Собрание сочинений в 8 томах. Том 1. Рассказы и повести; Скандалист, или Вечера на Васильевском острове: Роман

— Что делать, Herr Geheimrat?

Я сидел в книжном шкапу и горько сетовал на себя за то, что причинил старику такое огорчение.

«Однако, — думал я, — часть вины падает на этого безумца Генриха, который потерял конверт и вызвал тем самым такие нежданные, такие плачевные последствия.

Вот, — продолжал я думать, — вот плоды неосмотрительного поведения и необдуманных деяний молодого возраста. Вот к чему ведут безумные мечтанья и в связи с этим таковые же поступки человека, который вместо благородной работы в священном храме науки занимается бесплодной деятельностью в области невероятных событий».

Тут я разгорячился и чуть было не выскочил из шкапа. Но от порывистого движения дверцы его распахнулись. Я окончательно рассмотрел халат мышиного цвета и сказал:

— Здравствуйте, Herr Geheimrat!

ГЛАВА X,

которую надлежало бы

поместить первой

Я поставлен в печальную необходимость снова начать главу, и на этот раз о временах давно прошедших. Начинать всегда было труднее, чем кончать, тем более что если не кончить начатое, то результатом будет неоконченное, а если не начать, то результата не будет вовсе.

Я предпочел первое, ибо уже начал.

Студент сидел у письменного стола и думал. О чем он думал, неизвестно, но вернее всего — о белокурой Гретхен, дочери профессора. Заслуживает также внимания то предположение, что он и не думал вовсе, а по обычной рассеянности забыл раздеться и лечь в постель и спал теперь за столом, закинув бледное лицо на спинку кресла.

Так было ночью. Рассвет же застал его бодрствующим. Он склонился над столом, рука быстро выводила на бумаге нервные строки: он писал письмо.

«Лейпциг, Берлинерштрассе, 11.

Фрейлейн Грете

Вчерашний день, благородная фрейлейн, вчерашний день вечером я говорил вам, что в случае неблагоприятного ответа с вашей стороны на ряд моих предложений я наложу на себя обет молчания.

Ах, фрейлейн Грета, вы знаете, вы знаете, что мне лучше навеки умолкнуть!!

Ах, фрейлейн Грета, если мне теперь нельзя говорить с вами, потому что вы обручены с фортепианным мастером Зонненбергом, так уж лучше умолкнуть для всех и навсегда оградить себя стеною молчания. Впрочем, я всегда был молчалив, благородная фрейлейн, и некоторая планомерность, которую я вношу в упомянутое состояние, не принесет мне больших огорчений.

Отныне одиночество будет мне другом. Прощайте, прощайте, фрейлейн Грета.

Свидетельствую мое непременное уважение Herr’у Geheimrat’y.

Моя подпись: Генрих Борнгольм.

Год 18.. января 8 дня».

В воскресные дни на Берлинерштрассе шумно и весело. Летят огромные экипажи, чинные гуляют фрау и национальными цветами украшена улица.

В воскресенье на Берлинерштрассе прогуливался бледный молодой человек, молчаливый и сосредоточенный.

Он медленно проходил вдоль улицы и, дойдя до угла, которым кончалась она, плавно поворачивал и с легкостью шел обратно.

Если он и задерживался иногда у одного большого серого дома, то это легко приписать недостатку внимания и обычной рассеянности, которой он отличался.

Звонко кричали мальчики с содовой водой, и какие-то старухи в чепцах говорили, стоя у входа в дом, о своих хозяйственных соображениях.

Бледный молодой человек в студенческой форме гулял аккуратно два часа по воскресным дням, и в третий час своего пребывания на упомянутой улице покидал ее. Но на этот раз, в тот знаменательный день, что повлек за собой весьма многочисленные и нежданные последствия, он вернулся домой раньше.

Он поднялся на второй этаж и, погремев ключом, вошел в полутемную комнату, прилег на диван, перебросив ноги через спинку стула, и принялся думать.

Он думал печально, а потом уснул. И, проснувшись поздней ночью, увидел незнакомого человека, что сидел в его кресле и читал, наклонясь над книгой.

— Простите, — вскричал человек, внезапно обернувшись и тотчас отпрыгивая от стола на порядочное расстояние, — я очень извиняюсь, господин студент, что расположился тут, не имея на то вашего соизволения.

Он помолчал, как бы ожидая ответа, а затем продолжал:

— Мне передавали о вас столь любопытные вещи, что я осмелился посетить вас без особого приглашения. Впрочем, я почти уверен, что вы ничего не имеете против моего присутствия в вашем очаровательно-скромном жилище.

Генрих поднялся и, подойдя, поглядел на незнакомца с вниманием и спокойствием.

Тот завертелся на одном месте, подобно волчку, и вдруг, остановясь, вскочил на спинку кресла, схватив подбородок рукой и острым локтем ее опершись на колено.

— Nunc est bibendum![1] — вскричал он и вытащил бутылку из кармана фрака. — Выпьем, дорогой студент.

Бокал звякнул о бокал, и незнакомец выпил оба. Потом принялся смеяться пронзительно и хрипло. Острая бородка взвилась вверх, пронзая воздух, колени вздрогнули и приподнялись выше, а худые лопатки под черным фраком заходили и заплясали, как бы в припадке неудержимого веселья.

Генрих стоял, крепко зажимая в зубах готовое улететь молчанье.

— Ваше молчанье, — вскричал незнакомец, — превосходно. Я должен сознаться, что это должно было стоить вам тяжелых усилий, господин студент. Впрочем, давно известно, что студенты города Лейпцига умеют хранить обещанья.

Студент города Лейпцига привстал с кресла, в которое он уселся взамен своего собеседника, и чуть не упал снова. Незнакомец как бы пронзал его всем своим видом, заостренностью тела и лица и необыкновенной угловатостью движений.

— Вы почти автомат, любезный Борнгольм, — говорил он, снова усаживая его в кресло и размахивая над ним своим цилиндром, отчего лицо Генриха розовело.

Но вот он отошел на несколько шагов, остановился, подергивая руками, и начал:

— Ваше благосклонное (смею ли верить, что точно благосклонное) ко мне отношение дает мне твердую уверенность в том, что вы не откажетесь согласиться на мое предложение, касающееся высокой ценности и удивительных достоинств вашего необычайного достояния.

Тут он присел на краешек стола с бесподобной легкостью.

— Дело в том, что существует весьма удобный выход из тягот того положения, в котором очутились вы, благодаря свойственной вам (льщу себя надеждой, что не только вам, а также и другим студентам Лейпцига) твердости и удивительной выдержанности характера.

Генрих уколол молчание кончиком языка, и оно свернулось змейкой, стиснутое острыми зубами.

— Выход этот, — снова начал незнакомец, — представляется в заключении между нами торговой сделки с целью продажи мне вашего добротного товара.

— Молчанье, — продолжал он, останавливая рукой вскочившего было Генриха, — доброкачественно и хорошо обработано. Я не замедлю предложить за него достойную вас, а также достойную благородных причин, которыми оно было вызвано, цену. Цена эта, — тотчас продолжал он, едва переводя дух и, однако же, не забывая с осторожностью отойти от кресла, — подает мне некоторую надежду на благоприятный с вашей стороны, господин студент, ответ на ряд моих… моих предложений.

Нетерпение кратким путем прошлось по лицу Генриха и тотчас ушло туда, откуда явилось.

— Какого мнения вы, — продолжал незнакомец, — относительно дочери преученейшего профессора N., по имени…

Незнакомец понизил голос, как бы сам стыдясь своего предложения. Потом, осторожно и успокаивающе притронувшись к плечу его, сказал шепотом:

— …по имени Гретхен? — и, как раньше, закружился волчком, вскинув кверху острую свою бородку.

Мысли вихрем завертелись в голове Генриха.

— Я хочу сказать, — продолжал его собеседник, — что взамен вашего молчания вы получите…

Молчанье затеяло в гортани студента столь бешеный танец, что левой рукой ему пришлось с силой упереться в нижнюю челюсть.

— …ту самую, ту самую очаровательную Гретхен, которая послужила единственной причиной вашего отважного решения… Видите ли, — снова начал он, подходя ближе и наклоняясь к Генриху, — условие, которое я предлагаю вам, выгодно для нас обоих. Мою покупочку я использую презабавнейшим образом. Вы же ничего не потеряете, если взамен того, что отдадите мне, получите любовь белокурой Гретхен, дочери профессора философии и верного последователя Иммануила Канта. Не так ли?

Рот лейпцигского студента снова закрылся с треском. Он поднял голову и еще раз внимательно оглядел необычайного посетителя, предлагавшего необычайную цену за необычайное достоянье.

— Я не тороплю вас с ответом, дорогой друг, — промолвил незнакомец с нежностью и скривился как бы под влиянием острой боли. — Два или три дня не будут иметь большого значенья для нашей сделки. Разрешите только заметить вам, что вот с помощью этих клещей и этой баночки клея (тут он извлек указанные предметы из заднего кармана фрака) вы сумеете вытянуть ваше молчанье и заклеить его в любой конверт среднего формата или лучше продолговатой формы, ну, вот хотя бы из числа тех, что я вижу сейчас на вашем столе.

Он указал рукой на пачку синих конвертов, аккуратной стопочкой лежавших на письменном столе студента.

— Ну, как?

И Генрих в знак согласия медленно опустил голову.

— Благодарю вас, — весело, но с вежливостью вскричал его собеседник, — благодарю вас, дорогой студент. Для окончания нашего дела разрешите мне написать вам адрес, по которому я попрошу вас отнести конверт.

Он записал адрес на листике бумаги, вырванном из записной книжки студента, и, повернувшись, исчез.

ГЛАВА XI,

написанная для тех, кто до

сих пор ничего не понял

Приступая к этой главе, я чувствую стесненье в груди и боль под ложечкой.

Целый ряд непредвиденных несчастий обрушился на XI главу, начиная с того, что я позабыл написать ее своевременно и, написав несвоевременно, неожиданно утерял.

Дело обстояло следующим образом: кончая X главу моего незатейливого рассказа, я почувствовал себя крайне дурно. Причиной этого, вероятнее всего, было тяжкое предчувствие, которое жестоко сжало мое сострадательное сердце. Впрочем, этим не исключается другая причина, более материального характера, относящаяся главным образом к области болезненного состояния моего неокрепшего тела.

Почувствовав себя дурно, я лег на диван и уснул.

Мне тотчас же приснилось, что XI глава в виде вороньего клюва тычет мне в правый глаз и вообще ведет себя совершенно непристойным образом. Тут было, несомненно, влияние X главы, но это не важно.

Проснувшись поздней ночью, я, как будто под влияньем внезапного вдохновения, закончил мою повесть последней главою и торжественно закричал во славу моего гения, разбудив тем самым двух братьев и старого дядьку, который погрозил мне костлявым пальцем и сказал, что всегда был уверен, что из меня, шаромыжника, ничего путного не выйдет и что, по его мнению, я окончу жизнь в ночлежном доме или на виселице.

Прошло много лет, когда я, умудренный опытом и горчайшими познаньями жизни, вновь принялся за свое юношеское произведение. Найдя его недовершенным, я вставил позабытую одиннадцатую главу.

Я прекрасно помню, что она говорила о старой дружбе студентов Бира и Борнгольма, и о том, как последний поселился в комнате первого, и о том, как тот же, последний, неожиданно исчез, и прочее и прочее.

Там также в самых трогательных выражениях, вполне свидетельствующих о нежной душе и сострадательном сердце автора, говорилось о том, как, приведенный в отчаянье потерей конверта, Генрих Борнгольм решил обратиться в статую. Словом, это была добросовестная, хорошая XI глава.

И она сбежала той же ночью.

Я знаю, я знаю, что меня будут упрекать в простодушии, быть может, в недостатке мужества, лишающем меня возможности честно сознаться в том, что я ее не написал.

Но она сбежала, говорю я вам, и там, где она была, совсем чистое место и совершенно девственное бумажное поле.

Я не виноват ни в чем и во всем подозреваю студента Бира. Это он, это он утащил главу, коварнейшим образом лишив меня возможности оправдаться в неясности моего рассказа.

ГЛАВА XII

О явном произволе автора

над героями рассказа

«Хроника города Лейпцига

за 18… год»

Лунный свет несмело проникал через полуприкрытые ставни, падал бледной полосой на пол и тонкими блестками играл на иглах шитья, освещая старое лицо и узловатые руки старухи. Ах, эта старуха Бах из антикварного магазина! Сколько раз, когда, усталый от тяжкого дня или отягченный предчувствием, я закрывал глаза, выплывал передо мной этот крючковатый нос, эти выпуклые желтые веки без ресниц, это хищное лицо с отвислыми щеками и приподнятой верхней губой.

Все это выплывало предо мной с удивительной отчетливостью: старые губы шевелились, силясь выговорить мне свои язвительные речи, и я вздрагивал и думал: «Вот еще немного, и я напишу о вас, милая фрау Бах, и ваше очаровательное личико наконец оставит меня в совершенном покое».

Старуха любила до поздней ночи сидеть в антикварной своей лавочке. Она не ждала уже ни покупателей, ни продавцов, а все сидела за прилавком, покусывая серые губы и быстро двигая спицами вязанья.

Впрочем, иной раз, невзирая на позднее время, ее посещали старые друзья по темным делам и необыкновенным происшествиям.

Нынешний вечер она не ждала никого.

Малый светильничек распространял желтый свет вокруг и рядом с лунным опадал и прятался в тени.

Медные люди на огромных гравюрах смотрели вниз с непонятной мрачностью, а на полу, рядом с полосой света, быстро шевелились спутанные тени рук, спиц и вязанья.

В дверь постучали.

— Отворите, бабушка Бах, мне нужно увидеть вас на минуточку.

Старуха поднялась, отложила вязанье и отодвинула тяжкий засов.

— Простите, бабушка, — с нежностью начал вошедший, — простите, что зашел к вам так поздно.

Фрау Бах уселась за прилавок и, не отвечая, принялась за работу.

— Тут один студент должен был занести к вам письмо, — продолжал незнакомец чрезвычайно ласково, — продолговатый синий конвертик, а в нем моя покупочка.

— Знаю, знаю о ваших делах, — проворчала старуха, — я все знаю, мне не нужно рассказывать.

«Она ничего не знала, — подумал я, — ничего решительно, если бы я не рассказал ей о потере конверта и о том, кого она продала вчера студенту Роберту Биру».

— Мне никакого конверта не приносили, — продолжала она, поднимая на незнакомца хищные глаза и вновь откладывая вязанье, — а тот, кто должен был принести, того я вчерашний день…

— Как, — вскричал незнакомец, — вам не приносили конверта?

— Говорю вам, что тот, кто должен был принести, того я вчерашний день…

Стук в дверь прервал ее.

Незнакомец предупредительно отодвинул засов и скрылся в углу, между стеной и дверью.

Слабый светильник закачался от порыва ветра, медные люди нахмурились с совершенной ненавистью, фрау Бах поднялась навстречу новому посетителю.