и Бродвей в те годы отстояли от Диксона столь же далеко, как и Луна. Стоило мне только проговориться, что мечтаю об актерской карьере, как меня мгновенно выставили бы из колледжа.

Была у меня и другая идея. Действительно, до Голливуда или Бродвея мне было не добраться, чего нельзя сказать о Чикаго, центре радиовещания.

В те годы коммерческое радио уже начало завоевывать сердца американцев. Когда Эймос и Энди[12] выходили в эфир, жизнь в городе приостанавливалась. Если вы находились в это время в кино, прожектор выключали, в зале зажигали свет, и по приемнику, установленному прямо на сцене, зрители молчаливо внимали новым приключениям героев.

Радио было волшебством. Это был театр разума. Оно заставляло напрягать воображение. Представьте только — вы сидите в своей гостиной и одновременно оказываетесь в самых пленительных местах планеты, наслаждаетесь историями о любви и приключениях, которые разыгрываются актерами столь живо, что кажется: это скрипнула ваша входная дверь или за вашим окном промчался всадник на коне. Печально, что выросло уже не одно поколение людей, которым так и не представится шанс почувствовать, что такое игра воображения, как это могли сделать мы.

Радио по мере усиления его влияния породило новую профессию — спортивного комментатора. Ведя репортажи с футбольных матчей, такие спортивные комментаторы, как Грэм Макнейми и Тэд Хьюсинг, стали столь же популярны, как и голливудские звезды, а нередко куда более известны, чем спортсмены, о которых они рассказывали.

В «Юрике» я слушал радиопередачи почти с религиозным фанатизмом, а временами, когда мы бродили без дела по ТКЭ, я подхватывал метлу и, изображая комментатора с микрофоном, заглядывал в раздевалки и брал веселые интервью у знакомых.

В июне 1932 года, закончив колледж, я вернулся еще на одно лето в Лоуэлл-парк, чтобы подзаработать и погасить свой долг за обучение.

На территории парка располагалась летняя гостиница под названием «Охотничий домик», в которую с удовольствием приезжали отдохнуть состоятельные семьи, в основном из Чикаго. Многие приезжали туда постоянно, из года в год, чтобы провести отпуск на природе. Несколько сезонов подряд я учил детей отдыхающих плавать, их отцы знали меня и в разговорах нередко предлагали помочь с работой, как только я получу диплом. Но депрессия диктовала свои правила: летом 1932 года мало кто мог воспользоваться отпуском, а среди тех, кто все же мог это сделать, некому было помочь мне с работой.

Правда, бывали и исключения из этих правил. Я познакомился в Лоуэлл-парке с бизнесменом из Канзас-Сити, который, по его словам, был связан с представителями самых различных деловых сфер. Он стал расспрашивать меня о моих планах. Признаться, что меня привлекает мир развлечений, я не мог — это прозвучало бы смехотворно. Однако мой новый знакомый упорно добивался ответа, настаивая на своем: «Все-таки вам придется сказать, чем вы хотели бы заняться».

Я так и не признался ему в своем увлечении сценой, но, вспоминая свои шуточные интервью с метлой вместо микрофона, ответил: «Ну так и быть, убедили. Я хочу стать спортивным радиокомментатором». (Признаться, я видел несколько кинофильмов, в которых спорткомментаторы играли самих себя, и надеялся хотя бы таким образом со временем войти в мир кино.)

И тут я получил самый лучший совет в своей жизни. Мой знакомый сказал, что с радио не связан, но, скорее всего, для меня это и к лучшему. Он может попросить кого-то из друзей подыскать мне работу; возможно, место и найдется, но и только. Лучше всего, если я с самого начала научусь устраивать свои дела сам. Затем последовал второй совет. Устраиваясь на радио, мне лучше не упоминать о своем желании стать спортивным комментатором. Напротив, нужно сказать, что я увлечен этой новой индустрией и согласен на любую работу в системе радиовещания. И еще, добавил мой добровольный советчик, не следует опускать руки, если я получу от ворот поворот. Иногда торговцу приходится толкнуться в сотню дверей, прежде чем удастся продать хоть что-то.

Лето кончилось, пляж закрыли, и я сказал маме, что решил последовать данному мне совету. Я прокатился вместе с Муном до «Юрики», где брату предстояло пробыть еще год, а потом на попутных добрался до Чикаго, где собирался попробовать себя в качестве радиокомментатора.

Приехав с братом в колледж, я несколько часов провел с Маргарет, отца которой недавно назначили пастором местной церкви Учеников Христовых. Она тоже складывала вещи, собираясь переехать куда-то в глубь Иллинойса, где ее уже ожидало место учительницы.

Прощание наше было грустным, хотя мы и понимали, что оно неизбежно, поскольку экономическое положение страны в годы депрессии все ухудшалось. Люди вынуждены были соглашаться на любое место в любом городе, если там была работа.

В Чикаго, куда бы я ни обращался, меня всюду ждал отказ. Когда я говорил, что ищу место радиокомментатора (не признаваясь, правда, что в первую очередь интересуюсь местом спортивного комментатора), мне просто смеялись в лицо и выпроваживали, даже не расспросив, не выясняя деталей. Единственный человек, в ком я почувствовал поддержку, оказалась директор программ на радиостанции Эн-би-си. Очень милая женщина, выслушав мою просьбу о работе, объяснила мне, что я пошел неверным путем. «Здесь, в Чикаго, принять на работу человека, не имеющего опыта, мы не можем, — сказала она. — Возможно, у вас есть все основания искать работу на радио, но для начала нужно поступить по-другому. Вам следует найти кого-либо на радиостанции попроще, кто согласился бы взять над вами шефство и подучить профессии, а уж после этого приезжайте в Чикаго».

Вновь я возвращался домой, в Диксон, разочарованный и промокший. Мои сбережения почти иссякли, и я согласен был на любую работу. А спустя несколько дней, когда надежда стала возвращаться ко мне, я потерял место в «Монтгомери уорд».