Собрание сочинений в 8 томах. Том 1. Рассказы и повести; Скандалист, или Вечера на Васильевском острове: Роман

— Не кажется ли вам странным, — сказал он, вежливо поклонившись, — не кажется ли вам странным, господин Роберт, что ваш беспутный товарищ третью ночь не является ночевать?

Он помолчал, а потом прибавил, выпуская клуб дыма и грозно наморщив брови:

— Но если он живет у девчонки или ушел к красотке на Берлинерштрассе, то почему не скажет об этом мне, своему лучшему другу?

Он положил ноги на стол и стал нагибать стул к полу.

— Странно, что Генрих пропал с той самой поры, как замолчал старый профессор со своим Кантом.

Стол, которому суждено было служить собеседником покинутого товарища, был существом общительным и гостеприимным. Но столь непринужденное к нему отношение так оскорбило его, что, пошатнувшись в лучших своих чувствах, он заскрипел что-то непонятное и медленно, но с похвальной достоверностью стал падать.

Это и послужило причиной того, что студенческие ноги приподнялись и опустились на пол.

И Роберт Бир, поглядев на стол с укоризной, придал ему основное положение.

— Я поищу его у Диркенштейна, — сказал он. — Если его и там нет, то… — И тут он произнес несколько таких слов, которые я по присущей мне скромности передать не решаюсь.

ГЛАВА VI

должна была бы, по совести,

быть на месте пятой

Время проходило своим обычным образом: 24 часа каждые сутки, 60 минут каждый час и 60 секунд каждая минута. Будущее превращалось в настоящее, а настоящее аккуратно превращалось в прошедшее.

Но для большей полноты и ясности моего рассказа, к сожалению, я принужден на время переместить эти привычные состояния и прошедшее сделать настоящим, а впоследствии даже будущим. Для того, однако, чтобы вся вина от последствий этого необдуманного поступка пала не только на одного меня, я тайным образом перевел часы на трое суток обратно.

Я очень коварно приобщил часы к своему преступлению, но теперь уже поздно раскаиваться. Они идут, они презатейливо тикают в моем боковом кармане.

Часы идут, повторяю я, и никакая дерзкая рука не остановит течения времени.

— Профессор, — сказал я, придерживая его одной рукой (мы ехали на извозчике, и трясло неимоверно), — скажите хотя бы адрес вашей квартиры.

Я превосходно знал этот адрес и спросил только с целью испытать, хорошо ли я придумал историю с конвертом и каково ее действие на господина профессора.

Но профессор не отвечал ни слова.

Зато отозвался Бир, который сидел с правой стороны на том же извозчике, и сказал адрес, перепутав названье улицы и номера дома и квартиры.

«Что случилось со стариком, — думал он, — и куда девался этот безумец Генрих? Почему он так странно держал себя и при чем тут продолговатый конверт?»

Последние слова он даже сказал вслух, так он был смущен необыкновенным происшествием.

Профессор молчал.

«Однако это неприятная история, — думал я, подпрыгивая на ухабах и не без некоторого недовольства собой, — ведь если он не сумеет говорить, то противники германского философа одержат верх по вопросам гносеологических разногласий».

Но тут извозчик подъехал к дому профессора.

Роберт Бир соскочил и побежал известить его семью о необычайной случайности.

Он постучал в дверь и подумал: «А ведь у профессора есть дочка», — но в это время дочка профессора, голубоглазая Гретхен, отворила дверь:

— Herr Geheimrat несколько плохо себя чувствует, дорогая фрейлейн, — сказал он, — осторожно протягивая руку, — вы не волнуйтесь, это, так сказать, припадок молчаливости.

Голубоглазая дочка бросилась к профессору.

Подводя его к двери, я вынул часы, чтобы посмотреть, сколько времени прошло с той минуты, как я их переставил. Но часы выпали из рук и разбились.

Настоящее стало настоящим, прошедшее — прошедшим, и студент Роберт Бир отыскивает своего пропавшего друга.

ГЛАВА VII

О том, как Роберт Бир нашел

своего друга

Снег был пушистый и белый, как и полагается снегу. Несмотря на то, что всем известно, что он только и может быть белым, а не какого-либо другого цвета, и только пушистым, а не твердым, как камень, несмотря на это, говорю я, многие уважаемые писатели ежегодно и с удивительным постоянством упоминают об этом в плодах своего старательного гения. Упомяну и я (надо подражать старшим): снег был пушистый и белый. Теперь, по крайней мере, я понимаю, что значит быть уважаемым.

Студент Бир был также отчасти пушист. Да, он был пушист, волосами пушист, и крупен носом, хотя все это нимало не определяло его характера.

Вот я уже продвинулся вперед: 1) снег был пушист; 2) студент был пушист.

Отсюда досужий ум может вывести глубоко важные заключения. Но я не выводил никаких заключений, я только следовал за ним в отдалении и кутался от зимней стужи в свою крылатку.

Студент говорил, лениво шагая и покачиваясь из стороны в сторону.

— Его нет у Диркенштейна, его нет у Глаубенштока, его нет у Мейера и Кунца. Его нет ни в одном из лейпцигских кабаков, он пропал. А если он пропал, то и я пропал. Ибо мне не перенести потери лучшего друга.

Голубой снег медлил, кружась и падая. Людная улица осталась позади студента. Он вступил в проулочек кривой и грязный.

Я вышел к нему из-за угла крайнего дома и сказал:

— Тут, направо, за шляпным магазином, торгует старуха Бах. Старуха — антикварий. У нее есть очень любопытные вещицы, и вы не потеряете времени, истратив его на посещение старухи Бах.

Студент не заметил моего присутствия, однако обернулся и минуту стоял, прислушиваясь.

А потом спокойно и медлительно направился к лавчонке, которую я указал ему.

— Добрый день, фрау Бах, — промолвил он, входя в лавку.

— Здравствуйте, — прошамкала старуха, сидевшая за прилавком, вздергивая ястребиный нос и откладывая вязанье.

— Мне сказали, — продолжал студент, — что у вас имеются любопытные вещицы по антикварной части.

Старуха соскочила со стула и подпрыгивающей походкой направилась к нему.

Подойдя, взглянула в упор, пристально разглядывая и как бы сравнивая, и старческое лицо ее дернулось в отвратительной гримасе.

Студент вздрогнул и сказал, сам не зная зачем:

— Не встречали ли вы случайно Генриха Борнгольма, студента Лейпцигского университета, Генриха Борнгольма?

Старуха вновь уселась на стул и ответствовала:

— Нет, я не встречала студента Борнгольма, а если вам угодно купить что-либо в моем магазине, то посмотрите товар.

Она указала рукой на полки и открыла витрины.

Студент провел рукой по волосам, как бы отгоняя наваждения, и принялся осматривать.

Он осмотрел старинные чашечки с монограммами и позеленевшими надписями. Притронулся рукой к табакерке с портретом очаровательной красавицы, выложенным перламутром. Окинул внимательным взглядом золотые подвески и часы с изображением Христа и апостолов. Потом поднял глаза и сказал:

— Мне бы хотелось что-либо для свадебного подарка, уважаемая фрау Бах. Нет ли у вас какой-либо…

— Вы поглядите на полки, — прошамкала старуха.

И студент, как во сне, подошел к полкам.

Миновав золоченый прибор, нимало не отвечавший его заданиям, отстранив рукой рамки для карточек, по неизвестной причине попавшие в антикварный магазин, и пробежав глазами по нижним полкам, он уже рассеянным взором глянул на маленькую бронзовую статуэтку, что нашла себе приют в самом углу, полуприкрытая всяким хламом.

Взяв ее в руки, он отступил на шаг и крикнул:

— Генрих!

Ибо узнал в ней пропавшего друга.

Старуха засмеялась шепотом.

— Я нашел тебя, дорогой друг, — сказал студент, тоже засмеявшись. — Теперь тебе не удастся так легко покинуть нашу комнату.

И он задрожал мелкой дрожью и сказал, оборотясь к старухе:

— Вот эту вещицу я бы хотел купить у вас, фрау Бах.

ГЛАВА VIII

О природном лицемерии

автора

Я принужден сознаться, что эта глава по совершенно неизвестной причине попала в наше повествование.

Теперь, когда оно зашло так далеко, что непременно потребует продолжения, я, разумеется, после длительного, после твердого размышления, решил несколько подурачить нашего благородного… Я хочу сказать: я решил несколько вспенить благородное лейпцигское пиво.

Тук… тук…

Тук…

Тук…

Это простучал молоток у двери. Я принял облик Генриха Борнгольма и взял молоток в левую руку: тук, тук…

Глуховатый мужской голос спросил:

— Что угодно? — и обладатель его, не ожидая ответа, отворил дверь.

— Это ты, — сказал он, отступая назад в явном изумлении. — Ты наконец вернулся?

— Простите, — холодно ответил Генрих в совершенном недоумении, — вы меня принимаете за кого-то другого.

— Что с тобою, Генрих? — вскричал Бир. — Ты, верно, пропил память за последние дни!

— Но я, право, не знаю вас, — по-прежнему холодно, но с вежливостью продолжал Генрих, — и крайне удивлен, что вам известно мое имя. Если вы студент Роберт Бир, то вы нужны мне по крайне важному делу. Однако я совершенно уверен, что доселе я никогда не встречался с вами.

— Полно шутить, Генрих, — закричал студент, — зайди ко мне, и поговорим. Мне самому нужно поговорить с тобой.

— Вы заставляете меня удивляться, — сказал Генрих, — я решительно не понимаю, чем была вызвана эта недостойная с вашей стороны шутка.

Наступило молчание.

— Ну, если ты — не ты, — сказал Бир, качая головой, — если ты — не ты, так это удивительное сходство.

— Прошу вас зайти, — сказал он немного спустя. — По-видимому, я просто обманут необыкновенным стечением обстоятельств. К тому же события последних дней несколько затуманили мою голову.

Они вошли в комнату, и Бир еще раз внимательно оглядел своего посетителя. Генрих не выражал больше никакого удивления и прямо приступил к делу.

— Если я не ошибаюсь, — начал он, — то вы были свидетелем того несчастного и крайне странного случая, который имел место на прошлой лекции профессора N.

— Да, — сказал Бир, — я действительно присутствовал на этой лекции и хорошо осведомлен относительно происшествия, о котором вы упомянули.

— Когда профессор потерял дар речи или когда столь необыкновенно была прервана его лекция, то на небольшом от него расстоянии находился студент Борнгольм.

Бир вытаращил глаза и опустился на стул в крайней растерянности.

— Этот студент Борнгольм, — продолжал Генрих, — вел себя чрезвычайно некорректно или, по крайней мере, странно. Когда профессор замолчал, пораженный своей необычайной болезнью, то он крикнул ему бранные слова, которые я не могу и считаю ниже своего достоинства повторять.

— Клянусь честью, — сказал Бир негромко, но твердо и уверенно, — клянусь честью, что ты — студент Генрих Борнгольм, которому вздумалось дурачить меня по неизвестной причине.

— Если вам угодно выслушать меня, — отвечал Генрих, — то будьте добры не прерывать меня неуместными замечаниями. Я действительно Генрих Борнгольм, но вас я не знаю и не встречал никогда.

Он помолчал с минуту и потом продолжал:

— Так вот этот студент нужен мне по крайне важному делу. Я полагаю, что вы дадите указанья относительно того, где он в настоящее время находится.

— Ну, если правда, что вы не тот самый, кого вы ищете, и не тот, кого я искал в продолжение трех дней, то разрешите мне показать вам вещицу, которая наиболее приближается с некоторых точек зрения к Борнгольму.

Так сказал Бир и, сняв со стола статуэтку, передал ее посетителю. Он сделал это с таким мрачным и необыкновенно серьезным видом, что я не выдержал и расхохотался, уронив статуэтку на пол и с ужасом думая, что сейчас раскроются все мои плутни.

ГЛАВА IX

Об ужасных последствиях

неосторожности

На широком кожаном кресле, что стояло между окнами, рядом с письменным столом, лежал халат мышиного цвета и с голубыми цветочками, вышитыми нежными пальчиками фрейлейн.

Перед халатом, на маленьком столике, покрытом белоснежной салфеткой, стояла чашка кофе, за креслом, на котором он лежал, стояла голубоглазая Гретхен и мелодично плакала. Зимнее солнце очень ярко светило в окна и, вероятно, плохо действовало на мышиного цвета халат, потому что он беспокойно зашевелился и начал поднимать рукава.

«Метафизики одержат победу, — думал я, не без любопытства вглядываясь в исхудалый халат и чуточку приоткрывая дверцы книжного шкапа. — Пожалуй, старик замолчал надолго со своим…»

Но тут германский философ поглядел на меня со стенки с такой укоризною, что я в смущении тотчас снова скрылся в свое убежище.

Халат поднял рукав и нежно вложил карандаш в исхудалую руку. Но, должно быть, солнце очень мешало ему работать, потому что рука рисовала непонятные очертанья и, бессильная, падала.