Трое

У него были люди, которых он мог назвать друзьями; но чем более его душа оставляла свою «раковину», тем сильнее равенство двух властно нарушал он в свою пользу; он становился высокомерен, и дружба походила на временное перемирие между двумя враждующими. Разрыв происходил из-за малейшего случая, тогда он бросал взор, говоривший: «нет, ты не наш», и делался сух и чужд.

Не многим было ясно, что этот человек, собственно, не принадлежит к люду. С задумчивыми глазами, с молчаливым ртом, он уже два или три десятка лет был главным жрецом в храме Убийства и Смерти.

Между городом и пустыней те же оси, та же разница, какая между чортом и бесом. Ум начинается с тех пор, когда умеют делать выбор между плохим и хорошим. Охотник сделал этот выбор в пользу беса, великого безлюдья. Он твердо заявил желание не быть похороненным на кладбище; отчего он не хотел тихого креста? был ли он упорный язычник? и что ему рассказала книга, которую прочел только он и никто уж не прочтет ее пепла?

Но смерть не шла наперекор его желаниям.

Раз местный листок напечатал заметку, что в урочище, известном местным жителям под именем «Конская застава», найдены лодка и тело неизвестного человека. Было добавлено, что рядом валялась двустволка. Так как это был год Черной Смерти и суслики, миловидные животные степи, падая во множестве, заставляли сниматься с кочевий кочевников и в страхе бежать, и так как охотник уже неделю пропадал сверх срока, то люди, знавшие его, послали на разведки, охваченные тревожным ожиданием и недобрым предчувствием. Разведчики, возвратясь, подтвердили, что охотник умер. Со слов рыбаков они рассказали следующее.

Уже несколько ночей на ватагу, основанную на пустынном острове, по ночам приходила неизвестная черная собака и, останавливаясь перед избою, глухо выла. Ни побои, ни крики на нее не действовали. Ее отгоняли, предчувствуя, что значит посещение на необитаемом острове черной неизвестной собаки. Но она неизменно приходила в следующую ночь, жуткая, воющая, отравляя сон рыбакам.

Наконец сердобольный стражник вышел к ней навстречу: она радостно визгнула и повела его к опрокинутой лодке; вблизи, с ружьем в руке, лежал совершенно исклеванный птицами человек, с мясом, сохранившимся только в сапогах. Облако птиц кружилось над ним. Вторая собака, полумертвая, лежала у его ног.

Умер он от лихорадки или от чумы – неизвестно.

Волны мерно ударяли в берега.

Так он умер, исполнив свою странную мечту – найти конец вдали от людей. Но друзья над его могилой все-таки поставили скромный крест. Так умер волкобой.

Охотник Уса-Гали

Уса-Гали воспитывал соколов, охотился, а при случае занимался разбоем. Если его уличали, он добродушно спрашивал: «А разве нельзя? – думал, можно».

Увидев спящего жаворонка в степи, Уса-Гали ползет к нему и прижимает его за хвост к земле; птица просыпается в плену.

Орел сидит на стогу. Гали подкрадывается к стогу с длинной петлей. Орел зорко смотрит на волосяной обруч. Полный подозрений, он подымается на ноги, готовый улететь, но уж висит, ударяя черными крыльями, хлопая ими и крича. Уса-Гали выбегает из-под стога и за веревку тянет бедного князя воздуха, черного пленника с железными когтями; его крылья в размахе достигают сажени. Гордый, он едет по степи. Орел долго будет жить в плену, разделяя пищу с овчарками.

Раз, во время погони, целая вереница всадников окружила его. Гали напрасно рыскал на своем коне в средине облавы. Что же он делает? Он повернул коня и поскакал к одному из всадников. Тот нерешительно ставит коня боком, Гали свистнул плетью, и добрый конь, оглушенный страшным ударом в лоб, упал на колени. Уса-Гали ускакал. Это был лихой удар, вызвавший конский обморок. В степи долго помнили лопнувшую подпругу на оглушенном коне и примятого всадника.

В то время чумаки ездили обозами, покрывая возы от непогоды цельным войлоком. Волы идут, двигая вечно мокрые черные губы, отмахиваясь от мух. Были охотники подкрасться к чумакам, на скаку сунуть под колено конец войлока и умчаться с ним в степь. Тогда остроумные чумаки привязали войлок к обозу очень длинной веревкой. Уса-Гали так и сделал. Но едва веревка кончилась, он сильнейшим толчком был сброшен на землю, сломав руку. Чумаки подбежали и на славу выместили свои обиды. «Будет?» – спрашивали они его. «Будет, батька, будет!» – отвечал он тихо. Это удовольствие стоило ему нескольких ребер.

Плетью, которая есть близкий родич северного кистеня, он умел владеть превосходно, то есть по-киргизски, пользуясь ею на волчьих охотах. Настойчивее борзой ручные орлы, преследуя в степи волка, доводят его до состояния бешенства и равнодушия ко всему.

Послушный иноходец прибавляет ходу, и Гали, наклонившись с седла, своим кистенем приканчивал изнемогающего в неравном споре зверя. Бедные бирюки!

Раз его застали важно гнавшим хворостиной целое стадо дроф.

«Уса-Гали, ты что делаешь?» – «Крылья подмерзли, маломало продаю их», – равнодушно отвечал он.

Это было во время гололедицы.

Таков Уса-Гали. Белый конь пасется у стоянки. Стая витютней наносится ветром. Лебеди блеснули в глубокой синеве неба, как край другого мира. Белые стрепеты пасутся на песчаном бугру. Витютни, сидевшие в траве, вдруг срываются и уносятся. Рассказы, журчит беседа. Начинается вечерянка.

Между тем гуси, своим узором разделившие небо пополам, вытягиваются в тонкую полосу. Стая, похожая на воздушного змея, где-то далеко теряется бесконечной нитью, может быть, облегчая полет. Гуси перекликаются и снова перестраиваются, как темный Млечный Путь. Между тем прибавился ветер, и сильнее закачалось гнездо ремеза, похожее на теплую рукавицу, подвешенную к иве. Лунь, весь черный, с красивым серебряным теменем, проносится мимо.

Вороны и сороки радуют как хорошая примета.

– Слышите? – рассказывают про пленную турчанку, – она выходила в поле, ложилась, прикладывала голову к земле и, когда ее спрашивали, что она делает, она отвечала: «Я слушаю, как на небе служат обедню. Хорошо как!»

Русские стояли кругом. Здесь же Уса-Гали, в стороне, что-то скромно ест. Он был хороший степной зверь. Урус построил пароходы, урус провел дорогу и не замечает другой, степной жизни. Неверный урус, гяур-урус.

Если вы прислушивались к голосам диких гусей, не слышали ли вы: «Здравствуй! долженствующие умереть приветствуют тебя!»

Елена Гуро

«Как мать закутывает шарфом горло сына…»

Как мать закутывает шарфом горло сына, – так я следила вылет кораблей ваших, гордые, гордые создания весны!

Не хотим нежиться – хотим пересиливать, мастеровые купили бы семечек, – купим – чем мы лучше? Уныла брезгливость и связывает!

Г-н поэт! ты уронишь за борт записную книжку!

Яхта вылетела в море. В море мы увидали вдруг черное брюшко, – так и легло… и повернули так ловко, что она лососинкой стала крылатой… Играла в волнах, не могла натешиться – опять и опять!

А волны были порядочные!

Раздружимся?.. Не верно, ведь мы попутчики, – буря за нами, – впереди весна!..

Нас раскачало и взбросило высоко.

Разлука только для тех, кто остался сидеть трусливо… Вместе куда-то лететь и прянуть, и захлебнуться в блестящих брызгах…

Вместе, зараз!..

А навстречу дул свежий ветер и благоухали лиственницы.

На выставке наших публика хохотала! «Прекрасно! Прекрасно!.. Кончите скоро свою драму?.. Верим в кредит! верим!..» «Вчера со взморья насилу вернулись, волны били, ветер пищал комаром в волосах – смерть! смерть!..» «Прекрасно! Прекрасно!» публика хохотала.

И сияли лиственницы весной!..

Финляндия

Это-ли? Нет-ли?   Хвои шуят, – шуят Анна – Мария, Лиза, – нет?   Это-ли? – Озеро-ли? Лулла, лолла, лалла-лу,   Лиза, лолла, лулла-ли.   Хвои шуят, шуят, ти-и-и, ти-и-у-у.   Лес-ли, – озеро-ли? Это-ли?   Эх, Анна, Мария, Лиза, Хей-тара!   Тере-дере-дере… Ху! Холе-кулэ-нэээ.   Озеро-ли? – Лесли? Тио-и   ви-и… у.

«Стихли под весенним солнцем доски…»

Стихли под весенним солнцем доски, движение красным воскликом мчалось. Бирко-Север стал кирпичный, – берег не наш! Ты еще надеешься исправиться, заплетаешь косу, а во мне солнечная буря! Трамвай, самовар, семафор, Норд-Вест во мне! Веселая буря, не победишь, не победишь меня!.. Под трамом дрожат мостки. В Курляндии пивной завод и девушка с черными косами.

Шалопай

Финские мелодии

Ах, деньки, деньки маются! Кто их по ветру раскидал?   – Полоумный! Да никто, никто умный мои денечки не подобрал.   И не подберет,   и не принесет   к моей маме. Мама, мама, мамочка, не сердись, я на днях денечки-то подберу, я на море светлое за ними побегу. И я морю скажу, – отдай –   Я веселый!   Я их маме обещал моей суровой. Моя мама строгая, – точь в точь я, как день – она как ночь! . . . . . . . . . . – Подойди, подойди близенечко, мой сынок, проваландался маленько-маленечко, мой денек, мой денек. Подошел, приласкался нежненечко на часок, на часок. У меня сердечко екнуло, мой сынок, мой сынок. У меня из рук плетка выпала, он смеется – дружок: проленился я маленько. Да, маленько-маленечко, мой денек.

Из сладостных

Миниатюры

Венок весенних роз Лежит на розовом озере. Венок призрачных гор   За озером. Шлейфом задела фиалки Белоснежность жемчужная Лилового бархата на лугу   Зелени майской. О мой достославный рыцарь! Надеюсь, победой иль кровью Почтите имя дамы! С коня вороного спрыгнул, Склонился, пока повяжет Нежный узор «Эдита» Бисером или шелком. След пыльной подошвы На конце покрывала. Колючей шпорой ей Разорвано платье. Господин супруг Ваш едет, Я вижу, реют перья над шлемом И лают псы на сворах. Прощайте, дама! В час турнира сверкают ложи. Лес копий истомленный, Точно лес мачт победных. Штандарты пляшут в лазури Пестрой улыбкой. Все глаза устремились вперед, Чья-то ручка в волнении Машет платочком. Помчались единороги в попонах большеглазых, Опущены забрала, лязгнули копья с визгом, С арены пылью красной закрылись ложи.

«Нора, моя Белоснежка…»

Строгая злая Королева распускает вороньи волосы и поет:

«Ты мне, зеркальце, скажи

Да всю правду доложи,

Кто меня здесь милее…»

Нора, моя Белоснежка, Нора, мой снежный цветик, Мой облачный барашек. Ох ты, снежная королева, Облачное руно, Нежное перышко, Ты, горный эдельвейс, Нора, моя мерцающая волна, Нора, мой сладко мерцающий сон!.. Ах, строгая Королева, не казни меня, Не присуждай меня к смерти! Мое снежное облако, Моя снежная сказка, Эдельвейс с горы Много милее тебя!

Моему брату

Помолись за меня – ты, Тебе открыто небо. Ты любил маленьких птичек И умер, замученный людьми. Помолись обо мне, тебе позволено, чтоб меня простили. Ты в своей жизни не виновен в том – в чем виновна я. Ты можешь спасти меня. Помолись обо мне. . . . . . . . . . .   Как рано мне приходится не спать,   оттого, что я печалюсь. Также я думаю о тех, кто на свете в чудаках, кто за это в обиде у людей, позасунуты в уголках – озябшие без ласки, плетут неумелую жизнь, будто бредут длинной дорогой без тепла. Загляделись в чужие цветники, где насажены розовенькие и лиловенькие цветы для своих, для домашних. А все же их дорога ведет – идут, куда глаза глядят, я же – и этого не смогла. Я смертной чертой окружена. И не знаю, кто меня обвел. Я только слабею и зябну здесь.   Как рано мне приходится не спать,   оттого, что я печалюсь.

Выздоровление

Аппетит выздоровлянский, Сон, – колодцев бездонных ряд, и осязать молчание буфета и печки час за часом. Знаю, отозвали от распада те, кто любят… Вялые ноги, размягченные локти, сумерки длинные, как томление. Тяжело лежит и плоско тело, и желание слышать вслух две-три лишних строчки, – чтоб фантазию зажгли таким безумным, звучным светом… Тело вялое в постели непослушно, Жизни блеск полупонятен мозгу. И бессменный и зловещий в том же месте опять стал отблеск фонаря… . . . . . . . . . . Опять в путанице бесконечных сумерек. Бредовые сумерки, я боюсь вас.

Скрипка Пикассо

В светлой тени на мраморе трепет люстры.

В имени счастливого полустрадальца всю поднятость мучений на дощечке с золотым блеском черт выразило королевство тени нервными углами.

И длинный корпус музыканта, вырезанный втянутым жилетом, был продолжением и выгибом истомленного грифа. Изворотиком гениальным скрипки очаровано скрытое духа и страна белых стен, и настал туман белой музыки и потонувшее в мир немоты, уводящее из вещей.

Избалованный страдалец с лицом иссиня-бледным на диване, простерши измученные руки и протянув длинный подбородок к свету.

И как он, почти умирали цветы в хрустальном стакане с водой.

Лень

    И лень. К полдню стала теплень. На пруду сверкающая шевелится Шевелень. Бриллиантовые скачут искры. Чуть звенится. Жужжит слепень. Над водой Ростинкам лень.

Немец

Сев на чистый пенек, Он на флейте пел. От смолы уберечься сумел.   – Я принес тебе душу, о, дикий край,   О, дикий край. Еще последний цветочек цвел. И сочной была трава, А смола натекала на нежный ком земли. Вечерело. Лягушки квакали из лужи вблизи. Еще весенний цветочек цвел.   – Эдуард Иваныч! Управляющий не шел. Немца искали в усадьбе батраки. Лидочка бежала на новый балкон. И мама звала: «Где ж он?» Уж вечереет, надо поспеть овчарню, постройки осмотреть. Мама даже рассердилась:   «Да где ж он пропал?!» Мамин хвостик стружки зацеплял. Лидочка с Машенькой, столкнувшись в дверях, смеялись над мамой – страх! А в косом луче огневились стружки И куст ольхи. Вечерело, лягушки квакали вдали, вдали.   – Эдуард Иваныч! Немчура не шел. Весенний цветочек цвел.

Кот Бот

Светлая душа кота светила в комнате.

У него был белый, животненький животик.

Душа была животненькая, маленькая, невинная, лукавая и со звериной мудростью. Потому лучистому старику захотелось научить говорить кота, или людей молчать и созерцать тайное…

* * *

Было дождливо. Котик кутал мордочку лапками, кутал, кутал и превратился в Куточку. Проснулись дети, видят, на их кровати лежит Куточка, – глазок один не спит, хитрый, зеленый и тот в плюшевую щелку ушел, лапы бархатными, катышковыми стали лепешками.

Слова любви и тепла

  У кота от лени и тепла разошлись ушки.     Разъехались бархатные ушки.   А кот раски-ис… На болоте качались беловатики.    Жил был  Ботик – животик:    Воркотик      Дуратик    Котик – пушатик.      Пушончик,        Беловатик,          Кошуратик –            Потасик…

Кот Ват

Наконец ты расцвел у меня большой, глупой, полевой ромашкой.

Я всегда себе желала такого.

Твой желтоватый мех пахнет солнцем, –

Ты – Бог.

Ты круглое, веселое, доброе солнце.

Ты – символ вечной молодости.

Ты невозможно доверчив: сейчас же подставляешь для поцелуя круглый лоб со священным белым пятном и бодаешь крепко в самые губы целующего; ты делаешь это так, чтобы не обделить всех многих, жаждущих тебя, ты чувствуешь, что даришь.

О Ты, восходящее солнце. Ты…

Твой мех пахнет солнцем, твой символ – гречневый круглый радостный блин.

Твое светило – солнце, солнце…

Твой цветок – ромашка с крупной желтой серединкой.

Твой камень – топаз.

Ты знаешь, ужасный объедало, как ты глуп – невероятно, несбыточно глуп.

Такая щедрая, царственная глупость могла быть уделом только солнечного бога.