Синичка в небе (полная)

Покидая кабинет, я была в бешенстве. Сразу захотелось собрать вещи. Все как обещали. Жалость к себе почти взяла верх, хотя, по факту, я лишилась всего лишь одной ночи сна в своей постели — ничего не значащей крупицы комфорта, и не получила медаль. Думала, что являюсь более крепким орешком, а оказалось, что Гордеев был прав: стоило мне столкнуться с первым же препятствием, как решимость пошатнулась. Только желание доказать, что я лучше большинства (а мне необходимо было стать лучше, чтобы чего-то добиться в жизни) помогло взять себя в руки.

Спустя много времени я поняла, что при первой встрече он говорил о ломающихся людях именно для того, чтобы взять меня на слабо. Раскусил с одного взгляда и заставил действовать выгодным ему образом. Но к моменту прозрения я уже не могла злиться на этого человека — слишком многим была обязана.

Глава 3

В жизни каждого уважающего себя человека просто обязан быть родственник, которого избегаешь всеми силами. У меня это мама. Нет, она не плохая, отношения у нас тоже нормальные, но этой женщине удалось невозможное: вырастить ребенка с ценностями, диаметрально противоположными собственным — и отсюда все проблемы. Кажется, мы спорили с тех пор, как я начала говорить. Сначала я спрашивала, почему у нас нет папы, почему мы живем в таком гадком месте, почему она не хочет общаться с другими мамами… Но пока это было по незнанию, у меня имелось хоть какое-то оправдание, а вот за следующий этап взросления стыдно по-настоящему.

Где-то в средней школе мое недоумение превратилось в стыд. Лет в двенадцать, когда у подростков начинается период разделения на группы, я стала осознавать, кто мы и где наше с мамой и Л оной место. Меня не травили только из-за отсутствия стимула: за годы учебы я примелькалась и перестала быть интересной. Девочка- невидимка в темной одежде, с плохим почерком и всегда выполненным домашним заданием. Отвергнутая всеми. Было ли больно? Достаточно, чтобы обрасти панцирем. К несчастью, я применяла его не по назначению: не один раз неоднозначно демонстрировала маме свое отношение к нашему образу жизни, а она, не умея защищаться, чувствовала себя виноватой. Постоянно.

Признаться, к моменту маминого замужества я уже понимала, насколько мерзко себя вела. Она любила нас, очень любила, как мне столько времени не приходило в голову, что это уже очень много? На месте матери я бы молчать не стала: осадила, чтобы было неповадно. Отчего этого не сделала она? Почему позволила заправлять девчонке?

Справедливости ради надо отметить, что отмщение не заставило себя ждать. Начиная с моих девятнадцати лет, с каждым уходившим годом мама смотрела на меня со все большей жалостью. Она не видела иного способа выбиться в люди, кроме замужества. Ей и в голову не приходило, что одиночество было моим собственным выбором. А я, дожив до без малого двадцати четырех лет так и не встретила принца, который бы удовлетворял взыскательным требованиям. Иногда она теряла самообладание и начинала меня пилить: ну почему ты такая разборчивая, не может быть, чтобы тебе никто не нравился, иногда следует снизить планку, ты умрешь в одиночестве, а когда твой труп найдут, кошки уже обглодают твое лицо (ладно-ладно, это из Секса в большом городе, мама не умела думать в таком кошмарном ключе, но именно так я мысленно заканчивала ее монологи). К несчастью, ее слова не сильно разнились с правдой. Я категорически отказывалась рассматривать парней сразу под несколькими углами в попытке хоть с одного ракурса приблизиться к идеалу.

В общем, как вы уже поняли, при всем том, что мы с мамой испытывали нежную привязанность друг к другу, наши разговоры чаще всего выглядели примерно так:

«Ульяна, как ты поживаешь?»

«Хорошо, мам, я стала личным помощником Николая Гордеева».

«Надо же! А сколько ему лет?»

«За пятьдесят!»

«Он для тебя слишком старый».

Из толкового словаря русского языка: тупик — безвыходное положение, а также вообще то, что не имеет перспективы дальнейшего развития. Короче, мирного урегулирования конфликта «личностный рост vs жажда служения мужчине» не существовало.

Я не преувеличиваю: именно с такого милого обмена новостями начался наш день большого шопинга, причиной которого стал аванс. Полученных денег было не так много, но поскольку Илона за неделю работы в курьерской службе заполучила дыру в сапогах, пришлось озадачиться покупкой новых. Мама тут же подхватилась и потащила нас в торговый центр, ссылаясь на большие распродажи. Я лишь покивала. Каждая трата сестры отдаляла тот день, когда она накопит необходимую сумму для организации свадьбы и уедет прочь — меня устраивало. Оставалось только вытерпеть расспросы о личной жизни.

И… благословенна будь эта идиотская свадьба: предстоящее замужество сестры окончательно вышвырнуло меня из поля родительского внимания. В итоге, пока мама с Илоной примеряли сапоги всех цветов и мастей, рассуждая о букетах и цвете скатертей на столах, я была предоставлена самой себе. Витала в облаках. Точнее где-то на двенадцатом этаже «ГорЭншуранс», где накануне произошел презабавный случай, заставивший меня пересмотреть свое мнение по поводу пазла по имени Николай Гордеев.

Почти с самого начала работы этот человек был ко мне строг до жестокости, и я подозревала, что, несмотря на предупреждения о том, что я не особенная и все личные помощники проходили через ад, меня все-таки пережевывали с большим чувством. Я получала по нагоняю каждый день: из-за неправильно подготовленных документов, не тех материалов, не вовремя отправленных писем, черт возьми, даже едва различимой капельке кофе, оставшейся на оригинальном документе! И я правда думала, что все, «уходя, гасите свет», но под вечер пятницы случилось нечто совершенно удивительное, из ряда вон.

Я принесла комплект документов, заранее готовясь уносить ноги, чтобы не голову, но на этот раз все было иначе. К моему появлению Николай Давыдович отнесся с философским спокойствием, не открыл папку, а лишь задумчиво стукнув пальцами по столу, вперил в меня взгляд и вдруг задумчиво протянул:

— Ульяна Дмитриевна Сафронова. — Он потер подбородок и откинулся на спинку кресла, дабы полюбоваться своим безупречным потолком. — Знаете, вам не стоит менять фамилию, — сообщил внезапно, доводя меня до абсолютного ступора.

— Что, простите? — Я даже позабыла, как недавно меня учили науке «не перебивай».

— Не меняйте фамилию, когда выйдете замуж. У вас замечательно русское имя, это такая редкость. Сейчас родители будто соревнование устраивают. Роберт, Селестина, Милена… Мы живем в стране, в которой есть определенная культура, традиции, история, в конце концов. Императоры, поднимаясь на престол, перенимали имена как национальное наследие, а нынешние детки для этого слишком круты. — Он помолчал, а я внезапно задалась вопросом: и как же это так случилось, что он у нас Николай Давыдович?!Лк не еврей ли, часом, маскирующийся? Сбрасывает национальность, как старую кожу? — Берегите свое имя. Оно сильное, — закончил Гордеев, не дав мне вдоволь порассуждать о некоторых национальных особенностях присутствующих, и отпустил пораньше.

Почти личный разговор заставил меня пересмотреть свое мнение об отношении начальника. Я вышла из кабинета в растерянности, и спустя два дня все еще не могла определиться со своими чувствами. Однозначным оказалось только одно: желание уволиться пошло на спад.

Из задумчивости меня вывела Лона, потребовав мнение о сапожках, которые сели по ноге так, будто были рождены для служения моей сестре. Они выглядела замечательно, и соответственно стоили, но меня смутило даже не это, а каблук, который для курьерской работы оказался явно высоковат. И я об этом, на свою голову, сказала. Как выяснилось, вопрос был дежурным, от меня ждали чего-то вроде «вау, бомба, бежим на кассу», и честное «не подходят» встало на пути у разогнавшегося состава. В итоге, на меня не преминули накинуться с обвинениями:

— Ты можешь просто порадоваться? Без вот этого всего, — возмутилась мама.

Она зачем-то покрутила пальцем, будто обозначая, какой ареол затрагивает мой пессимистичный подход к жизни. Ну а я, разумеется, в ответ тоже вскипела. Ну как же так? Неужели невозможно выразить вслух беспокойство без того, чтобы быть обвиненной в препятствовании?

— Да, экая я эгоистка. Волнуюсь, что Лона за день стопчет ноги или разобьется, пробегая по очередному эскалатору. Если вы уже все решили, зачем было спрашивать? Я стою, никому не мешаю и искренне верю, что вы обо мне помните. Не нужно это доказывать: я никуда не денусь, — не сдержавшись, фыркнула.

Мама уже открыла рот, чтобы ответить на мой выпад, но, пока мы не разругались в пух и прах, вмешалась сестра:

— Я очень ценю твое мнение. Спасибо огромное! — и начала стягивать сапоги. Неохотно — только из-за меня. — Между прочим, Уль, я думаю, тебе тоже нужна новая обувь, — продемонстрировала она истинно женское коварство. Оказывается, вытащить меня в магазин под невинным предлогом было частью хитрого замысла! — Помощник директора «ГорЭншуранс» не может разгуливать по приемной в туфлях с дырами на мысках.

Это имело смысл, но моя внутренняя скряга все равно взбунтовалась: какие туфли? Я хочу, чтобы у меня было жилище, куда не брезгуют ходить сантехники и электрики. До безобразия надоел скрип половиц из коридора, антисанитария, пьяные крики прямо за стенкой и опасный район, где по вечерам передвигаться по улицам можно только глубоко натянув капюшон куртки… По сравнению с этим туфли — сущий вздор.

— Давай же, Уля, — не сдавалась Илона. — Ты не приживешься на месте помощника Гордеева, если будешь пренебрежительно относиться к своему внешнему виду. Посмотри на него самого, на Катерину, если угодно. Вы теперь представляете компанию, и не какую-нибудь, а очень солидную!

Шах и мат. Она надавила на больное: я не соответствовала должности помощника Гордеева. Да, он понимал, кого берет на работу, но разве испытательный период не означал, что нужно убедить руководство в уместности моего пребывания на этой должности? Без старательности, понятное дело, никуда, но и внешний вид играл свою роль.

— Хорошо, — согласилась я неохотно и принялась осматриваться.

А дальше… не знаю, что на меня нашло, но я взяла с полки ярко-красные лодочки на высоченном каблуке и примерила. Ходить в них было ужасно неудобно, но теперь, когда в мои обязанности входило не бегать по всему городу, а красиво сидеть на стуле, я могла себе их позволить. Благодаря неудобной колодке они оказалось недорогими, что окончательно подвело черту под моим специфическим выбором.

Не понимаю, почему никто не отплатил мне сторицей и не сказал, что шансов убиться в таких туфлях у меня примерно в пять раз больше, чем у Илоны в любых сапогах? Тем более что до того момента я ни разу не вставала на высокие каблуки. Даже на выпускном, даже несмотря на 157 сантиметров роста.

Возможно, их честность спасла бы меня от одного из самых фееричных фиаско в жизни.

***

О своем выборе пришлось пожалеть уже на следующий день. Реакция Катерины была вполне предсказуема: только я начала доставать новенькие, блестящие туфли из коробки, как она вперила в меня взгляд и стала ждать. Стервятник почувствовал добычу. Она прилагала массу усилий, чтобы смолчать, но как только я нетвердо поднялась на ноги, чувствуя себя цыпленком с дрожащими лапками, как эта негодяйка расхохоталась в голос. А я, едва обратив внимание на этот печальный факт, с удивлением замерла на месте. В магазине все казалось как-то иначе, а тут знакомая мебель вдруг стала такой низенькой, пол — далеким. Впечатляло. Но ведь с этого все начинали. Чем я хуже?

Навеселившись вдоволь, Катерина посоветовала мне пройтись, чтобы почувствовать пол под ногами. И сочувствующе цокала языком каждый раз, когда я подворачивала ногу. Наконец, я плюхнулась на стол (благо с каблуками это было удобно) и сбросила свою красивую обновку.

В тот день мы прохлаждались, так как Гордеев завтракал с прокурором. Взаимоотношения, как сказала секретарша Николая Давыдовича, у мужчин напряженные, и ето-то из клиентов хорошо постарался, чтобы попасть к правильному проверяющему. Иными словами, завтрак обещал растянуться до обеда, и это стало для нас отрадой: появился шанс поболтать.

— Я говорю о том, что ты выйдешь замуж и уедешь, а я останусь здесь она. Роман меня ненавидит, он не захочет, чтобы мы виделись. Ты ведь это понимаешь?

— Какая ты холодная, — охнула она, стоило мне прижаться к ней озябшими ногами. — Может, будем спать вместе, пока не включат отопление? — предложила сестра, натягивая одеяло прямо на мой замерзший нос.

К сожалению, люди, которых мы осмеливались впускать в свои жизни, далеко не всегда это принимали.

— Радуйся, что не голышом. А то вдруг решила бы, что таким образом привлечет твое внимание! — отозвался Бесхребетный.

В числе прочего, Катерина объяснила мне на пальцах разницу между секретарем и личным помощником. В ее обязанности входил график встреч Гордеева, бюрократия, сортировка по срочности документов из разных отделов, ответы на многочисленные звонки. Проще говоря, секретарь являлся своего рода секьюрити, всячески ограждающим Николая Давыдовича от посягательств извне. Личный же помощник приравнивался к собственности, призванной повысить КПД работы начальника: он — то бишь я — готовил бумаги для слушаний, определял, на что стоит обратить внимание, устанавливал необходимые контакты, искал нестыковки, болтался рядом в качестве предмета мебели, запоминательного аппарата, шпиона и прочей утвари. Но, несмотря на некоторое очевидное сходство с рабством, плюсы в моей должности имелись, причем существенные: во-первых, я вынуждена была подчиняться только Гордееву и стояла выше большинства людей в «ГорЭншуранс», а, во-вторых, имела возможность учить менеджменту. Конечно, описания Катерины наших обязанностей были несколько утопичны, но суть передавали четко.

— Отставить панику! — потребовал Ваня, которого, сдается мне, ничуть не смущало то, что две помощницы начальника внезапно увидели его чуть ли не полуголым. — Отец будет только рад, если я перед встречей с ним переоденусь во что-то более приличное. У меня с собой, по счастливой случайности, запасная экипировка.

С тех пор, как уехала мама, мы с Поной спали в разных комнатах. То были две маленькие зоны личного пространства, которые позволяли чувствовать себя людьми. Моя комната — та, что слева по коридору, была оборудована письменным столом с компьютером, старым скрипучим диваном, комодом и электрическим чайником. На полу лежал холодный, сыроватый ковер. Под ним в углу у промерзающей торцевой стены скапливалась плесень. У кого-то из соседей (очевидно, не одних) потекла батарея, и уже месяц единственным способом прогреть помещение являлся старенький маломощный обогреватель. Мы таскали его из одной комнаты в другую по расписанию. В прошлом году нам включили слабенькое отопление только к январским праздникамя; в этом, видимо, надеяться на лучшее не стоило.

— Ваня.

— Да ладно, она больше лает, чем кусается. Кстати, я глазам не поверил, когда увидел, что она притащилась сюда в полупрозрачном платье, — фыркнул он.

И пока Егор переваривал «оскорбление», дабы избежать взрыва, слово взяла я:

— Вы, должно быть, новая рабыня отца? — спросил он, промакивая футболку полотенцем и усердно демонстрируя, что все в порядке. Наверное, он так и думал, но как будто переигрывал.

— Вытрите здесь, и быстро!

— это прекрасно. В тысячу раз лучше, чем тряпка. А именно тряпкой был Роман. Он меня ненавидел, потому что боялся, и это было понятно всем. Он каждый раз унижал меня, а потом якобы брал свои слова обратно, потому что для большего была кишка тонка.

В попытке упредить грозный рык путем чистосердечного признания, я развернулась и выдавила:

— Сын, ты ведь не из сахара? — обратился он к Ване.

— непринужденно закончил он свою речь.

Получив шикарный прохладный душ от подруги, я утешилась мыслью, что крыска

Признаться, после этой фразы я закусила губу до боли. Бесхребетный оказался не овцой, а хамелеоном: талантливым манипулятором, который легко разглядел слабые стороны Романа и надавил со всей силы. Его не интересовало благополучие друга, он хотел отомстить мне. Может, за пренебрежительное отношение, может, просто решил показать, каков на самом деле… но, между прочим, преуспел: я правда испугалась, что ему удастся настроить сестру против меня.

По случаю «согласия невероятной девушки» Роман пригласил нас всех отметить знаменательное событие — помолвку. То есть мы с Л оной против толпы друзей Романа. Ой, я что сказала «против»? Впрочем, так оно и было. Немного погодя, вы поймете почему.

Секретарша позади все еще фыркала от смеха и не могла разговаривать связно, а Иван по-джентльменски уступил право слова мне — пришлось воспользоваться:

— Но он попытается тебя переубедить, — обнаружила я причину своей паранойи.

Было слышно, как парни хлопнули друг друга по плечам, а потом, громко топая, удалились. Я же в полной прострации выскользнула из-за шторки и направилась к выходу. Мне нужно было отдышаться и переварить услышанное. Глупо было слушать нарцисса Романа и его хитро… кхе… дружка, но если бы он был единственным. Я всеми силами гнала прочь мысль, что кроме мамы и сестры никому не нравилась, но не выходило. Рита, Иришка и Егор не считались: они не знали всей правды. Остальным же я была неинтересна вовсе. Нескладная, некрасивая девочка, слишком злобная, чтобы быть душой компании.

Убьют. Прихлопнут на месте. Помните еще, что недавно меня жестко отчитали за крошечную капельку кофе на документе? Я боялась вообразить, что со мной сделают, раз я вылила на сына начальника целый литр воды! Ваня, конечно, выступать в таком виде в суде не собирался и даже воспаление легких не заработал, но уж больно непредсказуем его родитель.

— Уж было подумал, что тебя эта с*ка загрызла.

Его ладонь была холодной от воды, но я ухитрилась почувствовать эту легендарную искру, о которой грезит каждая начитавшаяся романов дурочка. В смысле меня не шарахнуло током, небеса не разверзлись, а колени не подкосились, вынуждая плюхнуться прямо на пол — в лужу — все дело оказалось в понимании. Передо мной стоял такой воспитанный, добрый и, в то же время, симпатичный парень, что становилось не по себе. Это было как сочетание несочетаемого. И, подстегиваемая привычным цинизмом, я тут же начала думать о том, что слишком мало его знаю, чтобы свидетельствовать под присягой об отсутствии недостатков. Может, у него хвост, или, скажем, раздутое до небес самомнение. Но как бы то ни было, сейчас передо мной стояло настоящее совершенство, и оно невозмутимо промакивало полотенцем кубики пресса на груди, будто его каждый день обливали водой с ног до головы. Я же пялилась во все глаза и не могла поверить, что не сплю.

Сосредоточенно возя щеткой по полу, я думала только о том, как просчиталась. Казалось, что, поглядев на кавалеров сестры и матери, на друзей Романа, я повидала все. Они были скользкие, пошлые, мелкие. Стоило отвернуться — начинали отпускать скабрезные комментарии, отчего казалось, что их головы забиты сексом пополам со скрипучим пенопластом. Думала, что обросла носорожьей кожей, но внезапно впервые встретила представителя противоположного пола, который не был мне противен, и теперь беспомощно смотрела на то, как растекалась лужей моя идеальная теория. Понимаю, прозвучит самонадеянно, но я захотела внимания Ивана Гордеева, и это дало мне слабую тень понимания мотивации сестры: да, мне Рома не нравился, но вдруг Лона чувствовала себя рядом с ним такой же… беспомощной и уязвимой?

Той ночью я поклялась себе во что бы то ни стало развести сестру с этим чудовищем. Жадным, гадким, истекающим ненавистью. Это я должна была раскрыть глаза Лоне, я должна была показать, что за монстр пытался прибрать ее к рукам. Но только не той ночью, когда сил совсем не осталось.

— Ты это о чем? — насторожился Роман.

Очередь при входе двигалась так медленно, что под конец от холода у меня пощипывало ноги. Когда мы оказались внутри настроение было ровно настолько паршивым, чтобы пообщаться с женихом сестры. Знакомимся: Роман Холщев, двадцать четыре года, уложенные гелем волосы, кривоватая улыбка, репутация отвязного парня. Меня немножко коробило, что Лона купилась на эту блестящую стекляшку.

Он указал на спортивную сумку, которую оставил у дверей и которая удивительным образом не попалась мне под ноги, пока я феерически летела сквозь приемную, дабы устроить хаос локального разлива. Или облива? Неважно.

— Классные туфли, кстати, — подняв взгляд от пола, улыбнулся мне Ванька.

— Простите пожалуйста! — воскликнула я, убирая подальше опустевшую тару.

— Хочешь еще поупражняться в хождении на каблуках? — вдруг лукаво предложила Катерина, сменив тему. — Вот, дойди до кулера в конференц-зале и набери воды для кофемашины. Если вернешься без потерь, то будет тебе зачет!

На неприязнь Роман отвечал взаимностью. Едва увидев меня, фыркнул от смеха, но вслух лишь поинтересовался, буду ли я алкоголь. Отчего ж было не быть? Мне определенно требовалось запить официальную помолвку сестры с придурком. Раз так, Роман жестом велел присаживаться… прямо рядом с парнем, который некогда был назначен на роль моего бойфренда на вечер. Я очень напрягалась, силясь вспомнить его имя, но это оказалось слишком. Помнила только, что он мелкий и странно втягивает голову в плечи. На самом деле, в вечер помолвки он повел себя точно так же: когда я уселась рядом и дежурно улыбнулась, вместо того, чтобы поздороваться, посторонился (так и тянет сказать попятился, если это возможно в сидячем положении) и зарылся носом в воротник блестящей рубашки. Видимо, у него остались еще более приятные воспоминания о нашем свидании. Не став измываться над соседом по диванчику, я отвернулась и принялась болтать с Иришкой. А парня про себя прозвала Бесхребетным.

— Уля, моя голова, может, и не такая умная, как у тебя, но ведь имеется, — вздохнула она так, словно догадывалась о моих опасениях, а затем протянула мне руку с оттопыренным мизинчиком. — Вместе навсегда? — пошутила она, как в детстве.

Я понимала, как жалко это прозвучало, но ведь должны быть в нашей жизни люди, перед которыми не страшно обнажать душу. Невозможно не доверять никому. Всегда должен был близкий человек — тот, кто не желает тебе зла. В тот миг я бы поручилась за одну лишь сестру. Ну ладно, и маму тоже, просто она казалась очень уж далекой.

У Лоны было значительно теплее. Она спала, стянув с лопаток одеяло, но от скрипа несмазанных петель проснулась, приподнялась. Решила, что мы проспали на работу и начала ошалело оглядываться по сторонам в поисках часов. А я вместо ответа велела ей двигаться.

— Значит, утро все-таки доброе, — опроверг мое утверждение Николай Давыдович и, наконец, двинулся вперед, старательно обходя лужи. — Ты ко мне? — поинтересовался у сына, будто тот мог прийти к кому-то другому.

Страх перед неопределенным будущим гнал меня по ночным улицам, заливая слезами лицо, а не до конца выветрившийся алкоголь не пускал в голову мысли о том, что кому-то может понадобиться такая непривлекательная, наивная дурочка в идиотском летнем платье. До утра я сидела на одной из автобусных остановок, а когда заработало метро — поехала домой.

— Ну еще бы. Я бы в жизни не подумал, что такой бедлам могла устроить Катерина, — ответил он, даже не моргнув. — Доброе утро, между прочим.

— Так точно, — взял слово Егор, причем получилось у него как-то оскорбленно. Будучи весьма чутким по части разного рода нападок (проверено опытным путем), его собеседник не мог этого не заметить.

А, может, он гей? Это бы объяснило и повальную любовь, и интерес к шмоткам, и лояльность ко мне.

Увидев своего возлюбленного разливающим шампанское по бокалам друзей, моя сестра просияла и бросилась к нему на шею. Тот воспринял ее поведение как само собой разумеющееся. Парень, который нуждался во всеобщем почитании и обожании даже при том, что никем не являлся, нашел себе настолько ранимую, уязвимую и чувствительную подругу, что не устоял и решил поставить на ней клеймо собственности. Вот как я видела этот альянс. Он не уважал Лону, он просто любил, что при всевозможных достоинствах, моя сестра умела вовремя уйти на второй план и не считала это зазорным. Этот молодой человек мечтал стать великим через умаление других, ведь это исключало его личные старания. Ну, теперь-то вы понимаете, что с ним было не так?

— Ну как знаешь. В конце концов, тебе видней. Но я бы тебе не советовал позволять жене и дальше прыгать сквозь обручи сестры. Она слишком легко поддается внушению.

Той ночью, следующей после помолвки, я спустила ноги со скрипучего дивана, нечаянно коснулась ворса пальцами и скривилась. Было ужасно холодно, и, прежде чем подняться, я завернулась в одеяло. Напялив лохматые тапки с помпонами (жизнерадостный новогодний подарок сестры), я отворила дверь и выбралась в коридор, подтягивая повыше свою импровизированную, почти королевскую мантию. Если бы даже краешек коснулся грязных досок общих помещений, я бы потом отстирывала пододеяльник, пока не содрала руки в кровь. Фыркая и кряхтя от неудобства, заперла комнату и направилась к двери напротив.

После этой новости у меня случился легкий приступ паники. Конечно, в офисе «ГорЭншуранс» все понимали, что мы с Поной не богачки. Но с тех пор, как у мамы появился муж-спонсор, мы обзавелись некоторыми неплохими вещицами, потому ничто из нашего облика не могло подготовить друзей к виду нашего общежития. Оно представляло собой пятиэтажное здание с балконами в аварийном состоянии и влажными разводами на остатках облупившейся штукатурки. Даже купи мы дряхлую однушку- сталинку с подгнивающими деревянными перекрытиями в любом другом районе, это уже был бы огромный шаг вперед. На месте любого здравомыслящего человека я бы добровольно не сунулась в наши места: инстинкт самосохранения не позволил бы. Боюсь, узнай мои друзья-коллеги о том, как мы живем, они бы перестали с нами общаться (как было в школе), и я бы умерла со стыда. Нужно было это предотвратить. Неважно, как именно.

Я сразу догадалась, кем был этот парень: из-за сходства с Николаем перепутать было невозможно. Он удивленно вытаращил на меня глаза, моргнул и, наконец, перевел взгляд на мокрую до нитки белую футболку, которая прилипла к телу и теперь отчаянно просвечивала. Мое лицо по цвету, должно быть, сравнялось со злосчастными туфлями! Нет, ну серьезно, мало того, что я ухитрилась облить водой сына начальника и секс-бомбу местного пошиба, так еще имела возможность любоваться его рельефным прессом. Вы вообще представляете более неловкое знакомство? Да такого не существует!

В темноте было плохо видно, но я разглядела беспокойство, появившееся на ее лице от серьезности моих слов. Было понятно по тону, что разговор предстоит непростой.

За время моего отсутствия в приемной появился какой-то человек. Я смутно слышала их разговор с Катериной, а еще… смех. Если бы не последний, решила бы, что это начальник освободился пораньше, и уже готовится отчитать меня за отсутствие на рабочем месте, но ведь этот мужчина при мне даже ни разу не улыбнулся. И все же, несмотря на вполне резонные сомнения, заторопилась вернуться на свое место. Очень зря: спеша зайти в кабинет, в отсутствие свободных рук я толкнула дверь бедром, оступилась, сделала по инерции несколько шагов, покачнулась, и вода из емкости выплеснулась прямо на обернувшегося на грохот гостя. Ладно, мне тоже досталось, но все равно меньше, чем Ивану Гордееву.

— Вместе навсегда, — поддержала я.

Ваня открыто и задорно рассмеялся, а я, не позволяя себе напридумывать лишнего, решила расспросить Катерину о швабре, но взглянула на нее и чуть не сгорела со стыда раз в сотый: серьезная и деловитая секретарша буквально покатывалась со смеху. И, в отличие от Ивана Гордеева, явно не из-за удачной шутки. Но это было еще не все: из коридора уже раздавался характерный стук набоек туфель, не предвещавший ничего хорошего.

— Ага, — ответил тот и направился к своей сумке.

— А ты подопытная крыска начальника, — кивнул он. — Я уже в курсе.

Гордеев, однако, был удивительно спокоен. Он медленно осмотрел всех участников мизансцены, чуть задержавшись на сыне, и затем сосредоточил все внимание не мне:

— Да, они новые. И лучше держаться подальше, пока я не получу права на управление данным средством передвижения.

И после этого уголок губ Гордеева дернулся вверх. Всего на несколько миллиметров, но я заметила.

Парни за столом заржали, а я попыталась проглотить рвущийся наружу злой ответ. Интересно, если бы подарила на свадьбу этого типа набор намордников, сестра бы сильно расстроилась? Вовремя взглянув на Лону, я заметила, как та ущипнула жениха за бок. Наверное, отнеслась бы с пониманием — решила.

Клуб, как нам сказали, очень приличный, и наряд надлежало подобрать под стать. Однако, как ни удивительно, проблемы возникли не только у меня. Лона, также не бывавшая в клубах ранее, зачем-то соорудила на голове шиньон, который состарил ее лет на пять. Я пыталась отговорить сестру от роли пожилой дамы, но она и слушать не хотела. И хотя я та еще модная советчица, стоило бы прислушаться: благодаря весьма старомодному платью без рукавов, неуместно серьезной прическе и броскому макияжу, Лона превратилась в представительницу пятидесятых.

— Ульяна, — спохватилась и резко протянула руку.

Не зная, как реагировать на заявление, я стояла столбом и думала, какие у него длинные ресницы… и глаза красивые, веселые. Ниже уровня шеи лучше было не смотреть, но взгляд сам собой примагничивался к мокрой ткани.

— После этого ты просто обязана закончить испытательный период у Гордеева с блеском и тыкать говнюка в это мордой при каждой встрече.