Собрание сочинений в 8 томах. Том 1. Рассказы и повести; Скандалист, или Вечера на Васильевском острове: Роман

— Ради бога простите, уважаемая фрау Бах, — быстро проговорил тот, — но чрезвычайно важное дело привело меня к вам в столь позднее время.

— Господин скульптор, — с достоинством начала уважаемая фрау, — господин скульптор, я вас слушаю.

— Три дня назад я приносил вам для продажи бронзовую статуэтку студента…

Скульптор притопнул ногой и в нетерпении подбежал к самому прилавку.

— Да, приносили.

— Так вот, не можете ли вы вернуть мне мою работу? Любезная фрау, любезная фрау, — продолжал он, схватывая ее за пуговицу и, видимо, решив изложить ей все свои горести, — если бы вы знали, если бы…

— Тсс, — сказал я шепотом, — я, кажется, уже начинаю повторяться.

— Верните мне ее, и за нее я отдам вам все мои работы.

— Статуэтку эту я вчера продала, — сказала фрау Бах, искривляя лицо столь необычайным образом, что на одной нижней губе можно было станцевать менуэт.

— Продали! — закричал скульптор, обеими руками хватаясь за голову, — да знаете ли вы, что вы продали?!

— Знаю, — сказала старуха, — знаю. Я продала, и за хорошую цену, студента Генриха Борнгольма.

— Студента Борнгольма? — сказал незнакомец, выступая из своего убежища и обращаясь не то к скульптору, не то к старухе, но с явным негодованием. — Вы, должно быть, с ума сошли, бабушка, да и вы, милостивый государь, вероятно, не в своем уме.

Светильничек отклонился в сторону, и длинные тени заколебались из стороны в сторону, протягивая огромные щупальца и уходя друг от друга.

— Чертова бабушка! — кричал скульптор, бегая по лавке и со всей силой теребя бороду. — Кому вы его продали?

— Молчите, — промолвил незнакомец, — кажется, постучали в дверь.

В дверь осторожно постучали.

«Дело идет к концу, — подумал я, а старуха плюнула с озлоблением и пошла отворить новому посетителю.

— Фрау, — быстро заговорил вошедший, нимало не обращая внимания на странные позы, в которых находились присутствующие: это был студент Роберт Бир, и в руке он держал что-то старательно завернутое.

— Дорогая фрау, тут на днях я купил у вас одну вещицу, вот она у меня в руках… Так не можете ли вы назвать мне имя того скульптора, который ее сделал.

Он быстро развернул пакет, и бронзовая статуэтка матово отразилась в лунном свете и отбросила тонкую тень.

— Генрих, — закричал скульптор, бросаясь к статуэтке и схватывая ее обеими руками, — это он, это Генрих Борн…

Бронзовый человечек хранил полную неподвижность и вечное молчанье.

— …гольм, — окончил Бир, — так это вы сделали эту статуэтку?

Скульптор принялся лихорадочно быстро завертывать ее в обрывки бумаги.

— Так разрешите мне узнать, — спросил Бир с твердостью и непременным желанием выяснить наконец непонятный случай, — чем объяснить…

— Виноват, — вступился незнакомец, теряя терпение, — виноват, господин студент, разрешите мне у вас справиться, не известно ли вам что-либо точное касательно Генриха Борнгольма? Дело в том, что это лицо…

— Молчите, — закричал Бир, пугаясь, что и на этот раз ничего выяснить не удастся, — Генрих Борнгольм, или, вернее, тот шарлатан, который выдает себя за Генриха Борнгольма, находится сейчас у меня в квартире, а что касается до подлинного Генриха Борнгольма, то о нем-то я и хотел спросить у господина скульптора.

— Довольно, — сказал я, входя наконец в лавку, — что вы тут путаете, никак не могу разобрать? Да и стоит ли волноваться из-за такой мелочи?

Незнакомец вновь скрылся в тени. Он был умен и тотчас почувствовал мои намерения.

Я взял большущую лампу с синим абажуром и зажег ее ярким пламенем, чтобы перед разлукой еще раз внимательно поглядеть на присутствующих.

— Будет тебе, будет тебе, сочинитель, — проворчала фрау Бах, — что ты тут, как дома у себя, распоряжаешься?

— Молчите, фрау Бах, — промолвил я с полным спокойствием, — мне нужно сказать всем вам пару слов, прежде чем с вами проститься.

Я встал на стул, взмахнул руками и сказал:

— Вниманье! — и тотчас лица всех присутствующих обратились ко мне.

— Вниманье! Это последняя глава, дорогие мои, и нам придется скоро расстаться. Каждого из вас я сердечно полюбил, мне будет очень тяжела разлука с вами. Но время идет, сюжет исчерпан, и не было бы ничего скучнее, как оживить статуэтку, снова превратив ее в студента Борнгольма, а потом женить его на добродетельной Гретхен. По правде говоря, я не вижу в этой девушке больших достоинств и, уж наверное, не ее прочил бы в жены моему студенту. Подобно этому я вовсе не намерен вернуть достопочтенному Geheimrat’y дар речи. Он снова начал бы вбивать в студенческие головы мудрость германского философа, а я, подобно Роберту Биру, не поклонник Иммануила Канта.

— Много ты понимаешь в Иммануиле Канте, — прошептал Бир.

— Что касается до вас, дорогой незнакомец, то ведь мы старые друзья, и я сердечно надеюсь еще не раз встретиться с вами и в полной мере воспользоваться вашими услугами.

— Роберту Биру, — сказал я, помолчав с минуту, — желаю полного преуспеяния в науках — пусть только он пореже посещает Глаубенштока, Мейера и Кунца, а старушку Бах попрошу не являться ко мне поздней ночью, когда ветер бьет в окна и я наедине с одиночеством…

— Осмелюсь заметить, — перебил меня незнакомец, — желательно было бы получить от вас, дорогой сочинитель, некоторые разъяснения.

— Да? — сказал я и удивленно поднял брови. — Вам что-либо показалось неясным?

— Осмелюсь спросить, — продолжал незнакомец с вежливостью, но хитро улыбаясь, — относительно шарлатана, который…

— Тсс, — перебил я его осторожным шепотом, — о шарлатане ни слова. На вашем месте, дорогой друг, — продолжал я, обращаясь к незнакомцу, — я бы спросил, почему замолчал профессор.

— Вы подсыпали в конверт какое-нибудь ядовитое снадобье, — сказал Бир.

— Пустое, — отвечал я, — вы недогадливый юноша, Роберт Бир. Профессор замолчал, потому что…

Но тут старуха Бах потушила лампу. Я в темноте осторожно слез со стола, с нежностью пожал руки присутствующим и вышел.

1921

ПЯТЫЙ СТРАННИК

Театр марионеток

Серапионовым братьям

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я говорю не в укор и не в осуждение: я — человек из глины. Точнее: я хочу слепить человека из глины.

4 декабря 1921 года я сделал это необыкновенное открытие, которое, несомненно, будет иметь огромное влияние на всю мою последующую жизнь. Убедившись в совершенной непреложности странного случая, я пытался исследовать причины, которыми он был вызван, и пришел к следующим результатам.

Я не был рожден человеком из глины и стал таковым очень недавно, по-видимому, в октябре прошлого года или около того. Здесь было бы уместно напомнить странную еврейскую легенду, которая дает нам несколько весьма рациональных советов, касающихся того, каким образом оживить человека, сделанного из глины. Мне известно также, что многие раввины, нуждаясь в добросовестном служке синагоги, делали себе человека из глины и оживляли его, пользуясь упомянутыми советами.

Кроме того, я бы мог рассказать о том, что в одном из самых прекрасных городов Советского Союза живут и часто встречаются десять человек, которые и не подозревают даже, что они сделаны из самой лучшей глины. Но я этого не скажу, потому что я скромен и молчалив по природе. Прошли века, прежде чем я родился, и пройдут века, после того как я умру.

Если бы остальные четыре странника могли сказать то же самое, то пятый не написал бы столь странного предисловия.

Вечер наступает, куклы готовы к представлению, все на своих местах.

Внимание!

Занавес поднимается.

КНИГА ПЕРВАЯ

1

— Любезные сограждане! Я — рыжего цвета. Вы не должны сомневаться в том, что я — рыжего цвета.

И точно: клок ярко-рыжих волос торчал из-под колпака.

— Более того: я умен, я красноречив, я умею ходить по канату. У меня есть Пикельгеринг, любезные сограждане. Пикельгеринг, знаток схоластической философии и самая лучшая кукла из всех, которые вам когда-либо приходилось видеть.

Пикельгеринг высунулся из-под ситцевого полога, мигнул бубенчиком и поклонился с необыкновенным достоинством.

— Словом, я — самое достопримечательное на обоих полушариях, а что касается моих собственных полушарий, то они-то и есть самое во мне примечательное.

Полушария показались было из-под раздвинутых занавесок, но, как бы устыдясь обширного общества, вновь скрылись под приветливую сень полога.

— Но я буду краток. Я не хочу надолго задерживать на себе ваше благородное внимание. Позднее время не позволяет мне развернуть в пространной речи мои природные дарования. Любезные сограждане! Я — шарлатан!

И рыжий клок с упорством пронзил отсыревший в погребе воздух.

Мастеровые: кузнецы, кровельщики, стекольщики, портные-закройщики и портные, кладущие заплаты на старое платье, купцы, матросы и веселые девушки в одеждах голубых и синих, с желтой лентой в волосах, указывающей на их ремесло, — все смешалось между узкими столами в веселую дымную массу. За стойкой, на огромной бочке, сидела хозяйка, отличавшаяся от своего сиденья только цветом лица. Оно было кирпичного цвета.

Особняком от всех в дальнем углу сидела докторская тога.

— Благородный герцог Пикельгеринг вздыхает по своей возлюбленной герцогине, — закричал шарлатан.

Пикельгеринг сел и принялся вздыхать с треском.

— Не извольте беспокоиться, — продолжал шарлатан, — у него немного испортилась пружина. Однако, судя по гороскопу, составленному знаменитым, неподражаемым астрологом Лангшнейдериусом, ему суждена долгая и счастливая жизнь. Организм его крепок и вынослив, ибо он сделан мастером Лангедоком из Шверина, а куклам мастера Лангедока суждено бессмертие. Но ныне печаль по упомянутой герцогине заставляет его проливать горчайшие слезы.

И точно: благородный герцог проливал слезы, но почему-то не из того места, откуда они, по всем естественным законам, должны были бы проливаться.

— Освальд Швериндох, схоласт, ты жив или ты уже умер? — говорил с горечью человек в докторской тоге. — Если ты умер, то отправляйся на кладбище, если же ты еще жив, то что ты делаешь в этом грязном трактире?

— Я пьян, — отвечал он себе с некоторым достоинством, — я пьян, пивной стакан в моих руках, а колба в моем кармане.

Под привычными руками шарлатана герцогиня с величайшей охотой изменила благородному супругу. Но вот она заболела, и шарлатан мигом доставил к ней доктора с огромной бутылкой в руках.

Тогда Пикельгеринг очнулся от своей бесплодной мечтательности и под неустанным наблюдением умелого руководителя с грозным видом приблизился к виновной супруге. Виновная супруга встала на колени, склонила голову и покорно ожидала решения своей участи. Шарлатан решил ее участь, вытер пот со лба и закричал:

— Любезные сограждане, представление кончается!

Потом отошел в сторону, потянул за веревку, и ситцевые занавески скрыли под собой дальнейшие приключения грозного Пикельгеринга и злосчастной герцогини.

— Гомункулюс, — говорил схоласт, хлопая себя по карману, — ты меня слышишь, Гомункулюс? Ага, ты не слышишь меня, мерзавец, ты не слышишь меня, я тебя выдумал, а ты мертв!

Шарлатан сложил свои куклы и подошел к стойке.

— Хозяйка, — сказал он, — сегодня последний день моей работы. Наступает ночь, я устал, и ты должна угостить меня пивом.

Одна бочка кивнула головой с благожелательством, а из другой шарлатан проворно нацедил себе кружку пива.

Человек в докторской тоге оторвался от предмета, который он созерцал с горечью, и, пошатываясь, подошел к нему.

— Любезный друг, — сказал он негромко, — все бренно, все пройдет, и на свете нет ничего вечного.

— Не смею противоречить, — отвечал шарлатан, — хотя и не имею возможности проверить ваше проникновенное заключенье.

Тога уселась напротив него, и некоторое время они пили молча.

— Дорогой шарлатан, — снова заговорил человек в тоге, — я не сомневаюсь, что вам известно мое имя и мое звание, потому что я — Освальд Швериндох, ученый-схоласт, и я выдумал Гомункулюса.

— Мой дед катопромант Вирнебург, — отвечал шарлатан, — научил меня многим фокусам, и если вам угодно…

— При чем же тут катопромант, — сказал схоласт, — я говорю о Гомункулюсе. Гомункулюс сидит в колбе, колба в моем кармане.

— Если вам угодно, — продолжал шарлатан, — я вскрою вас ланцетом и совершенно безболезненно удалю из вашей души мучащее вас несчастье.

— Пойми, — сказал схоласт, — пойми, Гомункулюс не оживает. Я сделал его, я его выдумал, я потратил на него всю мою жизнь, и теперь он не хочет оправдать ни моих надежд, ни расходов.

Кабачок пустел. Мастеровые покидали его парами, одна за другой. Слуги гасили свечи, а хозяйка зевала раз за разом с хрипеньем и легким свистом.

— Гомункулюс, — с задумчивостью повторил шарлатан, — не могу ли я, сударь, попросить вас показать мне вашего Гомункулюса?

— Вот он, — сказал схоласт и вынул колбу из заднего кармана тоги.

Точно: за тонкой стенкой стекла в какой-то прозрачной жидкости плавал маленький голенький человечек с закрытыми глазами и с полной безмятежностью во всех органах тела. Шарлатан взял его в руки, разглядел и осторожно поставил на стол.

— Herr Швериндох, — начал он с некоторым волнением в голосе, — вы ищете средства оживить вашего Гомункулюса?

— Совершенно верно, — отвечал схоласт, — я ищу его, будь оно проклято. Ищу — и не могу найти.