На ленских берегах

— Есть маленько!

— То-то!

Отец, ещё больше загоревший, отчего белые зубы на фоне почти шоколадного лица при улыбке влажно блестели, в терпеливом ожидании сына стоял у раскрытой калитки, и едва тот слез с седла, уверенно прошёл в дом. Анатолий последовал следом, но лишь переступил высокий порог, невольно остановился — настолько внутреннее устройство показалось ему необычным. Высокие стены были не оштукатурены, а, срубленные из сосновых бревен, лишь ровно окантованы с внутренней стороны топором и гладко обработаны рубанком. Пазы между ними плотники проконопатили так плотно и умело, что природный утеплитель — густой, когда-то зелёный, а теперь высохший, тёмно-серый, сдавленный тяжестью брёвен, — мох даже в редких местах не топорщился. В силу того, что потолок из обрезных плах-“сороковок” был устроен не вровень с балками-матицами, а постелен сверху, они казались очищенными мамонтовыми рёбрами, только не круглыми, а прямыми и квадратными в сечении. Дом был на несколько комнат разной площади разделён перегородками, невысокими, чуть выше человеческого роста, и сделанными из строганых тесин, без каких-либо дверей, но с проёмами, занавешенными узкими шторками из грубой синей ткани. Обычным был лишь пол, и то только потому, что был густо покрашен коричневой краской. Сами же широкие и толстые половицы в прошлом, видимо, являлись обшивкой какой-то деревянной старой баржи, скорей всего, выброшенной в непогоду на берег да так на нём и оставшейся...

Обедали в самой большой комнате, одновременно являющейся кухней и гостиной. В самом центре, но ближе к стене, добрую треть площади занимал прямоугольный стол, аккуратно застеленный клетчатой светло-голубой клеёнкой, стулья заменяли длинные, грубо сколоченные лавки. В правом углу от входа возвышалась сложенная из кирпича-сырца печь с чугунной плитой, естественно, в летнее время не топившаяся, но до первых заморозков служившая дополнительным местом, где стояли какие-то чугунки, сковородки и тазы. Обращал на себя внимание посудный лакированный шкаф под стеклом, как единственная во всей комнате вещь, сделанная на мебельной фабрике. Прикреплённое надёжно гвоздями к стене над самым столом, красовалось огромное чучело морды лося с ветвистыми, мощными светло-коричневыми рогами. Как раз под него Капитон Архипович и усадил Анатолия. Хозяйка, давно не молодая женщина с узкими тёмными глазами-щёлочками, с длинными и чёрными, как уголь, волосами, заплетёнными в толстую косу, одетая в серое просторное платье с длинными рукавами, лишь тихо поздоровавшись с гостями, поставила на середину стола большую миску, наполненную до самого верху только что вынутыми их чугуна горячими, исходящими лёгкими кольцами пара мясными кусками на кости. Быстрыми, проворными руками положила перед мужчинами якутские ножи с ручками, сделанными из высохшего до лёгкого звона корня столетней берёзы.

В тщетных поисках хоть какой-нибудь вилки Анатолий искоса посмотрел на отца. Тот, держа в левой руке мясной кусок, другой уверенными движениями отрезал от него тонкие ломтики и прямо с ножа ловко отправлял их в рот, словно всю жизнь иначе мясо не употреблял. Поймав озадаченный взгляд сына, не без лёгкой иронии произнёс: “Что, вилку потерял?! Так её и не подадут! Не раздумывай, расправляйся с пищей, как я! Да посмелей — время не терпит!” Анатолий в ответ хотел возразить, мол, мать ему строго-настрого запретила есть с ножа, но, поняв, что это будет неуместно, взял ещё горячий, обжигающий пальцы кусок и, опасаясь порезаться, осторожно приступил к еде. После того, как с мясом, оказавшимся и первым, и вторым блюдом, было покончено, хозяйка проворно поставила перед мужчинами разлитый по гранёным стаканам горячий свежезаваренный чай, а в центре стола — большой кувшин с холодным, видно, совсем недавно принесённым с ледника, молоком и берестяную, красиво сплетённую, высокую чашу с сахаром, колотым на кусочки, которые аппетитно поблескивали острыми гранями на свету, лившимся сквозь матерчатые плотные шторы из узкого, но высокого окна едва заметной, серебрящейся полосой.

Анатолий придвинул к себе стакан и, чтобы не обжечься, сделал несколько маленьких глотков. Но тут услышал голос бригадира:

— А ты что, чай-то пустой пьёшь?!

— Да с детства привык запивать пищу чем-то одним!

— Привычка — хорошее дело! Но ты всё-таки, хотя бы для пробы, плесни в стакан молока, да поболее!

— Хорошо! — нерешительно, даже несколько настороженно произнёс Анатолий и, разбавив чай по совету Капитона Архиповича. Едва он пригубил, напиток показался ему настолько вкусным, что в будущем, за каким бы столом, в каком бы кругу друзей и просто хорошо знакомых он ни сидел, на вежливый вопрос: “Вам кофе или что покрепче?” — однозначно отвечал: “Только чай! — сделав небольшую паузу, обязательно, словно с лёгким вызовом утвердительно добавлял: — По-якутски!”

На автомобильной стоянке резко провизжали тормозные колодки. Анатолий Петрович невольно поднял голову, но посмотрел не на того, кто приехал, а на часы — они показывали далеко за полдень. Подумалось: “Ничего себе сколько времени провёл в светлых, греющих душу воспоминаниях! Однако, какой бы доброй ни была отшумевшая полевым ковылем, пустившим дозревающий колос, звонкая юность, но всему свой срок!..” И встав, поправив костюм с галстуком, быстрыми, широкими шагами, делающими походку как бы летящей, направился к своему бортовому “уазику”, давно терпеливо ожидающему хозяина... Через пятнадцать минут езды, как всегда, “с ветерком” Анатолий Петрович вошёл в свой рабочий кабинет, на ходу приветливо кивнув головой секретарше, вставшей при его появлении. Хотя до поездки в Натору на Ысыах была ещё целая неделя, он решил уже сегодня определиться со временем выезда и с тем, кого взять себе в попутчики, ибо в последнее время ему очень уж наскучило одиночество, как бы он его с детства ни любил, находя в нём не только покой, но и верные решения многих вопросов, которые прежде, сколько ни ломал голову, ни напрягал волю, но в одночасье, как электросварочная вспышка, не высвечивались в сознание.

Что ни говори в своё оправдание, но после ночи, проведённой в любви с Марией, ему постоянно вспоминалось её опасение, с тревогой озвученное в постели: “Я очень боюсь забеременеть!..” И хотя на эти беспокойные слова он и сказал твёрдо, что в любом случае ребёнок не будет расти без отца, глубокое чувство до конца оправданно необъяснимой его личной вины перед чуть ли не в одночасье ставшей далеко не безразличной его сердцу молодой женщиной, саднило и саднило душу. Лучшего повода, чем поездка на праздник, подыскать в ближайшее время было сложно для того, чтобы насколько можно верно объясниться с Марией, не держать её, условно говоря, между небом и землёй. И он придал этому такое важное значение, что почему-то, в душе подчиняясь внутреннему голосу, будто твёрдо говорящему, что так будет лучше, решил изменить своему, им самим же установленному для себя правилу: контролировать и оценивать труд подчинённых не частым посещением их рабочих мест, а ежедневным просматриванием графика хода выполнения производственного плана всего объединения, а именно взял и, негромко постучавшись в дверь агрохимиков, вошёл в кабинет.

Мария о чём-то говорила с двумя своими сотрудницами, не столь шумно, сколь часто, как галчата, перебивая друг друга, словно боясь упустить что-то самое важное, которое так и вертелось на языке. При виде чем-то озабоченного начальника со слегка сдвинутыми белесыми бровями, сжатыми и без того волевыми узкими губами, с сосредоточенным, острым, словно пронзающим насквозь взглядом синих глаз они, враз замолчав, встали, лёгкими движениями узких ладоней оправляя платья и приглаживая красивые причёски. Поскольку Анатолий Петрович обратил свой пристальный взгляд лишь на Марию, две сотрудницы, переглянувшись, понимающе вышли, сбивчиво объясняя это каким-то срочно возникшим в бухгалтерии делом. Он улыбнулся, явно довольный догадливостью девчат, и без предисловий, как будто только что с агрохимиком обсуждали насущные производственные проблемы, не терпевшие отлагательства, только смягчив и понизив голос, смотря Марии прямо в глаза, исполненные вечно какой-то необъяснимой грусти, делающей их ещё притягательней, без всяких лишних слов, как будто прежде делал это не раз, сразу спросил:

— Ты в это воскресение не занята?

— В общем, нет!

— В таком случае есть заманчивое предложение: провести его со мной на знаменитом якутском празднике Ысыахе!

— В качестве кого?!

— Зрителя! А можно и участника или даже моего секретаря, если, конечно, эта временная должность тебя устроит!

Прежде чем ответить, Мария довольно долго смотрела в окно, выходящее на машинный двор, где молодые водители в чёрных спецовках производили техническое обслуживание своих мощных самосвальных “КамАЗов”. Эти шустрые ребята, едва заметили, что в отношениях между новым агрохимиком и председателем установилось какое-то затишье, тотчас окружили Марию таким плотным кольцом ухаживаний, что просто проходу не давали! То высокий, черноволосый Иванов букет роз преподнесёт, то Сергеев, хотя и женатый, при первой же возможности восхитится её красотой, то Карпов, балагур, весельчак с голубыми глазами, если после работы она сразу с Эльзой на “Жигулях” не уедет, то он будет до самой автобусной остановки сыпать комплименты, предлагая ей услуги вечного провожатого. Конечно, эти мужские знаки внимания были приятны, но неинтересны, ибо она уже свой выбор сделала, А вот правильно или нет — могло показать только время. В таком случае ей ничего не оставалось, как мучительно ждать, когда же Анатолий Петрович разберётся со своим прошлым, как она чувствовала своим женским сердцем, не столько тяготеющим над ним, сколько заставляющим жить с оглядкой! И вот, наконец, им сделан первый шаг... Пускай он пока ещё ни о чём серьёзном не говорит! Но всё же... И Мария, поправив завитую прядь, упавшую на лоб, спокойно произнесла:

— А, знаете, я ваше приглашение принимаю! Только скажите, где будет проходить праздник и, извините, как мне одеться!

— В Наторе! Это на правом берегу Лены, немного не доезжая Нюи! Часа два, два с половиной езды на машине и потом еще минут двадцать на моторной лодке! А вот что надеть, — это вопрос! Конечно, было бы ну просто замечательно в знак уважения к якутам нарядиться в их женское, отороченное мехом национальное платье, но его в городе днём с огнём не сыскать! Поэтому мудрить не надо, а просто с учётом неблизкой, пыльной дороги и вездесущих, кусучих комаров просто облачись в брючный костюм! Да, именно в него — лучше не придумать!

Анатолий Петрович говорил, а Мария, слушая его, думала: какой заботливый, предусмотрительный мужчина — всё-то понимает, всё-то наперёд видит! И когда он замолчал, с улыбкой спросила:

— А в котором часу будем выезжать?

— Думаю, не позже восьми утра! Я заберу тебя из дома? Хорошо?

— Хорошо!

8

До поездки на Ысыах было ещё достаточно много времени. По крайней мере, считала Мария, его вполне должно было хватить, чтобы уборку, начатую на второй день после вселения в квартиру, наконец, закончить. Это было очень важно, поскольку её, от природы любившую чистоту и порядок, сильно тяготила, портила ей настроение даже малейшая пыль на мебели, не говоря уже о неприглядном виде давно не стиранных штор и занавесок. Купив в поселковом хозяйственном магазине моющие порошки, позаимствовав у Эльзы необходимые щётки, тряпки и ведро с тазом, Мария каждый вечер после работы, наскоро приготовив ужин и подкрепив им силы, быстро переодевалась в спортивный брючный костюм, повязывала голову легким ситцевым платком и до глубокой ночи с таким усердием мыла, чистила, стирала, что капельки пота, словно утренняя роса, обильно выступали на светлом лбу, щеки загорались светло-алым румянцем, большие глаза влажно блестели. В самом деле, домашняя кропотливая работа буквально кипела в умелых, проворных женских руках, и уже через три дня квартиру было не узнать, настолько каждый предмет в ней дышал свежестью, сверкал чистотой.

Но чтобы Мария ни делала, она снова и снова думала о своих отношениях с Анатолием Петровичем, негаданно-нежданно возникших, словно ниоткуда, тем не менее оказавшихся для неё судьбоносными. Её чуткому сердцу будто что-то свыше подсказывало: они бесследно, как зимний свет полярного всполоха, не пройдут... Очень хотелось верить, что эта встреча с запавшим в душу мужчиной обернётся к ней солнечной стороной. Скорей всего, поэтому всякий раз, когда за окном на подъезде к дому раздавался шум подъезжающей машины, она невольно, с замиранием, сладко томясь сердцем, настораживалась: уж не решил ли, наконец, пожаловать в гости, так сказать, на вечерний огонёк её непосредственный начальник, безоглядно увлечённый своими трудовыми обязанностями. Как будто они и только они являются для него смыслом всей жизни. Верить в это было бы до слёз обидно...

И она не верила, ибо понимала, что в расцвете лет для любого мужчины был, есть и будет во веки веков первостепенным, негаснущим светом путеводный маяк любви к единственной женщине, который, однажды вспыхнув, как хворост на речном ветру, со временем всё ярче и ярче разгорается! И всё же на свой непростой вопрос: “А в силах ли она сама, после всего настолько тяжело пережитого, доныне отзывающегося в сердце болью, вновь каждой клеточкой своей молодой души полюбить?” — увы, как назло, не могла утвердительно ответить. Это её тревожило, временами даже наводило на душу глубокую грусть, но, к счастью, не мешало со светлой надеждой смотреть в будущее.

В воскресенье, точно в условленное время — в восемь часов утра — за окном сначала провизжали тормозные колодки, потом раздался негромкий, короткий гудок. Мария, задолго до выезда одевшаяся в лёгкий светло-синий брючный костюм, тотчас, захватив в дорогу лишь дамскую сумочку, выскочила на лестничную площадку, закрыла на ключ дверь и весенней бабочкой выпорхнула из полутёмного подъезда. Анатолий Петрович в светлой джинсовой рубашке и коричневых брюках стоял у открытой пассажирской дверцы. Едва Мария подошла к машине, он, солнечно улыбаясь, легко, как со старой знакомой, поздоровался с ней. Едва она села в салон, аккуратно, с оглядкой, чтобы не защемить длинные ручки сумочки, упавшие на самый край сидения, захлопнул дверцу и сам поспешил занять водительское место. Крепко взявшись за руль, заведя с пол-оборота хорошо отлаженный двигатель и весело бросив Марии: “Поехали! Держись!” — резко нажал на педаль газа.

Двигатель взвыл, ведущие задние колеса пробуксовали, выбросив веерные песчаные брызги, и председательский “уазик” резко сорвался с места и стал быстро набирать шальную скорость. За пятнадцать минут они проехали по объездной дороге мимо города и, выскочив на трассу, ведущую в Мирный, преодолели довольно крутой двухкилометровый подъём, на котором двигатель от нагрузки натужно, словно горько жалуясь, гудел, и, наконец, свернули на насыпную дорогу с гравийно-песчаным покрытием и понеслись в сторону Нюи. Взвихренная бешено вращающимися колёсами мелкая, сухая пыль длинным шлейфом потянулась за машиной. По обе стороны, сразу за крутыми, глубокими откосами замелькал медными стволами, зелёными кронами, густо залитыми солнечными лучами, как бы раздвигаясь, сосновый, просторный лес. Через открытые форточки в салон ворвался густо настоянный на хвое прохладный воздух, освежая лица, играя волосами...

По предыдущим поездкам зная, как лихо ездит председатель, Мария, сев в машину, сразу же взялась за боковую ручку. Она не любила большой скорости, даже боялась её, тем не менее, видя, насколько уверенно Анатолий Петрович управляет своим “уазиком”, не впадала в панику. Лишь на спусках, где машина разгонялась до ста и больше километров, сильней упиралась ногами в пол, а спиной вжималась в мягкое кожаное сиденье. Всё выше поднимавшееся солнце, разгораясь, яркими, золотистыми лучами слепило глаза. Пришлось воспользоваться защитным козырьком, тем более что он почти не мешал смотреть на таёжную дорогу, которая проходила по высоким лесистым сопкам, то взбираясь на вершину, то спускаясь в распадок, где с горного верховья, бурно бурля на перекатах, к Лене сбегали звонкие серебряные ручьи с холодной, родниковой чистоты и прозрачности водой.

Анатолий Петрович, сведя к переносице брови, сжав тонкие, волевые губы, так долго молчал, что Марии хотелось спросить его: “Уж не случилось ли чего плохого?..” Но он вдруг голосом, перекрывающим стройное гудение двигателя, неожиданно запел. Заканчивалась одна песня, тотчас начиналась другая, и невольно казалось, что целая поэма положена на музыку. Но ни мелодии, ни слова Марии не были знакомы. От этого только ещё больше росло вопросительное удивление: “Это какую же глубокую, крепкую память надо иметь, чтобы наизусть знать столько песен?!” Вдруг Анатолий Петрович замолчал и, свернув на обочину, как всегда, резко остановил машину. Сверкнув вдохновенно глазами, как-то загадочно произнёс: “Теперь можно передохнуть от дороги, размяться!” — и, выйдя из машины, устремил взор в даль. Мария не замедлила последовать за ним и, оглядевшись, поняла, что они находятся на самой вершине такой высоченной сопки, что с неё широко открывался многокилометровый панорамный вид на безбрежное море якутской тайги, среди которой во всю свою огромную ширь чётко, как на ладони вытянутой руки, проглядывалась Лена. Она степенно, как и подобает могучей дочери природы, несла по спине матушки-земли глубокие, свинцовые воды, в которых, словно в огромном зеркале, отражались белоснежные, перистые облака, едва заметно плывущие по пронзительно голубому небу, от края до края озарённому восходящим солнцем.

— Мария! — вдруг восторженно произнёс Анатолий Петрович. — Место, где мы с тобой остановились, является не только самой высокой точкой по дороге в Нюю, но и настолько красивым, что я каждую поездку, даже ночью, останавливаюсь здесь! От созерцания природного, необычайно величественного пейзажа, открывающегося сразу и сполна, моя душа мгновенно наполняется такой светлой, исполненной жажды творчества силы, что от счастья хочется вслед за душой взлететь к облакам и вместе с птицами кружить и кружить над моим родным неоглядным краем! Его необычайную первозданность невозможно передать никакими словами. Поэтому только здесь я глубоко сожалею, что не стал развивать данные мне свыше способности к рисованию! Эх, будь я художником, то обязательно установил бы на этом месте огромный подрамник с натянутым холстом — и с натуры упоённо написал удивительную картину, чтобы, куда бы судьба меня ни забросила, любуясь ею, чувствовать неразрывную связь с родимой землёй! Но увы, увы! — потерянного не найти, упущенного не наверстать!” И, тяжело вздохнув, Анатолий Петрович быстро направился к машине.

Мария, хотя родилась и выросла среди степных просторов, на которых из деревьев росли лишь белоствольные берёзы с кудрявыми лиственными кронами, и то в редких, небольших рощицах, по-местному называвшихся “колочками”, но, вместе с молодым председателем зачарованно с вершины сопки оглядывая неоглядные таёжные дали, подёрнутые розово-сизой дымкой, смогла в полной мере оценить красоту и величие северной природы. Наверно, поэтому она была немного расстроена, что он, произнеся сокровенный, исполненный вдохновения и любви монолог, почему-то не счёл для себя нужным поинтересоваться её мнением насчёт потрясающей воображение и восхищающей душу красоты таёжной панорамы с живописной Леной. И вновь под колёсами машины зазвенела своим твёрдо укатанным гравийно-песчаным полотном горная дорога, по откосам которой, поднявшись во весь рост, словно костром в ветреную погоду, полыхал своими малиново-красными цветами иван-чай. Но уже через совсем небольшое время Мария как ни в чем не бывало проявила живой интерес к его недавнему пению, вежливо спросив:

— Анатолий Петрович, извините за невольную назойливость, но мне очень хотелось бы знать авторов тех песен, которые в вашем исполнении я слушала, сразу признаюсь, не без удивления...

— Даже так! — воскликнул тот. — Что же, удовлетворю твоё доброе любопытство, поскольку сделать это просто! Ведь слова текстов — мои, да и музыка, считай, тоже, ибо она родилась в моей душе, причём как-то больно уж легко, словно я явился на этот свет для того, чтобы стать композитором! А что? Именно им! Не зря же мне порой страсть как хочется научиться играть на пианино! Один раз, навестив друга юности Александра Тарасова, жена которого работает преподавателем в городской музыкальной школе, я даже настоятельно просил её в качестве проверки ещё одних моих способностей дать хоть несколько уроков!

— И что же?!

— Да ничего! Она на мою смелую просьбу лишь скептически заметила, что в её практике великовозрастных учеников не было! И, как она считает, это совершенно не случайно! То есть у меня, тридцатилетнего мужчины, стать классным музыкантом ну совершенно нет даже самых отдалённых по времени перспектив! И, думаю, это верно!

— А мне кажется, что нет!

— Мария, я бы мог с тобой поспорить, но считаю, что в настоящее время важней объяснить моё долгое молчание, которое не могло для тебя остаться не замеченным, отчего ты, наверно, тревожно озадачилась! Так вот, дело в том, что я ещё вчера по совету заведующей организационного отдела райисполкома мысленно написал несколько вариантов праздничного выступления. Но ни один из них мне не понравился, ибо хотелось якутам на их самом главном празднике произнести не дежурную речь, исполненную казёнными, избитыми, затасканными словами, а своими, идущими из самой глубины сердца.

Только, увы, сделать так, ну, не получалось — и всё! Но увидев тебя, легко выпорхнувшую на улицу стремительной, как бы летящей походкой, вроде бы в обычном, скорей спортивном, чем праздничном, костюме, но так изумительно подчеркивающем стройность твоей красивой фигуры, я был неожиданно осенён мыслью... Причём не простой, а именно: передать в полной мере моё уважительное отношение к якутам, к их торжеству можно только в стихах! Вот я, словно напрочь отрешившись от окружающего мира, и писал их до остановки на вершине сопки!..

— Неужели стихи получились?!

— Думаю, что да! По крайней мере, мне так кажется!

— А не прочтёте?! — тихим голосом попросила Мария.

— Обязательно! Но на открытии Ысыаха! А сейчас, чтобы тебе не быть в отношении этого праздника в неведенье, я хочу хотя бы в общих чертах поведать о якутском Новом годе! Ты не возражаешь против этого?

— Что вы! С удовольствием послушаю!

— Так вот, — начал Анатолий Петрович и замолчал, словно вдруг для него самого этот вопрос оказался большой неожиданностью. Но через минуту, бросив строгий взгляд на Марию, будто проверяя, готова ли она узнать для себя то новое, которое для него, родившегося и выросшего среди коренных якутов, с детства стало неотъемлемой, весьма дорогой частью жизни, без которой ему было трудно представить будущее, негромко, но с проникновенной теплотой в голосе продолжил:

— После славного завоевания в конце шестнадцатого века казаками под предводительством грозного атамана Ермака когда-то могучего татарского Сибирского царства со столицей Ескер, русские первопроходцы, довольно быстро продвигаясь всё дальше на восток, подчинили себе и якутские племена. К тому времени они успешно расселились на такой огромной территории, что, к примеру, она более чем в сорок раз превышала Францию, а Англию — вообще чуть ли не в сто! Якуты, как в стародавние времена наши дорогие предки, тогда являлись язычниками. И пусть, приняв от русских православие, и были крещены, тем не менее, я вряд ли ошибусь, если решусь сказать, что в глубине души они в большинстве своём и поныне верны своей древней вере в Природу, точнее, в её составляющие, такие, как восход солнца, громы и молнии ненастья, вода и земля. Всех небесных богов, которым якуты поклонялись, которым молились, я вряд ли сейчас вспомню, но о некоторых из них с удовольствием попытаюсь что-то рассказать.

Юрюнг Айыы тойон — творец всего мира: людей, животных и растений. Считается управляющим небесами. Живёт на девятом небе, которое представляется как прекраснейшая страна, где никогда не бывает зимы, где вечно растёт белая трава. Уордаах Джёсёгёй — покровитель лошадей, щедро посылает их людям, но может и забрать обратно, если сильно прогневается! Аан Дьаасын — повелитель грома и молнии. Первое представляется стуком копыт его могучего коня, а второе — его боевым топором. Он им решительно разит многочисленные нечистые силы. Назову ещё и богиню Иэйиэхсит, которой, Мария, тебе впору молиться, настолько ты богата от природы наделена тем, чем и она: так же весела, задорна, исполнена добра. На землю эта богиня является в мае, когда всё вокруг расцветает в лучах яркого солнца, приплод скота, кормясь свежей травой, быстро растёт, крепнет. Кроме этого богиня своим волшебным советом помогает людям выживать в тяжёлых жизненных ситуациях, оберегает от злых сил, благословляет приплод скота, не любит грязь и неопрятность! Пожалуй, и всё!.. Нет, ещё вспомнил одну очень важную богиню, её зовут Айыысыт, она живёт на восточном небе и спускается на землю, окружённая ореолом сверкающего света, в виде красиво и богато одетой пожилой женщины. Она помогает роженицам благополучно разрешиться от бремени, благословляет дитя на долгую, полную достойной деятельности жизнь! Но самым главным верховным божеством является Эллэй, он считается прародителем якутского рода, всё на небесах происходит по его воле!

Все боги настолько добры и справедливы, что любят исключительно бескровные приношения, поэтому во время Ысыаха они лишь кумысом, напитком, приготовленным из кобыльего жирного молока по специальному древнему рецепту, к счастью, вполне сохранившемуся до наших дней, окропляют траву, деревья, костровый огонь, символизирующий восходящее солнце. К этому светилу у якутов отношение, как к родоначальнику всего живого на земле! А вот о всеобщем единении людей говорит хоровод осохай, означающий жизненный круг. Во время него танцующие, взявшись за руки и в такт обрядной песне, исполняемой знатным олонхоустом, двигаясь по направлению движения солнца как бы совершают круговорот во времени и пространстве и отдают тем самым дань благодарности светилу за свет и тепло, после долгой морозной зимы наконец-то золотоносно и щедро подаренные людям. В глубокой древности обрядный танец, начавшись на восходе, непрерывно продолжался в течение целых трёх суток. Конечно, его вдохновенные исполнители постоянно менялись, но считалось, что каждый, кто входил в общий круг, щедро заряжался физической и духовной энергией на целый год!

Вдруг Анатолий Петрович в своём повествовании сделал небольшую паузу. Но Мария, всё время внимательно, с неподдельным интересом слушавшая его, не замедлила воспользоваться ею:

— А вы, случайно, не знаете якутский язык?!

— Говорю с трудом, но понимаю почти всё!.. А почему ты меня об этом с такой живой заинтересованностью спросила?

— Понимаете, я во время летней практики жила в якутском наслеге Тулугино, и мне порой приходилось, встречаясь с местными жителями, слышать их речь. Читая наизусть отрывок из “Олонхо”, как мне показалось, вы весьма правильно произносили якутские слова!

— Теперь твой вопрос понятен, и я на него отвечаю так. Я с детства общался с якутами, один из них — мой одноклассник — был мне верным другом. Да и у нас дома имелась хорошая библиотека, в которой среди многочисленных книг был и прекрасно изданный древний якутский эпос. В то время я чего только не читал, даже известный труд Карла Маркса “Капитал” и некоторые сочинения Владимира Ленина. Но поскольку они тогда показались мне трудно усваиваемыми, скорей всего, по очень существенной причине, а именно я до них, скажу так, просто ещё не дорос, потому и перестал ими увлекаться. А вот “Олонхо” оказалось настолько занимательным, глубоко поэтичным, что я даже несколько отрывков из него к своему удовольствию выучил наизусть. Вот послушай, как звучит один из них: “Эллэй, содрав бересту, из ствола понаделал разные виды кумысной посуды: из цельного дерева выдолбил чорооны с ножками в виде конских копыт и с выпуклой резьбой снаружи, сделал матаарчахи с густыми узорами, сделал кэриэн с фигурными украшениями, вытянутыми в ряд. Жена сшила кыллаах-ыагас, узорчатый саар-ыагас, сабарай и разные вёдра для коровьего молока... Срезав молодые берёзки и лиственницы, Эллэй воткнул их рядами в виде улицы до самого дома. Затем, свив верёвку из чёрного и белого волоса и украсив её пучками белого конского волоса, натянул её на воткнутые деревья”.

— Ну как, понравилось?

— Очень!

— А я, Мария, ничуть и не сомневался в этом! Ведь человек с тонкой душевной организацией, любящий прекрасное, может лишь восхищаться и восхищаться таким прекрасным изложением, своим торжественным, проникновенным звучанием и языком больше схожим с белыми стихами, чем с прозой! Конечно, некоторые слова, прочитанные мной не в переводе, к примеру такие, как кэриген, что означает круглую чашу, или матаарчах — берестяную коробку для хранения волосяных ниток и костяных иголок, или саар-ыагас — огромный, тоже сделанный из сухой бересты туес. Саар — это царь, значит, царь-туес! Тебе непонятно, но коли уж приехала, как в старину на Руси говорили, в знаменитый, покрытый мрачной завесой природных тайн бескрайний край стерхов, аласов и сполохов, а не только морозов и снегов, то постарайся выучить богатый, красивый язык его древнего северного народа! Да так, чтоб слова при произношении от зубов отскакивали! Но сначала, чтобы ещё больше вдохновиться на доброе изучение, надо прочитать весь текст эпоса. Кстати, его первым на русский язык переложил Владимир Державин, а потом наш современник, тоже Владимир, только Солоухин — известный поэт и прозаик, автор знаменитых “Владимирских просёлков”.

— А спросить вас можно? — вдруг произнесла Мария.

— О чём именно?

— Как по-якутски будут звучать слова “девушка” и “люблю”?

— Без проблем! Кыыс и таптыыбын!

И неожиданно подумал: “Уж не захотелось ли ей каким-то чудным образом предвидеть, что, когда я в благословенное время приму решение признаться ей в любви, словно напрочь забыв родной язык, обращусь к помощи чужого?! Бог ты мой, если это именно так, то я в своих чувствах объяснюсь ей хоть на тысяче языков народов мира!”

Анатолий Петрович ещё много чего мог рассказать о якутском празднике, но впереди, за довольно большой ложбиной, когда-то поросшей смешанным лесом, а теперь раскорчёванной под пашню, показался посёлок Нюя, вытянувшийся вдоль Лены на несколько километров. И он не без сожаления замолчал, ибо к пристани, где его должен был ожидать, согласно договорённости с секретарём сельсовета, ответственный работник с моторной лодкой, можно было проехать только по улице Береговой, обычно в летнее жаркое время многолюдной, и значит к вождению машиной надлежит проявлять максимум внимания. Этого требовало и то обстоятельство, что возвращающиеся с водо поя коровы в любую минуту, заслышав шум машины, вместо того, чтобы встать, могли начать, как нарочно, на свою и водительскую беду, выбегать на проезжую часть...

А день, словно специально в честь Ысыаха выдавшийся погожим, всё разгорался и разгорался... Солнце в золотом царственном ореоле неумолимо вкатывалось на небосклон, щедро проливая на землю неисчислимые потоки горячих, настолько ярких светлых лучей, что, если смотреть в сторону светила, то сине-зелёные воды Лены будут казаться серебряными, сверкающими, как рыбья чешуя. Белоснежные облака, словно лебединые стаи, с утра кучно плывущие на восток, теперь, будто разогнанные свежим высотным ветром, стали редки, как овечье стадо, разбредшееся по обширному горному пастбищу. Высокие небеса от солнечного сияния просветлись, малиново искрясь, до нежно-чистой лазури. От этих ярких искр вся высь — от края и до края! — полыхала по-праздничному снежно-льдисто, как зимнее поле в ясный, морозный рассвет! Густые тени, падавшие от противоположного берега, поросшего хвойным лесом, со скалами, взлетающими прямо из реки до половины крутой сопки, стали значительно короче. По этому можно было определить, что день сполна вошёл в свои права.

Анатолий Петрович мельком взглянул на часы — они показывали без четверти десять. До начала Ысыаха времени ещё было достаточно, чтобы в праздничный день не торопиться... “Ничего себе, как быстро доехал я в этот раз до посёлка!” — удивлённо подумал он. Но взглянув на Марию, цепко державшуюся за ручку и тревожно устремившую взгляд на дорогу, ободряюще, но не без некоторого чувства вины произнёс:

— Ну вот, большую часть пути успешно преодолели, извини, чуть ли не пролетели! Дальше поплывём по реке, но недалеко, километров семь, не более! Надеюсь, ты большой воды не боишься?!

— Боюсь, не боюсь — что об этом говорить после того, как мы уже почти приехали в один из самых дальних наслегов на якутский праздник! Но коль вы считаете меня трусихой, то попрошу вас в самом деле на обратном пути вести машину поосторожней! Хорошо?

— Слушаюсь! — бодро, не раздумывая, подчинился Анатолий Петрович.

Проехав до конца улицы, он вывел свой “уазик” на довольно крутой, ближе к реке сильно выполаживающийся спуск, ведущий прямо к пристани. Она представляла собой небольшой понтонный дебаркадер с лёгкой зелёной надстройкой, на летнее время при помощи крепких, толстых канатов пришвартованный к крутому галечному берегу, с широкими деревянными сходнями, к которым были накрепко большими гвоздями приколочены дощатые сплошные перила. Моториста с лодкой Анатолий Петрович увидел сразу, едва во всю свою величественную ширь величаво открылся речной простор. Но почему-то он не сидел в лодке на одном из деревянных сидений в терпеливом ожидании районного представителя, а, развернув её кормой к берегу, возился с мотором “Вихрь”. Этот самый мощный в то время подвесной мотор был хорошо знаком Анатолию Петровичу ещё с юности, когда он, летом работая перевозчиком, снабжал продуктами и запасными частями совхозные механизированные и ручные звенья и бригады, которые вели заготовку сена для лошадей и крупного рогатого скота Нюйского отделения на отдалённых от центральной усадьбы заливных по весне островах.

Услышав шум, поднятый разлетавшейся из-под колёс во все стороны гальки, моторист выпрямился, из-под руки посмотрел на подъезжавшую машину. Он был высок, широк в плечах, белобрыс, одет в клетчатую синюю рубаху и тёмные парусиновые штаны, заправленные в сапоги с длинными и широкими голенищами, в народе называемые болотниками. На его скуластом загорелом лице васильками во ржи цвели голубые глаза, прищуренные от яркого солнечного света. Анатолий Петрович помог Марии выйти из машины, но дверцы оставил не закрытыми на ключ, ибо вполне справедливо считал себя местным, и всем в посёлке было хорошо известно его умение постоять за себя. Если шаловливые ребятишки, играющие на берегу, залезут в кабину и, так сказать, порулят, то на то они и дети, чтобы подражать взрослым... И он торопливо направился к мотористу, который, не дожидаясь, когда к нему подойдёт незнакомый человек, белозубо улыбаясь, спросил:

— Не вас ли, уважаемые товарищи, я должен везти в Натору?!

— Так точно, нас! — подтвердил Анатолий Петрович. — Тогда будем знакомиться! Меня зовут Анатолий Петрович, а мою спутницу — Мария Васильевна, а как нарекли родители вас, молодой человек?!

— Василием!

— А по батюшке?

— Георгиевич!

Хорошее и имя, и отчество! Звучные! Только, сразу прощу извинить меня за некоторое наставление, но я должен тебе сказать, что носить их надо на славу да по чести, не позволяя себе ни в большом, ни в малом деле или поступке даже самую незначительную, невинную поблажку. Понимаю — трудно, но ведь не зря же об истинно стойких, мужественных людях советский классик, замечательный поэт Николай Тихонов в знаменитых стихах сказал: “Гвозди бы делать из этих людей — крепче бы не было в мире гвоздей!..” Помнишь эти стихи, ведь как-никак их в школе по разделу “советская литература” изучают?

— Как не помнить! — быстро сказал моторист и, ничуть не стесняясь, с выражением продекламировал начало стихотворения “Баллада о гвоздях”: — “Спокойно трубку докурив до конца, спокойно улыбку стёр с лица...” — и, довольно улыбаясь, — мол, поселковые парни тоже ну, совсем деревенские, не лыком шиты! — и спросил: — А теперь что скажете?

— Только одно — молодец! Ия с тобой, молодой человек, ещё долго говорил бы о литературе, да сам должен понимать, что время не ждёт! А тут ещё, вижу, с мотором какие-то нелады! — и, показав на снятый красный трехлопастной винт, просил: — Что случилось-то? Сломался?!

— Знаете, ничего особенного! — сразу посерьёзнев загорелым лицом, уверенно ответил Василий. — Просто я, быстро подплывая к берегу, точно не учёл скорость инерции, чтобы вовремя заглушить его! Вот на гребном валу ударом винта о какой-то подводный камень начисто и срезало шпонки! Но я отсюда живу недалеко, мигом сбегаю домой за двухсотмиллиметровым гвоздём, и полчаса не пройдёт, как, изготовив новые шпонки, буду тотчас готов к отплытию. Так что вы, пожалуйста, сильно не переживайте! Готов биться об заклад, что в Наторе будем не только без опоздания, но ещё и с некоторым запасом времени!

— Ну, так не стой, как вкопанный! — услышал он в ответ недовольный голос представителя райисполкома. — Пулей лети за своим гвоздём, и уж не забудь взять ещё и добрый напильник с плоскогубцами, ведь без этих слесарных инструментов мотор никак не наладить!

— Лечу! Одна нога здесь, другая там!

Проводив глазами рванувшего с места бегом моториста, Анатолий Петрович подошёл к самой кромке настолько прозрачной воды, что на несколько метров вперёд, несмотря на глубину, были хорошо видны обрывки ржавого такелажа, разных форм голыши, наполовину занесённые жёлтым, крупнозернистым песком. А почти у самого берега, как узкие тени, в поисках пищи беззвучно скользили стайки мальков. Как ни интересно было за ними наблюдать, Анатолий Петрович всё же перевёл пристальный взгляд на речной, неоглядный простор со снующими, стройно и весело гудя моторами, вниз и вверх по течению несколькими лодками; с готовым к отправке в Тикси огромным леспромхозовским плотом, составленным из многочисленных пучков круглого леса, надёжно скреплённых друг с другом тросами и чекерами.

Воздух всё больше и больше прогревался, едва колеблемый свежим ветерком, слетавшим с вершин правобережных сопок. На далёком таёжном горизонте знойная дымка перекрашивалась в ярко-алый цвет, нежной красотой увлекая взор. Но дышалось настолько вольно, во всю развёрнутую грудь, что, блаженно потянувшись, Анатолий Петрович радостно воскликнул: “День-то какой изумительный, ну, прямо, как по заказу!” И вдруг ему захотелось, искупавшись, взять да и безоглядно переплыть реку, тем более, что ещё в юности мечтал это сделать, но то времени не было, то не на шутку боялся судороги, которая в воде, даже в самом разгаре лета не прогревавшейся выше восемнадцати градусов, могла запросто свести ноги. А теперь, когда рядом симпатичная женщина, перед которой ох, как хочется выглядеть орлом, и в руках так и играет мускулами молодая, задорная сила, ну, самое время осуществить сокровенную мечту! Вот именно — сегодня или никогда! И Анатолий Петрович, быстро раздевшись до плавок, аккуратно сложив брюки и рубашку на переднем сидении лодки, подняв горящий взгляд на Марию, ничего не понимавшую и изумлённо смотревшую на него своими большими, красивыми, с лёгкой от природы грустинкой глазами, голосом, не терпящим возражений, очень уж уверенно отчеканил:

— Вот чего точно с самого детства не люблю, так это бездельного ожидания! Поступим следующим образом: я вплавь отправлюсь на тот берег, а ты, дождавшись Василия, когда будет наложен мотор, передай ему мою просьбу, чтобы он причалил в устье Наторки, вон, видишь таёжную речку, огибающую сопку и впадающую в Лену напротив нас?

— Вижу!

— Так вот туда пусть и причаливает!

Но едва ступил в воду, как Мария тревожно воскликнула:

— Анатолий Петрович! Извините, но вы что, с ума сошли, решив преодолеть такую водную преграду! Утонете же!

— Я утону?! Ни при каких обстоятельствах!

— Это почему же?

— Потому что твёрдо знаю, не скажу, от кого именно, время своей смерти! Оно, к счастью, никак не совпадает с сегодняшним днём! Поверь, всё будет хорошо! — и для убедительности добавил: — Слово даю!

— В любом случае ваш поступок — мальчишество!

— Может быть, но это лучше, чем из-за жалкого безволия начинать досрочно стареть! До встречи на том берегу! Да и потом... — тут Анатолий Петрович, посмотрев в глаза Марии, как бы предсказал: — Мне кажется, что всё самое хорошее у нас с тобой впереди!..

И больше не говоря ни слова, стал смело, но не спеша, чтобы тело привыкло к холодной воде, входить в реку, и лишь когда пологая волна, поднимавшаяся перед ним, накрыла плечи, с силой оттолкнувшись от дна, поплыл вольным стилем, тем самым, при котором работают почти все мышцы, не давая преждевременно переохладиться организму, а значит, и максимально избежать где-нибудь на полпути коварной судороги. Стрежня, где струистые воды неслись с наивысшей скоростью, достиг без особых проблем, но потом, сначала с каждой минутой, а потом и с каждым взмахом рук начал всё острей и острей ощущать тревожную усталость. Движения настолько стали вялыми, затянутыми, дыхание — частым и отрывистым, что пришлось, сберегая остатки сил, несколько минут расслабленно плыть на спине. Это помогло, и Анатолий Петрович вновь, призвав на помощь крепкую волю, стал каждый гребок делать акцентированнее, маятниковые движения ногами размереннее, стараясь как можно дольше и чётче сохранить технику плавания вольным стилем.

А Мария то, вскочив с сидения, подбегала к кромке берега, то, возвратившись на место, в сильном переживании за своего начальника, который негаданно-нежданно, словно по воле свыше, стал ей далеко не безразличным, не отрывала глаз от взмахивавших рук и светловолосой головы. От сознания того, что Анатолия Петровича, как бы он упорно ни боролся с течением, оно всё дальше уносило его вниз, к ребристым скалам, где выбраться из реки невозможно, её нежную душу охватывал страх. Она про себя неистово ругала моториста, который, словно нарочно, всё не возвращался, а когда он, наконец, тяжело дыша, в поту, ручейками стекавшему по загорелому лицу, прибежал, не смогла скрыть сильного раздражения и чуть ли не с криком набросилась на него:

— Молодой человек, ты в какие тартарары провалился?! Столько времени ходил всего за каким-то одним гвоздём! А если представитель райисполкома утонет, что в своё оправдание скажешь начальству?!