На ленских берегах

— Ладно, папа, не расстраивайся! Сам же не раз говорил, что жизнь порой делает такие неожиданные ходы-зигзаги, что остаётся только удивляться. Считай, что именно так и случилось со мной! В общем, голову тебе морочить не буду: мне надо немного денег, кроме тех, что я должен вернуть бабе Тасе. Если можешь, то одолжи! Вернусь — отдам!

— Откуда вернёшься? Ну-ка, выкладывай!

— Понимаешь, знаешь... — замямлил Анатолий, но отец оборвал:

— А смелее — кишка тонка?

— При чём тут кишка! — уже выпалил сын и продолжил: — Помнишь девушку, с которой я дружил?

— Это такая миловидная, стройная. Соседская?

— Да, отец, она самая!

— И что с ней?

— Отец, ты только, пожалуйста, не ругайся, как говорится, после драки кулаками не машут... Она беременна от меня!

— Беременна, говоришь... И давно? А впрочем, что теперь-то... Дам тебе денег, сколько нужно, лети за своей ненаглядной... Но с жёстким уговором: чтоб всё по-мужски было! Понял?

Вот так, с помощью отца Анатолий и слетал за невестой, якобы беременной, и, получив от совхоза две комнаты, бросился, как в омут с головой, в семейную жизнь. Ему — почти восемнадцать, ей — семнадцать! Естественно — ни о какой регистрации брака ре чи идти не могло. Но он всё-таки, скорей для жены, чем для себя, устроил небольшой торжественный вечер, на который пригласил несколько самых верных друзей и свою любимую классную руководительницу Сивцеву Надежду Михайловну, преподавателя русского языка и литературы, а также директора школы, историка Чернову Таисию Ивановну. Танцуя с ним танго, она вдруг уткнулась головой в его грудь и так, чтобы было слышно только ему, со слезами на глазах произнесла: “Ах, Анатолий, Анатолий, что же ты, имея на плечах такую умную голову, наделал! Мы — весь преподавательский коллектив — возлагали на тебя такие надежды! Ни у кого даже малейшего сомнения не было, что ты станешь известным скульптором!.. А вместо этого ты женишься, причём не по любви... И что тебя теперь ждёт впереди — одному Богу известно! Обидно! До боли в сердце обидно!..” И когда она подняла голову, то он увидел, что по её щеке скользнула слезинка... Но он не нашёл нужных слов, чтобы верно ответить своему любимому наставнику. Поэтому танцевал и дальше, стараясь делать вид, что счастлив, ну, словно в его жизни хоть и должно было в самом деле случиться что-то плохое, но всё-таки судьба рассудила иначе... И долго ещё в его душе слова директора отдавались только ему понятным печальным укором, от которого саднило сердце.

Но самое главное: он жаждал любить страстно, вечно! Пусть безответно, жестоко — до боли, тяжело — до горьких слез, но любить! Поздно вечером, когда на тёмно-синем небосводе одна за другой зажигались звёзды, а полная луна величавой павой выплывала из-за высокой, поросшей хвойным лесом сопки, он в одиночестве, упав на колени и воздев к небу руки, со слезами на глазах молил небеса послать ему настоящую, солнечную любовь. И много раз ему казалось, что он уже любит, любит! Но в итоге получалось, что лишь казалось, и только... В конце концов, так по-настоящему ни в кого не влюбившись, он не вытерпел жизни с опостылевшей женой и подал в суд на развод. Но судьба и тут его подкараулила: председатель районного суда оказался, по крайней мере на словах, ярым коммунистом, причём с большим стажем, и отказал молодому товарищу по партии в разводе, а копию его заявления в суд отправил в первичную организацию, на учёте в которой состоял Иванов. И что тут началось!.. Знакомые по работе, вроде бы нормальные люди, всё понимающие, сами сильно любившие или любящие, но на собрании их как подменили! Они стали крайне принципиальными, заклеймили своего более молодого однопартийца, обвинили его в аморальности и потребовали срочно вернуться в семью.

Так продолжалось несколько мучительно-долгих лет. За это время он сумел вырасти в крупного руководителя, стал вхож во многие высокие кабинеты. И однажды, набравшись смелости, пришёл на приём к первому секретарю райкома. И всё, что мучило, как на духу, ему выложил:

— Уважаемый первый секретарь, у меня личного характера проблемы! Вы уж извините! Конечно, мне понятно, что каждая семья — это ячейка государства, что каждый хороший отец обязан воспитать сына достойным гражданином родного отечества, но я никогда не любил своей жены и не люблю теперь... Женился на ней не по любви, а по долгу. Но так жить больше ну, никак не могу, хоть исключайте из партии — и всё!

На счастье молодого члена партии, умудрённый жизнью первый секретарь оказался настоящим человеком! Выслушав слишком часто от волнения запинающегося коллегу-коммуниста, он сказал:

— Молодой человек! Что вы несёте! Какая ячейка! Какое воспитание! В конце концов, что это за семья такая, в которой не только любви, но и жизни-то нормальной нет! Вы с супругой своими вечными разборками, выяснением отношений из ребёнка инвалида сделаете! А партии нужны здоровые кадры, Вы слышите меня? Здоровые! Подавайте ещё раз заявление в суд... Разведут!

И в самом деле, председатель районного суда в этот раз всего лишь через месяц вынес определение о разводе. Только слишком уж громко, с визгом на весь зал заседания разведённая жена вслед спешно удаляющемуся в совещательную комнату судье кричала: “Он вас купил! Я буду на вас жаловаться! Безобразие!”

6

Это как раз и вспомнилось Анатолию Петровичу в сумрачном уютном зале, наедине с молодой красивой женщиной, к которой он с первой же встречи, когда она с высоко поднятой головой, но всё же не без робости вошла к нему в кабинет, чтобы представиться как новый работник предприятия, скорей интуитивно, чем по небольшому, но все же глубокому жизненному опыту вдруг почувствовал к ней какую-то необъяснимую, светлую-светлую, словно солнечно поющую, нежность... В отличие от него, она имела одно преимущество — женскую глубокую проницательность. И чувствуя, как его неловкая нерешительность, словно по воле свыше, невольно перетекая ей в душу, немного печалит её рассветную душу, для себя уже очень многое решила: “Если он, пусть не говоря ни слова, резко повернётся ко мне и горячо поцелует в губы, я деланно не обижусь, а, скорей всего, отвечу поцелуем...”

Конечно, в данном случае молодой женщиной, оказавшейся в чужом городе, без подруг, без родни, ещё двигала не любовь, а желание быть с тем, кто бы смог понять её и разделить с ней одиночество и страх перед будущим... Но он не повернулся к ней, не поцеловал её, а всё так же, не выпуская пальцев, правда, с едва заметной нежностью сжав их, продолжал смотреть в окно, где поздние вечерние сумерки давно уже сгустились до сине-чёрной темноты, и только в ближнем переулке одиноко горевшая на почерневшем от времени деревянном столбе лампочка выхватывала из тьмы брусовой угол соседнего двухэтажного здания... Вдруг из кухни, позванивая тарелками, жена брата позвала пить чай, и им, немного расстроенным, что они так ничего конкретного друг другу и не сказали, даже не договорились о новой встрече, ничего не оставалось, как подчиниться приглашению. Но это продолжительное молчание вдвоём, как они поймут уже совсем скоро, было для них судьбоносным. Но как? Какой ценой? Во имя чего? Они, конечно, не могли знать.

Но прежде была ещё одна, третья встреча, которая если не всё окончательно расставила по местам в отношении будущей семейной жизни молодого председателя, но заставила его всерьёз отнестись к молодой специалистке. Но у этой встречи имелась предыстория...

Всего два года назад получив строительное образование, он был решением райкома партии отправлен во вновь организованный совхоз на должность заместителя директора по строительству, с целью как можно скорей построить с нуля не только жильё для специалистов, съехавшихся из разных уголков необъятной отчизны, но и практически полностью производственную базу: автогараж, котельную, ремонтные мастерские, картофельное хранилище, кормоцех и многое другое. И вопреки всему, он всего за год успешно справился с поставленной райкомом партии и министерством задачей, которую не могли решить в течение трёх лет.

Таким образом, ему в полной мере удалось зарекомендовать себя перед руководством района и республики не только толковым специалистом-строителем, но и способным, перспективным руководителем-организатором. В итоге Иванов был выдвинут на должность председателя районного объединения “Сельхозхимия”, занимавшегося повышением плодородия совхозных полей. Но и на новом месте он, по духу от природы созидатель, одновременно с увеличением по всему фронту производственных показателей приступил к осуществлению большого строительного плана по укрупнению производственной базы на центральной усадьбе и улучшению трудовых и жизненных, крайне необходимых условий своих работников. На это требовались значительные финансовые ресурсы, оборотных средств не хватало.

С целью получения денег у министерства сельского хозяйства Анатолий Петрович со своим заместителем — главным экономистом Эльзой Ренатовной Ибрагимовой, татаркой средних лет, невысокой, но ладно сложенной, с чёрными волосами, волной спадающими на плечи, с тёмными миндалевидными глазами, той самой, которая приютила новую специалистку на ночь, — направился за рулём своего служебного “уазика” в управление сельского хозяйства, размещавшееся в одном здании с райкомом партии на втором этаже, для отстаивания финансовой строительной сметы. По дороге в разговоре не без волнения гадали, удачной ли окажется их попытка. Но неожиданно, когда приехали, и Анатолий Петрович, выключив двигатель, уже собирался выходить из машины, Эльза Ренатовна положила руку ему на плечо и, глядя в насторожившиеся глаза своего молодого начальника, в лоб спросила:

— Конечно, это дело сугубо ваше личное, но долго ещё будете мыкаться, как неприкаянный, по чужим квартирам?

Анатолий Петрович как раз последнюю неделю ночевал у неё дома, находясь в приятельских отношениях с её мужем Сергеем, и, подумав, что он порядком надоел хозяевам, решительно ответил:

— Ты, Эльза, не переживай! Я сегодня буду ночевать в другом месте!..

— Вот странный человек! Как вы только могли подумать, что нас с мужем стесняете! Да хоть совсем жить переезжайте! Только рады будем!.. А спросила я потому, что негоже руководителю вашего ранга выглядеть в глазах подчинённых, да и начальства тоже, скажу так, вечным студентом!

— Ладно — мимо обиды проехали! Но скажи, что конкретно ты можешь предложить мне именно сейчас?

— Только одно — жениться!

Хорошее предложение! Только жену-то мне нашла?

— А что её искать? Она сама несколько дней назад, словно по воле свыше, пусть нежданно, но, думаю, на ваше счастье прилетела!

— Эльза, уж не нашего ли нового агрохимика ты имеешь в виду?

— Кого ж ещё? Её самую! Тем более что она, я думаю, не могла вам не понравиться! Иначе с чего бы вы, как угорелый, лично возили её в аэропорт за вещами и каким-то прямо-таки волшебным образом умудрились обеспечить отдельным жильём!

— Скрывать не буду — понравилась! Но мало ли кому из женщин я симпатизирую, чьей красотой восхищаюсь! Или ты в самом деле считаешь возможным связать меня брачными узами, так сказать, по рукам и ногам, без чёткого осознания любви к своей половине? Нет, я прекрасно понимаю, что в жизни случается всякое: и брак по расчёту, и брак по необходимости. Но жениться, тем более второй раз, только для того, чтобы иметь надёжный тыл, — это, извини, не в моих правилах. И вообще — сверх моего мужского понимания! Да и потом — она же не меньше, чем на десять лет меня младше! У нас с ней совершенно разные жизненные взгляды, я многое из того, что ей предстоит пережить, давным-давно оставил за плечами, а она, какой бы ни обладала женской проницательностью, как бы не по возрасту ни была мудра, просто не в силах до конца понимать мои слова и мои поступки! В итоге мы будем жить с ней, как на разных планетах, хоть и под одной крышей! Нет, Эльза, пока я, по крайней мере, не полюблю её, даже и думать не хочу о женитьбе, хотя она в самом деле очаровательно мила!

— Что ж, Анатолий Петрович, как говорится, наше дело предложить, ваше — отказаться! Ждите, пока ваше сердце воспылает страстью, может, дождётесь, только как бы поздно не было, ведь наши холостые сотрудники, в том числе и из водителей, да и не только они, с первого дня вокруг неё, образно говоря, роем вьются, свои хвосты, как павлины, распускают!.. Но всё равно я должна вам сообщить, что на вечер пригласила Марию к себе в гости. Надеюсь, что и вы сможете, несмотря на то, что очень уплотнен ваш жизненный график, часок-другой выкроить для общения с нами! Выпьем по рюмке сухого грузинского вина, послушаем итальянскую — вашу любимую! — музыку.

— По такому случаю почему бы не прийти? Приду!

— Будем ждать с нетерпением!

Управление сельского хозяйства района возглавлял Владимир Андреевич Ким, кореец, уроженец Владивостока, но по воле судьбы оказавшейся в Якутии. Был он человеком предпенсионного возраста, слегка полноват, с густой проседью в чёрных, жёстких волосах, всегда аккуратно подстриженных, с узкими азиатскими тёмными глазами, в которых светилась глубокая природная мудрость. Сельское производство он знал прекрасно. В своих подчинённых, в первую очередь, ценил самостоятельность, умение в сложных ситуациях находить неординарные, смелые решения. Приглядевшись к Анатолию Петровичу, Ким по достоинству оценил его волевой напор, стремление решать всё большие и большие производственные задачи, и как бы взял над молодым руководителем отеческую опеку: за успехи хвалил, а если у того случались ошибки, то приглашал в кабинет или даже к себе домой на обед и, стараясь не ущемить самолюбие, с глазу на глаз не только критиковал, но и давал дельные советы, чтобы в будущем на одни и те же грабли не наступать.

И в этот раз предоставленный финансовый план строительства, начатого исключительно по инициативе молодого председателя, полностью поддержал, пообещав дополнительное финансирование получить по линии министерства сельского хозяйства республики. Закончив совещание и отпустив всех специалистов, он попросил Анатолия Петровича задержаться. И когда они остались вдвоём, спросил:

— Будь добр, откровенно ответь: откуда ты черпаешь силы для выполнения всё новых и новых задач, которые, кстати, сверху не спускались, как и затеянное тобой новое строительство?

— Если говорить конкретно о поддержанном вами сегодня плане, то из понимания того, что без укрепления материально-технической базы никакое увеличение объёмов повышения урожайности полей быть не может. А если не заботиться об улучшение бытовых условий работников, то как же без зазрения совести требовать от них, не имеющих возможности нормально отдыхать, не освобождённых от тягостных мыслей за благополучие семьи, трудиться с полной отдачей сил? Никак! Конечно, можно издать соответствующий приказ, но быть уверенным, что он будет исполнен, глупо!.. Говоря проще, как помажешь, так и поедешь!..

— А что — верно мыслишь!

— На то и башка! Ну, да ладно, я поеду!

— Успехов тебе!

— А вам, Владимир Андреевич, прежде всего, — здоровья!

Вернувшись в рабочий кабинет, молодой председатель предупредил секретаря, что будет некоторое время занят. Это значило — никого к нему в кабинет не пропускать, ибо после того, как судьбоносный для предприятия вопрос был успешно решён, он, вспомнив разговор со своим заместителем о новой работнице, решил обдумать его. В голове ровной рекой потекли мысли: “Эльза до разговора со мной не могла не выяснить отношение Марии ко мне, а именно: нравлюсь ли я ей? Но выходит, что, по крайней мере, я для неё — не пустое место... Мне всегда, ещё с юности хотелось создать настоящую семью, которую скрепляла бы не только любовь, но и уважение, а также жертвенность, поскольку без неё супружество превратится, условно говоря, в игру в одни ворота. С первой женой, к сожалению, так и получилось. Как сложится со второй? Можно только предполагать, но уже сейчас я, если разбираюсь в психологии людей, смею думать, что Мария не так проста, как может показаться при первом знакомстве. Несмотря на застенчивость, скромность, ранимость, она обладает, во-первых, сильной волей, во-вторых, является страшной собственницей — своё без боя не отдаст! А вот сможет ли взять чужое — это ещё предстоит выяснить. И ещё она самолюбива, причём очень! Возникает вопрос: “Как я могу — и смогу ли вообще! — все эти качества обратить на пользу семьи?” Однозначно ответить сложно, но надо чётко уяснить, что крепкие супружеские отношения с ней возможны только на основе чести и совестливости. Значит, любая ложь, а тем более измена, может, как взрывной волной, разметать семью безжалостно и без каких-либо надежд на восстановление. Это хорошо! Это то, что мне надо, ибо, требуя от супруга верности, она сама вряд ли когда изменит... И какой же вывод я должен сделать? Конечно, как обжегшийся кипятком, не дуть с оглядкой на холодную воду, но и бросаться, словно в омут, с головой в новые супружеские отношения спешить не стоит. Как уже не раз бывало, предоставлю времени расставить все точки, оно не ошибётся...”

Приняв такое решение, Анатолий Петрович посмотрел на ручные часы — они показывали шесть часов вечера. И с лёгким сердцем он вышел из кабинета, чтобы по дороге к Эльзе на званый ужин заехать в магазин за бутылкой сухого вина и фруктами. Муж её Сергей уже давно работал в геологической организации водителем-дальнобойщиком, возил по зимнику на буровые необходимые грузы: цемент, строительные материалы, продукты питания, запасные части, трубы и т. п. Как передовик производства, он получил трёхкомнатную квартиру в пригородном посёлке, в котором Анатолий Петрович выхлопотал у своего товарища жилплощадь для нового агрохимика. Когда он приехал на ужин, то Мария уже вовсю помогала хозяйке накрывать на стол. На ней было лёгкое светло-синее платье с глубоким вырезом на груди, которое делало её ещё стройней, ещё обворожительней... И в первый раз молодой председатель посмотрел на неё с нескрываемым интересом, словно хотел снять с души по отношению к молодой женщине последние скрепы сомнений. Вечер уже потому удался, что Сергей, действительно, привёз из отпуска новую пластинку лауреатов престижного конкурса эстрадных певцов, проходившего ежегодно в итальянском городе Сан-Ремо, и из динамика, завораживая, лилась мелодичная музыка и такие красивые голоса, что, слушая их, хотелось совершать что-то вечное, возвышенное.

После ужина выяснилось, что у Марии дорожная сумка заполнена под самую молнию какими-то вещами. Анатолий Петрович, не раздумывая, вдохновляемый более чем красноречивым взглядом Эльзы, вызвался помочь... Когда они вышли на улицу, то вечерние сумерки сгустились до синей темноты. И хотя прогревшийся за день воздух только начал остывать, то ли от выпитого вина, то ли от хорошего настроения, но дышалось всей грудью легко. В высоком небе, словно птенцы из яиц, выклёвывались одна за другой звёзды и, серебряно лучась, лили свой вечный серебряный свет волна за волной на землю, делая каждый предмет таинственным... Иногда одна из них срывалась и, в полёте к земле сгорев дотла, грустно гасла. Самое время загадывать какое-нибудь заветное желание. И Анатолий Петрович хотел предложить своей спутнице это тотчас и сделать с надеждой, что она загадает на него, но уж эти северные вездесущие, неотступные комары — они, в недвижном воздухе, противно зудя и зудя, набросились на молодых людей с таким остервенением, так воинственно, что ничего не оставалось, как только попросить Марию, которая сама от гнуса с большим трудом отбивалась веткой-лапником, отломанной у пушистой ели, ускорить шаг...

— Конечно, пойдёмте быстрее, зачем будем насекомых своей кровью кормить! — сразу согласилась она. — А ещё лучше — побежим! — И молодые люди, словно дети, с ходу воодушевлённо перешли на бег. Быстро преодолев несколько сот метров по освещённой фонарями улице, с пыла вбежали по деревянной лестнице, скрипучей, довольно старой, с истёртыми ступенями, на второй этаж. В тесной прихожей Анатолий Петрович поставил сумку на пол и уже собрался откланяться, как Мария подошла к нему так близко, что он услышал её частое, взволнованное дыхание, и, глядя снизу на него своими бездонными глазами, неожиданно тихим-тихим голосом, словно неуверенно, промолвила:

— Извините, но я не хочу, чтобы вы уходили!..

— Анатолий Петрович, явно не ожидавший такого поворота событий, не то, чтобы растерялся, но сразу не мог сообразить, как поступить. Спросить о причине женской просьбы было бы крайне неуместно. И он просто, ничего не говоря, словно подчиняясь воле свыше, снял лёгкую брезентовую куртку, повесил на вешалку и вслед за Марией прошёл на кухню, где, ещё до конца не осознавая, что же всё-таки произошло, молча сел на табурет, скрестив на коленях руки. Впервые в своей жизни он, уже успевший привыкнуть повелевать судьбами многих людей, не мог распорядиться собой, словно перед ним распахнулась такая светоносная, ослепительная, но неизвестная дорога, ступить на которую было необходимо, но уверенности в правильности этого пути почему-то не прибывало...

— Продолжая в душе находиться словно в подвешенном состоянии — между небом и землей, — он даже не заметил, как Мария вышла в гостиную. Но через несколько минут услышал шелест разворачиваемой простыни — и понял, что новая хозяйка стелет постель. И вдруг вопросительно подумал: “Интересно — на двоих?.. А, может, всё-таки мне предложит лечь на полу, разложив для этого какой-нибудь матрас?.” Но когда по её едва слышному зову он вошёл в комнату, одновременно являвшуюся ещё и спальней, то не без лёгкого удивления увидел разложенный диван с двумя большими пуховыми подушками, которые, видать, она привезла из родительского дома в одном из здоровенных чемоданов.

— Проснувшись на поздней заре, яркий свет которой ломился мощными золотистыми потоками в окно, он сразу не мог сообразить где находится. Но увидев свою одежду, аккуратно, по-женски, сложенную на стуле, вспомнил всё — и вчерашнюю растерянность, и разделённую, сладостную страсть ночной любви с её жаркими словами нежности, с его пылкими поцелуями, которыми он часто, с придыханием и лёгким стоном, словно страшно истосковавшийся по женскому телу, покрывал её матово светящееся в полумраке, прекрасное, немного стыдливое лицо. По шуму из кухни он понял, что Мария готовит завтрак. “Хорошо! — подумал он. — Силы подкрепить не помешает!” И вдруг чуть не вскочил на ноги, ибо понял, что она готовит именно ему и только ему! Но кому — сожителю, любовнику, а может, будущему мужу?.. А поскольку ответить на этот вопрос в тот момент он не мог, у него на душе стало так неуютно, так печально, словно вдруг попал в заколдованный круг, выйти из которого уже было не в его мужской власти. Тем не менее, надо было вставать! А главное — решать, что делать дальше, а главное — как жить!.. И, вновь надеясь на его величество Время, которое обязательно всё, как всегда, словно по команде свыше, расставит по своим местам, даст ответ на любой, даже самый, казалось бы, неразрешимый вопрос, он, поднявшись, быстро оделся. С нарочитой лёгкостью поприветствовал Марию, но, словно нашкодивший кот, стараясь прямо не смотреть ей в глаза. За завтраком больше молчали, чем говорили. Так в то утро и расстались, как будто и не встречались вообще! Но ведь чуткое сердце не обманешь, беспристрастную судьбу не переиграешь!..

7

— Так исторически сложилось, что якуты, принадлежащие к одной из многочисленных ветвей тюркского дерева, как и татары, издревле являлись прирожденными скотоводами-кочевниками и охотниками. В вынужденных поисках прокорма всё увеличивающегося поголовья лошадей и коров, они, ведя частые войны с коренными племенами, на протяжение многих веков продвигались из южных степей, ныне в основном заселённых монголами, на север, в сторону сурового Ледовитого океана. Однако достигнув тундры лишь с моховым растительным покровом, вынуждены были большей частью в центральных землях восточной Сибири перейти на оседлый образ жизни. В результате этого обширные южные границы новых владений остались малонаселёнными. В Ленском районе число якутов составляло к началу восьмидесятых годов прошлого столетия не больше шести процентов от общей людской численности. Жили они обособленно в селениях (наслегах), порой находящихся друг от друга за добрую сотню вёрст и обычно располагавшихся на берегах больших и малых рек, текущих среди вековой дремучей тайги, очень богатой разнообразной съедобной птицей: рябчик, куропатка, тетерев, глухарь, и пушным зверьём: соболь, белка, медведь, волк, лисица, горностай.

За многие века, несмотря на извечно кочевой, как бы разрозненный образ жизни одной нации, сложенные в якутском народе многочисленные предания и сказания, были и небылицы, постоянно пополняясь всё новыми и новыми яркими образами, рождаемыми богатым воображением, примечательными историями, сведённые воедино, получили название “Олонхо”. Это самое главное духовное богатство якутов. Каким бы малочисленным ни был наслег, свято и бережно хранилось в нём народное предание, передаваясь из поколения в поколение слово в слово. Оно передавалось сначала устно, а потом и письменно. Наизусть знающие и исполняющие его на обрядовых праздниках и торжествах люди стали называться звонко олонхоустами. Они пользовались в народе глубоким уважением и достойным почётом, как старинные русские седовласые баяны.

Самый главный и, пожалуй, единственный праздник древнего народа, в полной мере выражающий его душевные чаяния, надежды на будущее, исполненный глубокой благодарности за данную свыше по воле Солнца жизнь, является Ысыах, то есть якутский Новый год. Он знаменует желанное наступление после страх какой суровой, беспримерно продолжительной зимы долгожданного, благодатного тёплого лета. Поры, когда пребывавшая в морозной спячке величественная природа во всём своём неповторимом многообразии просыпается и, возвещая об этом на всю тайгу пронзительными, трубными кличами сохатых, охваченных любовной страстью, звонкоголосым пением вдохновлённых солнечным светом, счастливых до упоения чижей и синиц, расцветает белой кипенью черёмух, розовым пламенем рябин и боярышника, дружным всходом и словно враз пошедшей в рост изумрудной травой.

И, конечно, эта пора является великим возвращением к своим родным гнездовьям, потаённо устроенным в густых, высоких камышах неисчислимых лесных иссиня-голубых озер, неутомимо питаемых подземными ключами, всевозможной водоплавающей дичи: уток, гусей, лебедей, нежно названных якутами на свой лад стерхами за их царственный, гордый, неописуемо красивый вид! Порой сколько бы ни стоял с наступлением вечера — хоть до самого утра! — со вскинутой головой в сумеречную, почти безоблачную высь, всё видишь, как, оглашая небо подбадривающим курлыканьем вожака, то выстроившись в клин, то вытянувшись в нитку, прошивая, словно иголка ткань, влажные облака, тянутся и тянутся на суровый тундровый Север птицы, чтобы дать жизнь потомству. И от сознания, что нет на свете такой силы, которая могла бы их остановить, душу невольно охватывает жизнеутверждающий восторг!

Вплоть до Великой Отечественной войны свой главный праздник Ысыах якуты, с приглашением многочисленных гостей из числа других национальностей, к тому времени проживавших на неоглядных просторах, проводили в чётко определённый срок: двадцать первого июня. Но поскольку эта дата совпала с началом трагедии всего советского народа, то было принято решение о переносе столь значительного праздника на более поздний день, как правило, являющийся выходным, в пограничное время между окончанием посевных работ и началом проведения сенокоса — самой ответственной для якутов страды, ибо за этот период, крайне сжатый по срокам погодными условиями, необходимо было заготовить, по сути, если не единственного, то точно основного травного корма аж на целых десять ледяных да вьюжных месяцев!

Едва большевики пришли в стране к власти, они спешно, словно под ногами земля горела, в одном ряду с такими многообещающими, греющими душу простым людям лозунговыми декретами, как “Власть — Советам!”, “Фабрики — рабочим!” и “Земля — крестьянам!”, издали и другие, в том числе и ставящие веру в Христа вне Закона, а Его учение объявили мракобесием, подлежащим немедленному, тотальному истреблению! Те, кто при царе были “ничем”, при новой власти в одночасье стали “всем” и, словно отродясь не являлись сыновьями и внуками глубоко верующих в Бога людей и сами с детских лет со слезами умиления и надежды на глазах не молились Ему, вдруг, будто ополоумев, отреклись, нет, предали свои духовные начала! И прицепив к груди алый бант, нахлобучив на голову шлем, шибко напоминавший дурацкий колпак, пошитый из грубого серого сукна с острым верхом, с длинными ушами, с матерчатой красной звездой, объявив себя закоренелыми атеистами, при помощи пули и штыка рьяно приступили к исполнению спускаемых сверху антихристами директив.

Служители церкви, попы, дьяконы, протоиереи, монахи, в лучшем случае, изгонялись из храмов, в худшем — ссылались на Север или вообще без суда и следствия расстреливались как враждебные идеалам революции, чуждые народу элементы! Сами храмы перво-наперво лишались своего, дорогого каждой истинно православной душе малинового звона-голоса, зовущего к заутрене и к вечерне: с белокаменных колоколен с богохульными криками срывались и сбрасывались колокола, многие из которых при ударе об землю раскалывались на части. Та же жестокая участь постигала и золочёные кресты, дотоле устремлённые в небесную высь, как бы соединяющие нас со Всевышним. Затем новоявленные атеисты приступали к сносу и самих храмов до самых фундаментов, чтобы те зарастали бурьяном забвения... Словно и впрямь надеялись, что если с глаз долой, то и из сердца вон!.. А в некоторых, уцелевших от сноса, они специально, в назидательную насмешку, как им казалось, назло врагам революции, а на самом-то деле — своему прошлому, содержали скот: коров, овец, баранов, а то и вовсе свиней! И быть не может, чтобы лики святых при виде сотворённого кощунства до горьких слёз не содрогались на настенных фресках, не тронутых, но с чудовищно коварной целью: мол, смотрите во все глаза, чем обернулась ваша так называемая подвижническая, исполненная верного служения своему Богу жизнь. Но, надо верить, плакали святые больше всего не от ужасающего вида варварских бесчинств, а от глубокого жалостливого предчувствия, что больно уж жестокая, но праведная кара в будущем непременно постигнет этих ополоумевших устроителей, по собственной воле ставших заложниками своего насквозь несмываемо пропитанного кровью родных братьев, сестёр и даже родителей краснозвёздного выбора!

Этим самым рьяным, самым беспощадным слугам большевиков, вместо народной власти установившим самый что ни на есть тоталитарный режим, по темноте душевной никак не могло прийти в голову, что любой человек без веры представляет собой некое подобие животного! Не больше, не меньше! И не кто-нибудь другой, а они сами, порой ценой своей пролитой крови, подтверждали это сначала на фронтах гражданской, а потом и Великой Отечественной войны, защищая завоевания революции, то есть глубоко веря в неё, как потом и в коммунизм, в эту самую безнравственную, фантастическую заумь, в общем-то направленную если не на уничтожение всего человечества, то на отбрасывание его, в лучшем случае, в мрачное, невежественное Средневековье! Так какие же они, мать твою, эти, по сути, обманутые, более того — преданные своими кровожадными вдохновителями, провозгласившими себя преемниками марксистского учения, разрушители доброго старого ради призрачного миража сознания, атеисты? Никакие! И единственное, что по прошествии многих лет можно по доброте душевной сделать, это чисто по-человечески глубоко пожалеть их...

Всё-таки коммунисты, как ни старались, какие силы ни привлекали, так и не смогли вытравить из народной памяти крепко осевшую на генетическом уровне веру в Христа. Она в основной народной массе, причём не только старожилов, но и молодых людей, принявших её от родителей, ушла, скажем так, в глубокое подполье. Втайне продолжали твориться Таинства Крещения, Причастия, даже Венчания. Может быть, это и спасло от запрета проведения таких, уходящих корнями в века народных праздников, как знаменитая русская Масленица и не менее эпохальный якутский Ысыах. Более того, последний даже получил государственный статус. С тех пор подготовка к нему и само проведение были взяты под контроль советскими и партийными органами.

В самой середине июня Анатолий Петрович был вызван в райисполком к руководителю организационного отдела Инне Ивановне Зыкиной, женщине средних лет, одетой в тёмно-синий костюм, очень шедший к её голубым глазам, статной, с крашенными в каштановый цвет волосами, туго заколотыми на затылке, с прямым, строгим взглядом и хорошо поставленным начальственным голосом. От неё он узнал, что его как руководителя районного уровня распоряжением председателя исполкома назначили представителем на Ысыахе в Наторе. Это известие не могло его не обрадовать... Во-первых, тем, что он, являясь одним из самых молодых руководителей, не был отправлен за двести километров в другой конец района, куда из-за бездорожья можно было добраться лишь верхом на лошади, а по этой причине и выезжать пришлось бы не менее чем за неделю до праздника. Во-вторых, с наслегом Натора, а главное — с его трудолюбивым народом он был знаком не понаслышке, многих людей знал в лицо, с некоторыми даже находился в крепкой дружбе, поскольку сам в юности увлекался таёжным промыслом. В основном это были охотники, добывающие соболей, чей пушистый мех с чёрно-серебристым отливом, а при резком проведении по нему ребром ладони сыплющий искрами, считался самым ценным. В далёкую старину он широко использовался для пошива и украшения мужской одежды, а со временем как-то его применение повернулось в женскую сторону. Из него шили прекрасные шапки, воротники, а те мужчины, что были очень состоятельными, из тщательно выделанных дорогостоящих шкурок заказывали опытным мастерам для своих жён, да и — чего греха таить! — и любовниц целые шубы, стоимостью, равной цене новых “Жигулей”!

Натора, в отличие от других наслегов, находилась не на самом берегу Лены, а в километровом удалении от неё, на огромном, словно вставленном, как стекла в очки, в огромную лесную оправу аласе. При этом только треть площади его была занята жилыми домами, хозяйственными постройками, а остальная — картофельными посадками. Натора являлась производственной бригадой Нюйского отделения, до центральной усадьбы которого было всего-то семь с небольшим километров, но в связи с тем, что она располагалась на одном с райцентром, противоположном, левом, если считать по нижнему течению, берегу, то добраться до неё было непросто из-за необходимости преодоления речной преграды. С целью установления беспрерывного сообщения руководством совхоза для отделения была закуплена в Жатайском судостроительном заводе самоходная баржа водоизмещением в пятьдесят тонн, с откидывающейся при помощи ручной лебёдки носовой аппарелью. Это позволяло различной сельскохозяйственной технике — самосвалам, бензовозам, тракторам — при перевозке загружаться и выгружаться своим ходом. Имелись в бригаде и в отделении и моторные лодки, которые обычно использовались руководством и специалистами: агрономами, ветврачами, механиками, электриками...

— Инна Ивановна, извините, но мне не совсем понятно, что же я как представитель райисполкома должен делать на Ысыахе? — перед тем, как поставить вою подпись на распоряжении, несколько сконфуженно и вместе с тем весьма вежливо спросил Анатолий Петрович.

— Как что? — вопросом на вопрос недоумённо, резко повысив голос до вибрирующего звона, ответила начальница отдела. — Неужели вам никогда прежде не приходилось быть на таком большом празднике?

— Почему же? Приходилось, и не раз! Только в качестве любопытного зрителя и лишь в далёкой ранней юности!

— Понятно, понятно!.. — И, словно вспомнив что-то очень важное, она воскликнула: — Вы же у нас пишущий руководитель, как известно, даже широко печатаетесь в районной и республиканской газетах! Так вот, заранее подготовьте соответствующую праздничную речь, с трибуны прочитайте её, нет, лучше произнесите! Ну и, конечно, не забудьте от имени председателя исполкома, уважаемого Сергея Викторовича Чёрного, поздравить наторинцев с их самым большим праздником! Теперь, надеюсь, ваша ответственная миссия ясна? Или всё же нет? Так спрашивайте!

— Инна Ивановна, после вашего столь доходчивого объяснения поставленной передо мной задачи остаётся лишь исполнить её!

— Вот и хорошо! Действуйте!

В тот день погода выдалась на славу: прошедший ночью грозовой дождь к обеду напоминал о себе лишь высыхающими прямо на глазах лужами, стоявшими между тротуаров и растущего вдоль них сосняка в земляных выемках с буро-жёлтой хвоей, опавшей ещё прошлой осенью, да прохладной воздушной свежестью, позволявшей всей грудью глубоко и свободно дышать. Зато высоко в небе, словно вымытом до блеска мощными дождевыми струями, светло-чистая лазурь в ярких лучах невозмутимого, будто заступившего на строгий вековой пост, золотого солнца светилась внутренним, каким-то удивительно радостным, мягким светом. Почти недвижными казались и редкие перистые облака. Если бы не лёгкая тень одного из них, приятно скользившая по лицу, то можно было и вовсе подумать, что они застыли на месте... То ли от созерцания небесного пейзажа, то ли ив самом деле для Анатолия Петровича ранняя юность оказалась лучшей порой в его набравшей полный ход жизни, он вместо того, чтобы возвращаться в “Сельхозхимию”, уединившись в небольшом сквере и сев поудобней на красную скамейку, вспомнил своё первое посещение Наторы. Оно тоже пришлось на лето.

Отец Анатолия Петровича, Пётр Борисович, в то время в качестве управляющего возглавлявший Нюйское отделение совхоза “Ленский”, отправляясь с целью проверки хода заготовки сена в заречную бригаду, решил взять с собой и сына, который, несмотря на выходной день, собирался вместе со старшей сестрой Натальей идти на прополку капусты. “Пусть хоть немного передохнёт, отвлечётся от тяжкой — на тридцатиградусной жаре, да ещё и внаклонку! — работы. И расширение кругозора только на пользу пойдёт”, — душевно подумал о сыне отец. И был совершенно прав, ибо вместе с супругой наделил наследника такой неугомонной, такой целеустремленной натурой, что порученное дело тот старался выполнить всегда намного быстрей и обязательно лучше других! Как будто каждый раз был одержим целью разрешить — не больше не меньше! — сам извечный шекспировский вопрос: “Быть или не быть?..” И конечно, в таком случае, ради заботы о его здоровье без надуманного или необходимого удержу было не обойтись.

Через Лену переплыли на дюралевой старой, видавшей виды “казанке”, но с новым подвесным мотором “Вихрь”, хорошо отлаженным и потому гудящим стройно и мощно, как истребитель на взлёте. Это позволило величественную реку при почти полном безветрии, с распахнутыми широко водными и небесными просторами, пересечь за несколько минут и помчаться вдоль противоположного крутого, почти обрывистого берега, густо поросшего хвойным лесом, местами перемешанным березняком, как волнистые световые пятна выделявшимся на сплошном зелёном фоне лиственниц и сосен. Яркое солнце слепило глаза, из-за чего их приходилось щурить, ржаные волосы трепались, путались от ровного ветра, вызванного скоростью... От панорамного природного, по-северному сурового, но в то же время и необычайно красивого пейзажа, все полней и полней разворачивавшегося перед восхищённым взором, трепетно замирала душа. Всё сильней казалось, что ещё немного — и она, как белоснежная чайка, взмоет ввысь!

Ещё издали Анатолий заметил на берегу, у понтонного причала, накрепко пришвартованного на период навигации, стоящий тёмно-зелёный мотоцикл “Урал” с коляской, а рядом с ним — человека, из-под руки смотревшего в их сторону. Это был Капитон Архипович Ощепков, бригадир отделения, мужчина чистой якутской крови, ростом под два метра, с жёсткими, как конская грива, чёрными, коротко стриженными волосами, с большим круглым, смуглым лицом, на котором светились доброжелательностью узкие, как щёлочки между рассохшимися половицами, азиатские глаза. Полная верхняя губа и тонкая — нижняя одновременно говорили о сильной воле и добром, степенном характере. Одет он был, несмотря на жару, в чёрные брюки и клетчатую синюю рубаху с длинными рукавами и застегнутым наглухо воротом.

Метров за двадцать моторист заглушил “Вихрь” — и “казанка”, теряя скорость, прошуршав дюралевым, килевым днищем о донный песок, форштевнем уткнулась в галечный берег. Отец и Анатолий, друг за другом проворно выскочив из лодки, пошли навстречу бригадиру, приветливо и широко улыбающемуся им, как близко знакомым людям.

— Здравствуйте, уважаемый Пётр Борисович! — первым тепло поприветствовал он своего непосредственного начальника.

— И тебе не хворать, Архипович! — своеобразно поздоровался отец, с недюжинной силой пожимая протянутую потную руку.

— А это кто с тобой, такой рыжий, конопатый, словно обцелованный нашими щедрыми, горячими якутскими лучами летнего солнца?!

— Мой старший сын, Анатолий!

— Вот как! Ну, и тебя, молодой человек, привечаю! — задорно сказал Капитон Архипович. — Устраивайся на заднем сидении, буду рад показать наши исконные земли и познакомить тебя со своим домом!

Отец сел в люльку, натянул до плеч защищающий от пыли чёрный брезентовый кожух. Управляющий одним резким нажатием на рычаг стартёра завёл мотоцикл, привычно переметнул через него ногу, и они стали по вырытому бульдозером в крутом прибрежном обрыве пологому спуску-подъёму двигаться вверх. На самом выезде, откуда уже открывался вид на довольно длинный алас, Анатолий вдруг, не веря своим глазам, увидел справа по ходу лежащий на боку в тени густого ельника морской моторный баркас с крутыми носовыми и кормовыми обводами, тот самый, который два года назад впервые пришёл за каким-то грузом из Наторы в Нюю. В это время Анатолий с друзьями по школе купался в прибрежных водах и загорал на зернистом песке... То ли потому, что с детских лет мечталось о море, то ли из-за желания каким-то способом уже здесь, на величественной сибирской реке, словно громадным мечом разрубающей бескрайнюю Сибирь пополам, обзавестись пусть небольшим, но своим судёнышком, только с тех пор мальчишечья душа потеряла покой... И как могло быть иначе, если этот баркас отвечал всем тогдашним желаниям, родившимся благодаря романтическому юному воображению.

Поскольку воплотить их в жизнь не было никакой возможности, то оставалось вместо ночного сна порой аж до самого рассвета, мысленно устроив на корме баркаса смотровую площадку со штурвалом, в центре установив мачту с реей и прикреплённым к ней парусом, пошитым из списанной в совхозе мешковины, бороздить с друзьями-одноклассниками так же, как и он, бредившими морем, речные просторы, в ветреную погоду вскипавшие пенными метровыми волнами! А когда воображение раскалялось до предела, то мнилось, что, взяв на абордаж пиратское судно и в жестоком бою одержав победу, в трюме вместе с несметными богатствами обнаружилась взятая в плен красавица. Она, конечно же, сразу влюблялась в своего спасителя, и он, вернувшись из плавания, её, посланную словно по воле самих небес, в качестве суженой вводил в свой дом! Эти навязчивые мечты и радовали, и мучили юную душу. Какие в большей степени — Анатолий сказать бы не мог, но если бы пришлось выбирать, то он, не задумываясь, однозначно предпочёл бы страдание — настолько порой оно было сладостным...

“И вот предмет моих морских, всего двухлетней давности мечтаний без дела, в самый разгар навигации, можно сказать, бесхозно валяется на суше! — радостно подумал Анатолий. — Фантастика! Чудеса! Но факт, причём неоспоримый! Может быть, даже позволяющий воплотить в жизнь мечты, так часто лишавшие меня по ночам сна и покоя? Чем чёрт не шутит! Только надо попробовать каким-то образом с разрешения совхозного руководства перевести баркас в Нюю, чтобы, не теряя ни дня, приступить к его оборудованию под желанный парусник... Проблем с этим быть не должно, ибо судно, если судить по разобранному двигателю и нескольким пробоинам в борту, было списано”.

Занятый этими вспыхнувшими, как порох, светлыми мыслями, которым, забегая вперёд, по очень серьёзной причине не удалось обратиться в солнечную реальность, Анатолий и въехал в наслег. Он представлял собой почти правильный прямоугольник, вдоль и поперёк разрезанный двумя рядами сквозных улиц с рубленными в лапу из сосновых брёвен однотипными домами под шиферными крышами, с той только разницей, что одни были большими, другие — нет... В каждом дворе виднелись хозяйственные постройки, в одних, для сохранения тепла обмазанных со всех сторон коровьим навозом, в зимний период содержался скот, а в дощатых, с многочисленными щелями, хранились ещё ранней весной заготовленные дрова. Останавливаться в наслеге не стали, а проехав по улице Центральной, единственной, где дорожное полотно было покрыто речным гравием, мимо зданий клуба и промышленного магазина, стоящих друг против друга, и по пыльной, полевой дороге, петляющей между картофельными посадками, прибыли на ферму. Отец в сопровождении бригадира хозяйским глазом осмотрел её и, сделав несколько строгих замечаний в отношении ремонтных работ, которые необходимо было завершить к началу зимне-стойлового содержания крупного рогатого скота, распорядился ехать на покосы.

Теперь дорога как нырнула под кроны раскидистых лиственниц и тополей, так и с добрых два, а то и три километра проходила в густой тени вековых деревьев. Это препятствовало солнечной жаре проникать между разлапистых веток, и в своеобразном хвойно-лиственном туннеле сохранялась утренняя прохлада, благодаря которой стало остывать распаренное на солнце тело, забывалась жажда. Сенокосные угодья, едва выехали из леса, открылись как-то сразу во всю ширь и глубину не менее, чем на десять километров, протянувшись рядом с берегом Лены, а порой и впритык подступая к нему. Управляющий, свернув с дороги, по краю аласа, на котором трава была давно скошена и заскирдована, погнал мотоцикл прямо к полевому стану, по-хозяйски разбитому рядом с крутым речным берегом в тени обширных крон вековых сосен, в солнечном свете могучими стволами переливающихся светлой медью...

С заднего сиденья, как со смотровой площадки, Анатолию было хорошо видно, что сенокосные работы, развернутые на всех угодьях, шли полным ходом! Конными сенокосилками, двигавшимися кругом строго по своему загону, скашивалось густое разнотравье, алеющее дружно и ярко расцветшим иван-чаем. Высохшее и собранное в длинные, объёмные валки сено не копнилось, а сразу грузилось на конные волокуши, сделанные из тонких стволов молодого березняка, и подвозилось к месту стогования в центре самого большого аласа. В горячем воздухе, едва заметно колыхающемся прозрачным маревом, остро пахло чабрецом и мятой. Все рабочие были, как на подбор, статные, жилистые мужики, одетые в светлые широкие штаны и просторные рубахи с длинными рукавами, с головами, во избежание получения солнечного удара, повязанными по самые брови белыми ситцевыми платками. Но когда подъехали к стану, то Анатолий увидел и двух молодых и одну пожилую женщин-якуток, сосредоточено занятых приготовлением обеда.

Отец в сопровождении управляющего, что-то на ходу ему доказательно говорящему, направился с обходом всех звеньев. Следовать за ним, с головой ушедшим в сенозаготовительный процесс, могла значить только одно: мешать. И Анатолий по извилистой, узкой тропинке, змейкой вьющейся в густом пырее, осторожно спустился с крутояра к Лене, величаво несущей свои светло-зелёные воды к далёкому океану, с каждой сотней километров всё расширяясь до того, что при впадении в море Лаптевых устье реки достигало такой ширины, что с одного берега не было видно другого! Приглядев подходящий, сухой камень, Анатолий присел на него и, зачёрпывая пригоршнями прохладную, чистую, как горный хрусталь, струйчатую воду, первым делом смыл с разгоряченного лица липкий пот. Потом лёг на живот, упёрся руками в камень и прямо из реки с жадностью — до ломоты зубовной — утолил жажду...

И сразу стало настолько легче дышать, а разгоряченное тело так расслабляюще остыло, что расхотелось возвращаться. Но понимая, что его в любой момент может хватиться отец, недовольно вздохнув, он медленно, словно ноги налились свинцом, одолел подъём и, сев под широкую сень раскидистой берёзы, стал смотреть по сторонам, почти ничего не видя, ибо перед мысленным взором вновь всплыл, как со дна морской пучины, заветный баркас. Душа нетерпеливо, словно в ожидании доброй вести, сжалась, требуя немедленного действия, и, будь его воля, он тотчас занялся бы всеми работами, завершение которых позволило бы на предмете своей по-юному дерзкой мечты отправиться в первое, десятки, нет, сотни раз обдуманное до самых мелочей плавание! Вдруг Анатолий, сразу и не поняв, что наяву, взглядом сквозь плотную зелень лесной стены выхватил что-то белое-белое, очень похожее на парус.

Напряг зрение и обрадованно понял: да это же заросли черемухи, видать, совсем недавно зацветшей в полную силу! Ещё не сознавая, зачем, неодолимо влекомый лишь тонким, глубоким чувством природной красоты, вскочил на ноги и прямиком зашагал на противоположную сторону аласа. На пути встречались островки-загоны с ещё не скошенной, высотой не меньше, чем по пояс, густой, пряно пахнущей травой. С сожалением сминая её, Анатолий слышал, как разбуженные зноем комары, противно и нудно зудя, за спиной тучей поднимались в воздух. Словно мстя за то, что их потревожили, роем кружились вокруг лица, так и норовя впиться в него своими тонкими, кровожадными хоботками. Пришлось спешно, захватив в пучок наиболее высокий осот, вырвать его с корнями и, энергично махая им вокруг себя, хлеща по плечам и груди, разгонять надоед ливых насекомых! Не дойдя метров десяти до черёмуховых зарослей, Анатолий остановился, чтобы как бы со стороны всласть налюбоваться небольшими цветками с нежнобархатными лепестками, со светло-желтоватыми пестиками, буквально сплошь раскрывшимися на каждой упругой, налитой свежими подземными соками ветке.

От черёмуховых кустов невидимыми волнами исходил такой приятно-терпкий, густой запах, что, войдя в заросли, Анатолий лицом, как в перину, зарылся в цветы, с жадностью стал вдыхать и вдыхать волшебный аромат всеми лёгкими. В голове, от набравшего силу зноя ставшей чугунной, то ли от лёгкого хмеля, то ли от чувства соприкосновения с прекрасным, переполнявшим душу, разливались тонкие, словно колокольчиковые, звоны... Вдруг вспомнилась дорогая мать, так любившая цветы, сама каждое лето на грядках, разбитых во дворе, растившая их, а к началу учебного года, первого сентября бесплатно раздававшая плоды своего вдохновенного труда, в которых оставалась частичка её доброй, жизнелюбивой души, всем папам и мамам, чьи счастливые детишки шли в первый класс. Как было бы хорошо наломать охапку душистой черёмухи, чтобы подарить матери! — подумал Анатолий. Но добрые душевные начала взяли верх, и он, ещё раз обведя восхищённым взглядом удивительные заросли, повернулся и зашагал обратно к стану.

На подходе он увидел отца с управляющим бригады, о чем-то беседующих, живо жестикулируя руками. По их улыбающимся лицам можно было понять, что они оба остались довольны и встречами-разговорами с рабочими, и набравшими высокий темп сенозаготовительными работами. Все сели в мотоцикл и вернулись в наслег, где Капитон Архипович, свернув с Центральной улицы в какой-то узкий глухой проулок, остановил своего стального коня у самой калитки обширного, обнесённого дощатым забором двора, в глубине которого стоял бревенчатый, довольно большой дом с двухскатной крышей, в отличие от других не шиферной, а тесовой. Заглушив мотор, он обернулся к Анатолию, всё ещё сидящему на заднем сиденье, и весело произнёс тёплым голосом:

— А здесь в доме-пятистенке со своей большой-пребольшой семьёй живу я! Не стесняйся, проходи! Дорогим гостем будешь!

— Спасибо!

— Благодарить будешь потом, когда силы подкрепишь! Небось, жара притомила, вон как сегодня прямо с утра нещадно палит!