Жизнь по-американски

Благодарность за помощь и содействие

Президентские мемуары в последнее время стали явлением достаточно традиционным, они дают президенту возможность своими словами рассказать о себе. Не исключение из этого правила и «Жизнь по-американски». Мне бы хотелось в этом вступлении поблагодарить всех, кто оказал мне огромную помощь в работе над этими мемуарами.

Первое слово благодарности — моей любимой жене Нэнси. Трудно передать словами, что значит для меня ее присутствие в моей жизни. Просто рядом с нею мои мечты стали явью.

Все это время рядом со мной был и Роберт Линдсей, очень талантливый писатель. Литературное мастерство Боба, его умение работать со словом по праву завоевали ему репутацию одного из самых одаренных писателей Америки. И хотя я рад, что эта книга наконец-то завершена, мне будет очень не хватать наших бесед с Бобом. Хочу сразу же поблагодарить жену Боба, Сандру, которая без устали перепечатывала записи, сделанные мужем.

Я бесконечно признателен прекрасной, высокопрофессиональной команде сотрудников издательства «Саймон энд Шустер», возглавляемой Диком Снайдером. Неутомимые и энергичные, они дни и ночи проводили в издательстве, делая все необходимое, чтобы эта книга вышла в свет. Хочу поблагодарить и главного редактора Майкла Корду — только он мог столь тщательно читать и перечитывать корректуру, выправляя все неточности и ставя точки над «i». Трудно и мечтать о лучшем редакторе! Неоценимую помощь в работе оказали мне также Чарли Хейуард, Элис Мейхью и Джек Макуин, не говоря уже о Морте Джанклоу, моем литературном агенте, который собрал команду специалистов, способствовавших завершению этой книги.

С самого начала, как была задумана эта книга, вместе со мной работал целый штат моих сотрудников из Лос-Анджелеса: они извлекали на свет всевозможные материалы, изучали их, подбирали фотографии, собирали и проверяли факты. Назову их всех: Джанин Чейс, Дотти Деллинджер, Керри Гейган, Кэти Голдберг, Пегги Гранд, Джон Холл, Джоан Хилдебранд, Селина Джексон, Бернадетт Шурц и Шери Симон. Преданные и знающие, они составили лучшую и надежнейшую мою команду.

Особо хочу вспомнить трех своих помощников, которые отдали работе над этой книгой большую часть своего времени. Первый — это Фред Райан, глава аппарата Белого дома; Фред пришел в Белый дом вместе со мной, искусно управлялся с распорядком моего рабочего дня и в то же время работал над созданием сектора предложений от частных фирм, который стал моей гордостью. Второй назову Кэти Осборн, своего личного секретаря со времен Сакраменто. Кэти всегда абсолютно точно знала, что мне необходимо в данный момент (подчас даже раньше меня!). И наконец, Марк Уайнберг, мой помощник по связям с общественностью, который более десяти лет четко и эффективно был моим «послом» в прессе.

Отдельно хотелось бы поблагодарить команду «посвященных» из моего президентского фонда — Дорис Хеллер, Роберта Хигдона, Чака Джеллояна, Джона Ли, Сьюзен Маркс, Стефани Салата, Мэрилин Сигел, Пэм Троубридж и Санди Уорфилд. Они проделали огромную работу, собрав материалы для президентской библиотеки в Сими-Таузенд-Оукс, округ Вентура.

И наконец, хочу поблагодарить всех тех, кто был рядом со мной и с Нэнси.

Меня часто спрашивают, не скучаю ли я по Вашингтону. Должен сказать, что годы, проведенные в Белом доме, доставили мне много приятного, и все же я не жалею об оставленном посте президента. Если мне чего-то и не хватает, так это общения с самыми разными людьми из самых разных штатов нашей страны: белыми и цветными, христианами и иудеями, богатыми и бедными, военными и гражданскими, политиками и рядовыми служащими, которые сформировали своего рода исполнительный комитет президента Соединенных Штатов. Всех этих людей, таких разных, объединяло одно: желание служить своей стране, что они и делали — из лучших побуждений и с величайшей преданностью. Да, мы скучаем по этим людям, храня их в своих сердцах, и благодарны им вечно.

Рональд Рейган

Пролог

В то утро 19 ноября 1985 года мы с Нэнси проснулись очень рано и подошли к окну, чтобы в первых проблесках дня полюбоваться бескрайними просторами Женевского озера. Вдоль кромки озера, казавшегося в тот час серым, и на кронах деревьев, окружающих великолепную усадьбу XVIII века, лежали пятна снега. Эта усадьба стала нашей резиденцией на время визита в Швейцарию. Вдалеке просматривались величественные вершины Альп.

Озеро было окутано туманом, и казалось, что легкая зыбь пробегает по отполированной поверхности какого-то сосуда, заполненного оловянным сплавом. Низкие тучи тяжелым, тусклым занавесом нависали над озером: мрачная, но в то же время поразительно прекрасная картина!

Я ждал этого дня более пяти лет. Готовясь к нему, я в деталях изучил информацию о последних политических событиях в Советском Союзе, о новом лидере в Кремле, знал о сложностях, возникших в связи с контролем над ядерным вооружением. Накануне в моем дневнике появилась запись: «Господи, надеюсь, что я готов».

С того момента, как тремя днями раньше мы с Нэнси прилетели в Швейцарию, у нас начались сложности со сном. Предвидя это, мы попытались перестроиться на швейцарское время еще на борту самолета, уносящего нас из Вашингтона в Женеву: садились за стол примерно в то же время, когда швейцарцы принимались завтракать или обедать. Наши врачи считали, что такой распорядок уменьшит неприятные последствия от смены часового пояса. И все же каждую ночь я спал урывками. Возможно, тому причиной действительно долгий перелет, но и предстоящие события не прибавляли мне покоя.

Госсекретарь Джордж Шульц сказал мне, что, даже если единственным итогом первого знакомства с Михаилом Горбачевым станет договоренность о следующей встрече на высшем уровне, все равно это можно считать успехом. Однако мне хотелось достичь большего.

Я был убежден, что преодолеть барьер недоверия, разделяющий наши страны, можно, лишь установив личные взаимоотношения между лидерами двух сверхдержав. За предшествующие нашей встрече годы я убедился, что отдельные представители в советском правительстве испытывают перед Америкой истинный страх. Мне хотелось объяснить Горбачеву, что самое важное для нас — это мир и что у Советского Союза нет никаких оснований для опасения, поэтому в Женеву я прилетел со своим планом.

Русские привезли на женевскую встречу свою команду дипломатов и экспертов по контролю за вооружением, мы — свою. Но мне важно было поговорить с Горбачевым наедине.

Поскольку Горбачев вступил в должность всего лишь восемь месяцев назад, мы едва успели обменяться с ним несколькими посланиями. Однако этого оказалось достаточно, чтобы предположить: новый советский лидер отличается от тех, с кем мы имели дело раньше.

В то утро, когда мы впервые пожали друг другу руки и я увидел его улыбку, я почувствовал, что не ошибся, и ощутил прилив оптимизма: мой план мог осуществиться.

Наша первая встреча состоялась в присутствии советников, мы с Горбачевым сидели друг против друга. Свою команду я уже успел предупредить о своих намерениях.

В то время как технические эксперты обеих сторон начали свои выступления, я обратился к Горбачеву: «Пока наши люди обсуждают тут необходимость контроля за вооружением, почему бы нам не выйти глотнуть свежего воздуха?»

Горбачев поднялся еще раньше, чем я успел закончить фразу. Мы вышли наружу и спустились вниз по холму, двигаясь по направлению к примостившемуся на берегу озера гостевому домику.

Когда мы спускались по склону холма, дул бодрящий ветерок, было холодно. Я заранее попросил своих сопровождающих растопить камин в домике, что они и сделали, едва не перестаравшись. Уже позже я узнал, что огонь развели такой буйный, что он охватил деревянные украшения над камином и моим людям пришлось тушить его из всех оказавшихся под рукой сосудов с водой, после чего в течение двух часов до нашего прихода камин вновь пришлось растапливать.

Мы устроились у ярко пылающего очага, лишь мы вдвоем и наши переводчики, и я сказал Горбачеву, что мы с ним оказались в неповторимой ситуации в неповторимое время: «Вот мы здесь, вдвоем в одной комнате, возможно, единственные два человека на земле, которые могли бы начать третью мировую войну. Но это лишь доказательство того, что именно мы вдвоем можем стать и источником всеобщего мира».

Потом я продолжил: «Господин генеральный секретарь, мы не потому не доверяем друг другу, что мы вооружены; мы вооружены потому, что не доверяем друг другу. Прекрасно, что и мы и наши советники говорим о сокращении вооружений, но разве менее важно обсудить пути уменьшения недоверия между нашими странами?»

В месяцы, предшествующие нашей первой встрече с Горбачевым, я много думал о ней. Для человечества самым существенным является гарантия его выживания и выживания всей планеты. И тем не менее в течение сорока лет ядерное оружие держало мир под тенью ужаса. Наши сделки с Советами — и их с нами — были основаны на политике, известной как политика «взаимного гарантированного уничтожения», — поистине безумной политике[1]. Это самая безумная идея, о которой мне когда-либо приходилось слышать. Проще говоря, в соответствии с ней каждая сторона накапливала столько ядерного оружия, сколько было необходимо, чтобы уничтожить противника. А потому, если одна сторона вздумает вдруг атаковать, у второй окажется достаточно в запасе бомб, чтобы уничтожить врага в считанные минуты. Всего лишь нажатие кнопки отделяло нас от небытия.

В ядерной войне не может быть победителей, и, как я написал Горбачеву в одном из своих посланий, лучше, чтобы в ней не было побежденных.

В 1981 году, когда я занял президентское кресло в Белом доме, мышечные волокна американского военного мускула были настолько атрофированы, что наша способность успешно отразить возможную атаку со стороны Советского Союза была весьма сомнительна: истребители не летали, военные корабли не плавали, поскольку хронически не хватало запчастей. Наши лучшие сыны и дочери уходили с военной службы, моральное состояние добровольческой армии пришло в упадок; наше стратегическое вооружение — ракеты и бомбардировщики (основа наших сил сдерживания) — десятилетиями не модернизировалось. В то же время Советский Союз создавал свою военную машину, грозившую превзойти нашу на любом уровне.

Мне хотелось сесть за стол переговоров, чтобы покончить с этой безумной политикой «взаимного гарантированного уничтожения», но для этого Америке прежде всего нужно было увеличить свою военную мощь. Тогда мы могли бы вести переговоры с Советами с позиции силы, а не слабости.

Пока же наша военная мощь была далеко не на высшем уровне. В 1981 году мы разработали колоссальную программу по перестройке военной промышленности. Я же тем временем предпринял попытку — по большей части за счет спокойной дипломатии, — которая, по моим расчетам, должна была привести русских за стол переговоров.

Конечно, мне было известно, что за Советским Союзом держится репутация ненадежного партнера, знал я и о нередких срывах им условий международных соглашений. Я знал Громыко, Брежнева. Я понимал, что все советские лидеры, пришедшие к власти после Ленина, преданы идее свержения демократии и системы свободного предпринимательства. Да и по собственному опыту я знал об этой стратегии обмана: много лет назад я сам оказался рядом с коммунистами, в чьи намерения входило взять власть в стране и покончить с демократией.

Я понимал, что между нашими двумя странами существуют огромные различия. И все же вопрос был слишком серьезным, чтобы отказаться от поисков путей взаимопонимания, которое могло бы уменьшить опасность Армагеддона.

За те пять с лишним лет, что я находился в Белом доме, мне едва ли удалось достичь значительного прогресса своей политикой «спокойной дипломатии», и одна из причин — то, что советские лидеры постоянно умирали. Однако, приехав в Женеву, я понял, что с приходом нового кремлевского лидера у нас появился шанс на успех.

Во время нашей беседы у камина я понял, что Горбачев убежден в правоте и преимуществах советского образа жизни и находится под влиянием той негативной информации, которая распространяется о нашей стране: будто бы в Америке всем заправляют военные, черное население тут находится на положении рабов, а половина граждан ночует на улице.

Но в то же время я чувствовал, что Горбачев готов слушать собеседника, что он, как и я, догадывается о существовании своих мифов и стереотипов мышления по обеим сторонам «железного занавеса», которые являются источником взаимного непонимания и фатального недоверия друг другу.

Я понимал, что у Горбачева были свои, и очень сильные, мотивы желать прекращения гонки вооружений: советская экономика напоминала безрукого и безногого инвалида, и причиной тому не в последнюю очередь явились огромные расходы на вооружение. Он не мог не знать, что американская военная технология, прошедшая серьезнейшую переделку в 1981 году, в настоящее время качественно превосходила советскую. Советскому лидеру было известно и то, что мы могли сохранять свое превосходство по линии затрат на вооружение столь долго, сколько потребуется.

«Мы можем выбирать, — сказал я, — либо сокращение, либо наращивание вооружений. Последнее, как вы, должно быть, понимаете, вам не выиграть. Мы не будем стоять в стороне, спокойно наблюдая, как вы стараетесь обеспечить себе превосходство в этой области. Однако совместными усилиями мы могли бы найти устраивающие друг друга решения и покончить с гонкой вооружений».

Наша беседа у ярко пылающего очага продолжалась полтора часа. Когда же она закончилась, я не мог удержаться от мысли, что во взаимоотношениях между нашими двумя странами произошли фундаментальные перемены. Нашей задачей на будущее стало закрепить и развить эти перемены. Перефразируя нашего поэта Роберта Фроста, можно сказать, что дорога нам предстояла неблизкая.

На обратном пути, пока мы взбирались вверх по склону, направляясь к залу заседаний, где все еще совещались наши советники, я сказал Горбачеву: «Послушайте, а вы ведь еще не были в Соединенных Штатах, не видели страну. Думаю, такая поездка вам бы понравилась. Почему бы нам не назначить вторую встречу будущим летом в США? Таким образом, я вас приглашаю». «Принимаю приглашение, — ответил Горбачев и почти тут же добавил: — Но ведь и вы не были в Советском Союзе». Я подтвердил его слова, и тогда Горбачев сказал: «Что ж, в таком случае наша третья встреча состоится в Москве. Приезжайте в СССР».

Настал мой черед произнести фразу: «Принимаю приглашение».

Члены моей команды не могли поверить происшедшему, когда я сообщил им о результатах беседы: мы договорились о двух последующих встречах. О таком согласии можно было только мечтать.

Мне понятна вся неоднозначность события, происшедшего в то утро под сумрачным женевским небом. Большую часть жизни я произносил речи о коммунистической угрозе, о той опасности, которую она несет Америке и всему свободному миру. Мои политические оппоненты даже обвиняли меня в военном подстрекательстве, называли «правофланговым экстремистом». В своих выступлениях я открыто называл Советский Союз «империей зла», и вдруг… Здесь, на переговорах с Кремлем, я первым делаю шаг навстречу советскому лидеру, протягиваю ему руку, встречаю улыбкой…

Нет, это нельзя было назвать внезапной переменой. Я оставался прежним, но изменился мир, и изменился явно к лучшему. Мы стояли в преддверии нового дня, и нам был дарован шанс сделать этот день лучше, безопаснее, счастливее как для живущих сейчас, так и для будущих поколений.

Без сомнения, сделать предстояло еще очень многое, но фундамент этого нового будущего мы заложили уже здесь, в Женеве.

Через два дня мы с Нэнси возвращались в Вашингтон, и во время полета я мысленно окинул взглядом тот путь, который привел меня на эту встречу в Женеву. Должен признаться, это был долгий, непростой путь из Диксона, небольшого городка в штате Иллинойс, и Давенпорта, штат Айова…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Из Диксона в Вашингтон

1

Наверное, я никогда не уехал бы из Иллинойса, если бы получил ту работу, о которой мечтал, в «Монтгомери уорд»[2].

Просто удивительно, насколько может изменить вашу жизнь событие, на первый взгляд представляющееся мелким, случайным! Дорога, на которую ступаешь наугад в час раздумий, порой уводит вас в неизведанном направлении, и уж в любом случае вовсе не туда, куда вы намеревались идти. Впервые я оказался на таком перепутье летом 1932 года, в самый разгар «великой депрессии».

Это были унылые, доводящие до отчаяния дни. Лишь тот, кто пережил то время, может понять, насколько оно было тяжелым. Как сказал Франклин Делано Рузвельт, «страна вымирала дюйм за дюймом». Миллионы людей остались не у дел: доля безработных в стране превысила двадцать шесть процентов. Ежедневно по радио передавали обращения к жителям страны с уговорами не уезжать из дому в поисках работы, поскольку никакой работы все равно не найти. И это было действительно так: никакой работы, а значит, для многих и никаких надежд.

В Диксоне, небольшом городке на северо-западе в штате Иллинойс, где я тогда жил, многие семьи были разорены и лишились из-за долгов, лавиной сыпавшихся на них отовсюду, своей собственности. Цементный завод, основной потребитель рабочей силы в городке, закрыли, и на центральных улицах перед заколоченными магазинами собирались кучки людей.

Наверное, мне везло: летом 1932 года мне удалось в который раз получить место спасателя в расположенном неподалеку от моего дома Лоуэлл-парке, а значит, появилась возможность поднакопить немного денег и предпринять более далекое путешествие в поисках работы. К тому моменту я был обладателем новенького диплома об окончании колледжа, а в голове моей роились бесконечные грезы, в осуществление которых я свято верил.

Не посвящая отца в свои намерения, — я знал, что он безоговорочно верит радиосообщениям и считает пустой тратой времени поиски работы за пределами Диксона, — я, едва закончился плавательный сезон, отправился в Чикаго. Добирался я туда на попутных машинах, но трудности меня не пугали, ведь я намеревался стать радиокомментатором! Однако результатом этой поездки был отказ: кому в эти тяжелые годы нужен неопытный юнец? Возвращался домой я тем же образом, но в смятенных чувствах. Впервые я понял, что мечты и реальность часто не совпадают, что жизнь куда жестче, чем мне казалось.

Да, именно в тот дождливый день, «голосуя» на шоссе, ведущем обратно в Диксон, я готов был пасть духом — усталый, промокший и сломленный.

Дома меня ждал отец с приятной новостью. «Монтгомери уорд» решила открыть в Диксоне свой магазин и искала для отдела спорттоваров молодого человека, имеющего успехи в спорте. Платить должны были 12 долларов 50 центов в неделю.

Внезапно у меня появилась новая мечта, пусть не столь обольстительная, как та, прежняя, зато более основательная, более жизненная. Тем летом самым важным для меня делом стало получить место управляющего в отделе спорттоваров нового магазина. Я любил спорт. Я играл в футбол, и неплохо, в средней школе и колледже увлекался почти всеми другими видами спорта. Новая работа не только помогла бы мне вывести из бедственного положения семью, которая нуждалась в тот момент в финансовой поддержке, она стала бы началом моей карьеры. Даже в годы депрессии «Монтгомери уорд» пользовалась репутацией солидного, надежного работодателя, и я знал, что при хорошей работе мне обеспечено в будущем служебное повышение.

Я сказал отцу, что намерен превратить отдел спорттоваров в самый лучший из всех известных компании отделов, и то же самое повторил управляющему, когда пришел устраиваться на работу. Последнее слово было за ним, и я с нетерпением стал ожидать решения.

Однако решение, которое стало известно несколькими днями позже, разбило мне сердце. Место заведующего отделом спорттоваров предоставили отставной звезде нашей школьной баскетбольной команды.

Меня воспитывали в том духе, что судьбой каждого человека располагает Бог, а потому то, что на первый взгляд кажется случайным поворотом судьбы, на самом деле является частью божественного провидения. Моя мать, невысокая хрупкая женщина с золотисто-каштановыми волосами, преисполненная оптимизма, казалось, уходящего корнями в космос, говорила мне, что все в этой жизни закономерно, имеет свою причину. Она верила — и убеждала в этом нас, — что все происходящее есть часть божественного замысла, даже то, что, казалось бы, угнетает, приводит в уныние. В конце концов, по ее убеждению, все повернется к лучшему, а потому не стоит отчаиваться, даже если что-то не складывается. Умейте переступить через свои обиды, еще раз все взвесьте и двигайтесь дальше. Вскоре, убеждала нас мать, обязательно произойдет что-нибудь хорошее и вы поймаете себя на мысли: «Не будь тех проблем, которые расстраивали меня вчера, сегодняшнего счастливого события могло бы и не произойти».

Потеряв надежду получить место в «Монтгомери уорд», я снова отправился искать работу. Тогда я еще не знал, что вступаю на самую главную в своей жизни дорогу, которая, правда, уведет меня далеко от Диксона, однако позволит осуществиться всем мечтам — и старым и новым.

Как обычно, моя мать оказалась права и на этот раз.

Я родился в феврале 1911 года в городе Тампико, штат Иллинойс. Квартира наша находилась на верхнем этаже здания, облюбованного местным банком. Согласно семейному преданию, отец, буквально взлетевший вверх по лестнице, чтобы взглянуть на новорожденного сына, увидев меня, глубокомысленно произнес: «Вылитый голландец. Такой же толстый и надутый. Как знать, может, со временем он станет президентом».

Еще до моего рождения родители решили назвать меня Дональдом, однако одна из сестер матери опередила ее, назвав этим именем своего сына. Поэтому мне ничего другого не оставалось, как стать Рональдом.

Поначалу имя Рональд казалось мне слишком невыразительным для юного полнокровного американца, и я попросил, чтобы меня звали Датчем — нечто вроде ласково-уменьшительного от того прозвища, которым наградил меня отец при рождении и которое постоянно вспоминал с тех пор, обращаясь ко мне.

Беременность и роды у мамы были трудные, а потому врачи не советовали ей больше иметь детей. Итак, нас стало четверо: Джек, Нел, я и мой брат Нил, родившийся двумя годами раньше.

Мой отец, Джон Эдвард Рейган, которого все звали просто Джеком, самим Богом был предопределен в торговлю. Его предков, ирландцев, выходцев из Типперэри, погнал в Новый Свет голод и прочие бедствия. От предков отец унаследовал лишь умение красиво говорить и преданность «земле гномов». Я не могу припомнить, чтобы кто-то обладал таким даром рассказчика, как он.

Когда я родился, ему было двадцать девять лет. Как и у матери, его образование сводилось к нескольким классам начальной школы. Родители отца умерли от туберкулеза (тогда это называлось чахоткой), когда ему еще не исполнилось и шести лет. Заботы о мальчике легли на плечи его тетки, воспитавшей его истинным католиком и ирландцем.

Несмотря на краткость его школьного образования, Джек обладал тем, что люди называют «уличной смекалкой». Как и большинство американцев, чьи корни уходят в XIX век, во времена «фронтира»[3], он был полон энергии, готов в любой момент сняться с места и двинуться в путь в поисках лучшей жизни для себя и своей семьи.

Отец свято верил в права человека, особенно рабочего человека, и с недоверием относился к признанным авторитетам. Наибольшее подозрение вызывали у него политики-республиканцы, вошедшие в правительство штата Иллинойс, которое он считал не менее коррумпированным, чем Таммани-Холл[4].

От отца я унаследовал веру в то, что все люди, независимо от цвета их кожи и религиозных убеждений, сотворены равными, а также убеждение, что человек сам творец своей судьбы. Отец верил сам и заставил поверить меня, что будущее каждого человека напрямую зависит от целеустремленности и умения работать — много и упорно.

Думаю, что в силу своих способностей Джек мог продать все что угодно. Однако судьба распорядилась по-своему, сделав его торговцем обувью. Большую часть жизни его влекла одна мечта — стать владельцем обувного магазина. Но не просто магазина, не обычного, а самого лучшего, полки которого ломились бы от разнообразной обуви, магазина с самым богатым выбором товара в Иллинойсе.

Нел Уильсон Рейган, моя мать, происходила из англо-шотландского рода. Она встретила и полюбила отца в самом начале XX века в одном из крошечных провинциальных городков, заложенном в иллинойских прериях еще первопроходцами.

Свадьба состоялась в 1904 году в Фултоне, штат Иллинойс, находящемся в сорока милях от Диксона.

Если отца можно было назвать циником, склонным подозревать в людях дурное, то моя мать являлась его полной противоположностью. Она искала в людях добро и часто открывала его. Она ухитрялась разглядеть ростки доброты даже в обитателях нашей городской тюрьмы, которым частенько относила горячую пищу.

Отец научил меня работать, ставить себе цель в жизни и добиваться ее. Видимо, от него же я перенял и дар рассказчика. Мать же открыла мне ценность молитвы, научила мечтать и верить в осуществление мечты.

Отец редко бывал в церкви, мама же старалась не пропустить ни одной воскресной службы в местной церкви Учеников Христовых. Как и Джек, она обладала природной интуитивной сметкой, помогавшей ей преодолеть недостаток школьного образования. Если отец был преисполнен честолюбивых стремлений добиться определенного социального положения, ее основная задача в этой жизни сводилась к тому, чтобы помочь мне и брату стать людьми.

Мы с Нилом никогда не видели своих дедушек и бабушек: они умерли еще до того, как мы родились. У отца был брат, но жил он далеко, а потому виделись они редко. Мать, напротив, происходила из многодетной и очень дружной семьи: у нее было пять сестер и братьев. Одна из сестер была замужем за фермером, владельцем большой усадьбы и сельского магазина, и мы частенько наведывались к ним летом. Другая сестра жила в Куинси, штат Иллинойс, к ней мы тоже ездили на каникулы. Как-то раз мы отправились навестить еще одну из наших теток, управляющую отелем в горах Озарк. Она жила вдвоем с сыном. Не знаю уж, что произошло, но вскоре тетушке пришлось оставить службу и переехать вместе с сыном к нам. Так мы и жили какое-то время все вместе.

В детстве мы часто переезжали с места на место. Сколько я помню, отец всегда был озабочен поисками лучшей жизни, а мне надолго была уготована участь новичка в различных школах: как-то за четыре года я сменил четыре школы. Можно сказать, мы были заложниками отцовых амбиций.

Население Тампико, местечка, где я родился, составляло всего лишь восемьсот двадцать человек. Основные достопримечательности включали главную улицу — короткую, но единственную в городе вымощенную, железнодорожную станцию, две или три церкви и пару магазинов, считая и тот, где работал отец.

Вскоре родители переехали из квартиры над банком в другой дом, выходивший фасадом на парк в центре городка. В парке стояла пушка, сохранившаяся еще со времен гражданской войны, а рядом высилась пирамида из пушечных ядер. Этот парк стал одной из первых картин детства, которые остались в моей памяти. Мы с братом должны были пересечь его, чтобы добраться до депо, где стоял вагончик со льдом.

Помню, как мы, двое малышей, сосредоточенно пробирались через железнодорожную колею под огромным товарным составом, только что прибывшим на станцию, чтобы отщипнуть кусочек таинственного освежающего вещества с задней стенки вагона. Едва мы успели выбраться из-под вагона, как состав тронулся, обдав нас паром, со свистом вырвавшимся из топки.

На обратном пути нас уже поджидала мама, чтобы задать соответствующую проступку трепку. Она оказалась на веранде дома в самый кульминационный момент и стала невольной свидетельницей нашего рискованного предприятия.

Когда мне исполнилось два года, мы переехали в Чикаго, где отец получил перспективное место продавца в обувном отделе универмага «Маршал Филдс». Мы поселились в небольшой квартирке неподалеку от Чикагского университета. Единственная газовая форсунка, освещавшая квартиру, оживала лишь в том случае, если в специальную прорезь в холле опускали четверть доллара. Работа, которую получил Джек, оплачивалась хуже, чем он ожидал, а потому к концу недели Нел приходилось готовить бульон из костей и проявлять чудеса изобретательности в приготовлении других блюд. По субботам мама посылала Нила к мяснику за печенкой якобы для нашего кота (в то время печенка не пользовалась популярностью у хозяек). Кота на самом деле в природе не существовало, и печенка предназначалась для праздничного воскресного обеда.

В Чикаго я впервые серьезно заболел: у меня началась бронхопневмония. Пока я валялся в постели, выздоравливая, кто-то из соседей принес мне в подарок оловянных солдатиков. Целыми днями занимался я построением их рядов, устраивая на одеяле игрушечные баталии. С того момента и по сей день я испытываю легкий душевный трепет, стоит мне только увидеть шкафчик, полный игрушечных солдатиков.

Наше пребывание в Чикаго обогатило меня новым опытом: я познакомился с городским бытом, запруженными людьми мостовыми, сиянием газовых фонарей на городских улицах, экипажами, трамваями и даже автомобилями, в то время бывшими еще редкостью. Однажды, увидев промчавшуюся мимо меня в клубах пара, грохочущую, на конной тяге, пожарную машину, я твердо решил стать пожарным.

Проработав в Чикаго неполных два года, Джек получил предложение перейти в «О.Т. Джонсон», большой универсальный магазин в Гейлсберге, в ста сорока милях к западу от Чикаго, и мы вновь двинулись в путь. На этот раз нас ждал совершенно иной мир. В отличие от шумных запруженных улиц Чикаго нас встретили луговины и впадины, деревья и ручейки и тому подобные прелести тихой жизни провинциального города. Наверное, именно в те годы я понял и полюбил на всю жизнь радости маленьких городков, спокойную жизнь и свежий воздух.

Поначалу мы сняли одноэтажный домик на окраине Гейлсберга, затем переехали в дом побольше, с примыкающей к нему большой лужайкой. Именно там, на этом лугу, началась моя карьера «великого натуралиста». На чердаке этого дома прежний обитатель — безымянный благодетель, которому я многим обязан, — оставил после себя значительную коллекцию птичьих яиц и бабочек, размещенных в особых застекленных ящичках. Мысленно присвоив коллекцию, я проводил на чердаке долгие часы, восхищаясь богатством красок и оттенков яиц и замысловатой хрупкостью крыльев бабочек. Эти занятия породили в моей душе глубокое благоговение перед нерукотворным мастерством Создателя, которое осталось со мной навечно.

К тому моменту, как мне пришла пора идти в первый класс, я сделался уже своего рода книжным червем. Не помню, чтобы меня как-то специально учили читать, но отчетливо вижу картину того времени, когда отец, войдя в дом, застал меня на полу с газетой в руках. На его вопрос: «Чем это ты там занят?» — я важно ответил: «Читаю газету».

Могу только предположить, какие эмоции пробудило в отце мое заявление, мне же он сказал следующее: «В таком случае почитай и мне что-нибудь». И я прочитал. Отец буквально пулей вылетел на веранду, созывая всех соседей полюбоваться его пятилетним сыном и послушать, как он умеет читать.

Думаю, что я научился читать в результате почти физического взаимодействия. По вечерам мама приходила в детскую и, втиснувшись на кровать между мной и братом, принималась вслух читать нам. При этом мама водила по строчкам пальцем, а мы следили за его движениями. По-моему, именно тогда я и начал различать отдельные слова. В школе выяснилось, что у меня отличная память. Я схватывал прочитанное на лету и довольно быстро запоминал — счастливая особенность, в значительной степени облегчившая мне учебу. Правда, моего брата, подобными способностями не отличавшегося, это раздражало.

Вначале отец был очень доволен своей новой работой. Но все чаще и чаще мы с братом слышали взволнованный разговор родителей, когда Джек заверял Нел, что скоро все образуется. Они действительно очень любили друг друга, но именно в Гейлсберге я заподозрил, что существует какой-то таинственный источник их конфликтов. Время от времени отец вдруг исчезал куда-то и не появлялся дома по нескольку дней, а когда он возвращался, мы с братом становились невольными свидетелями родительской перебранки, доносившейся до нас сквозь дверь спальни. Но стоило нам с Нилом появиться в их комнате в момент выяснения отношений, как они многозначительно переглядывались и переводили разговор на другую тему.

Случались и другие непонятные события в нашем домашнем хозяйстве: иногда, находясь в невеселом настроении, мама быстро собирала нас с братом и спроваживала на несколько дней к одной из своих сестер. Не могу сказать, чтобы эти неожиданные путешествия нас огорчали, хотя внезапность их и озадачивала.

Мы все еще жили в Гейлсберге, когда началась первая мировая война. Как и большинство моих сверстников, при первых же звуках марша «Мы идем…» я наполнялся гордостью и представлял себе американских пехотинцев, пересекающих Атлантику с благородной миссией — спасти наших европейских друзей. Бывало, что все жители города оставляли свои дела, сколь бы серьезны они ни были, и отправлялись на станцию: встретить и поприветствовать воинский эшелон, следующий через наш город. В вагонах было душно, и солдаты в мундирах цвета хаки распахивали окна, чтобы глотнуть свежего воздуха, а заодно и помахать рукой собравшимся на станции людям. Встречали солдат радостными пожеланиями и приветствиями. Как-то мама подняла меня на руки, сунув в кулачок цент, который я передал солдату, слабо пискнув: «Желаю удачи!» В другой раз устроили благотворительный концерт в школе. На концерт шли целыми семьями, а собранные средства передавали на военные нужды. Помню, как отец внезапно исчез из зала (как глава семьи, имеющий двух малолетних детей, он был освобожден от военной службы) и, к нашему великому изумлению, появился на сцене в костюме заклинателя змей: в парике и травяной юбке.

Едва я закончил свой первый школьный год, как мы вновь переехали. На этот раз в Монмаут, город неподалеку от Гейлсберга, со своим колледжем. Отец получил там место в центральном универсальном магазине. Никогда не забуду торжеств в центре Монмаута по поводу заключения перемирия. Улицы внезапно наполнились людьми, запылали костры; взрослые и дети гордо шествовали по городу, распевая песни и вздымая высоко в воздух горящие факелы. Мне было семь лет, но я чувствовал себя уже достаточно взрослым, чтобы разделить всеобщую радость. Как и все жители города, я верил, что мы выиграли войну, «которая положит конец всем войнам». Может быть, тогда я впервые задумался над тем, как много парней, которым мы приветственно махали платками, провожая на войну, не вернулись, полегли в чужих землях. Может быть, тогда же я стал на долгое время изоляционистом.

Вскоре после окончания войны мы вновь сменили место жительства, вернувшись в Тампико. На этот раз отцу предложили место управляющего в том же центральном универмаге «Х.С. Питни», где он работал в год моего рождения. Нам предоставили квартиру в верхнем этаже того же здания, где находился универмаг. Владелец универмага мистер Питни занимался не столько торговлей, сколько денежными вложениями, а потому отца ценил и со временем обещал сделать совладельцем обувного магазина.

Не прошло и года, как мы в очередной раз упаковали свои вещи и двинулись в Диксон, где мистер Питни — как и обещал — намеревался в партнерстве с Джеком открыть роскошный магазин модной обуви.