Помоги проекту - поделись книгой:
И уже собрался уходить, как Рафик Абилович неожиданно, на правах доброго товарища, в лоб спросил:
— А ты, Анатолий, с женой помирился?!
— Нет! И даже не задумываюсь об этом!
— Что так?! Ведь сам говорил, что прожил с ней больше десяти лет! Неужели в самом деле чувства любви в поэтической душе выгорели, как костёр на ветру, дотла? И тебе нисколько не жалко вашего прошлого, тем более, что она тебе сына родила, которого ты так страстно любишь?
— Знаешь, дорогой Рафик, как на войне снаряд не попадает в одну и ту же воронку дважды, как в одну и ту же жизненную реку не входят по новой, так и я не испытываю не малейшего желания возвращаться на пепелище прошлого. Конечно, разбитую вдребезги семейную чашку можно при помощи такого клея, как любовь к сыну, как-нибудь склеить, помня поговорку “От добра добра не ищут” или мещански переживая по всему заработанному, нажитому великим трудом. Но при этом чашка всё-таки будет вся испещрена многочисленными следами разломов — тяжёлых ссор, горького непонимания. Значит, пить из неё, да ещё полными глотками — это, по-моему, равносильно тому, что идти на сделку с совестью! И потом — зачем, как стреноженный конь, топтаться на месте, пытаться, тратя огромные духовные, да и физические силы, наладить сегодняшнее, когда будущее с каждым часом всё отдаляется и отдаляется? Ни к чему! Такая жизнь — удел слабовольных людей, которые в итоге ничего, кроме жалости к себе, вызывать не могут!
— Ну, а сам, уйдя из дома, где живёшь?
— Отвечу честно: сплю там, где меня ночь застанет, а в остальное время на работе пропадаю, мотаюсь по району с проверкой деятельности механизированных бригад, заключением новых договоров на всевозможные агрохимические работы с директорами совхозов, ведь посевная, в которой день, действительно, год кормит — на носу! И как строитель не мог с приходом в “Сельхозхимию” не развернуть важную стройку. На улице Объездной возвожу два жилых брусовых дома, а на центральной усадьбе заканчиваю строительство из щелевых блоков ремонтных мастерских. Приступил к реконструкции гаража на тридцать автомашин! Короче, дел — невпродых! Зато мучительно скучать и оплакивать то, что по-настоящему никогда не было счастьем, — некогда! Да и глупо!
— Что тебе, дорогой товарищ, сказать!.. — начал Рафик Абилович.
Но Анатолий Петрович тотчас перебил его:
— Говорить ничего и не надо!
— Тогда, может, и тебе помочь с жильём?
— Спасибо, Рафик! До осени как-нибудь перебьюсь, а там видно будет. Ты же знаешь, что я у главы администрации, как самая настоящая палочка-выручалочка: то по его просьбе еду в деревню или в посёлок поднимать какое-нибудь отсталое хозяйство, то возвращаюсь за тем же в город! Что будет завтра со мной — только ему да Богу известно!
Тепло расставшись со своим товарищем, получив у коменданта под журнальную роспись ключи, с адресом, записанным на календарном листке, он, выскочив на улицу, помахал рукой новой сотруднице, мол, всё в порядке. Её лицо тотчас озарилось радостной улыбкой. Но едва Анатолий Петрович сел за руль, как она озабоченно спросила:
— Извините, но мы так быстро ехали из аэропорта, что у меня на языке до сих пор так и вертится вопрос: вы всегда так лихо, даже в городе, где интенсивное движение транспорта, управляете автомашиной”?
— Всегда, когда это безопасно!
— Хотите сказать, “какой же русский не любит быстрой езды”?..
Знаете, я нашего классика Николая Гоголя люблю, но не настолько, чтобы его высказывания принимать как команду к действию! Поступками любого человека, в первую очередь, управляет характер. Одних он понуждает жить не спеша, тщательно обдумывая каждый шаг, словно от этого ошибок может быть меньше... Других, таких, как я, он, наоборот, подстёгивает, как будто иначе счастья не видать. А вообще-то, я думаю, человек живёт, исходя исключительно из небесного промысла: чем больше ему на значено совершить в жизни, тем насыщенней каждый день, да что там — каждый час, порой — и каждая минута! Верю: не раньше, не позже, а лишь тогда, когда будет свершено всё, назначенное свыше, человек и закончит свой путь земной! А вот от того, насколько успешно ему удастся справиться с жизнью на этом свете, зависит его и жизнь на том!..
— Значит, вы верите в существование рая и ада?!
— Да! Причём вполне осознанно! Но уже успел сполна убедиться, что ничего страшнее нет тех многочисленных душевных и физических страданий, которые мы, люди, то и дело переживаем в отпущенный нам Господом земной срок! Так что ад, увы, начинается на земле...
4
Это была их первая встреча. Вторая произошла через несколько дней, когда Анатолий Петрович неожиданно пригласил Марию на день рождения своего младшего брата Николая, уже тогда безнадёжно больного раком. Судьба с самого детства не благоволила к нему. Началось с того, что пяти лет от роду он как-то вечером, когда родители ушли в гости к соседям, оставив детей на десятилетнюю дочь Наталью, решил из шкафа достать кружку. Однако роста не хватало, тогда, встав на табуретку, он из всех сил потянулся за чашкой, да нечаянно рукавом коснулся пламени ярко горевшей свечи, и в одно мгновение фланелевая рубашка на нём обратилась в безжалостное пламя. Только благодаря старшей сестре, которая, не растерявшись, голыми руками сорвала с детских плеч горящую рубашку, он на её глазах, исполненных ужаса, не сгорел заживо, но получил семидесятипроцентный ожог тела, по тем временам считавшийся не совместимым с жизнью. Однако в республиканской больнице врачам каким-то чудом удалось спасти его, но на полное выздоровление ушло целых долгих-предолгих два года. За это время он напрочь разучился ходить, поэтому, как годовалый ребёнок, держась ручонками за стену, вынужден был заново, шаг за шагом, обретать равновесие...
Однако на протяжении следующих десяти лет жестокая судьба снова повернулась к нему спиной: сперва Николай во время завтрака перед школой по неосторожности опрокинул на себя чайник с кипятком, в результате чего ошпарил грудь и живот. Потом каким-то образом в предбаннике голой задницей сел на раскалённую докрасна железную печь. Ещё позже, управляя только что купленным мотороллером, влетел в дорожный, больно уж сухой песок на такой бешеной скорости, что, вылетая с сиденья, сильно ударился животом об одну из ручек руля, в результате чего порвалась двенадцатиперстная кишка. Пока главный поселковый врач по телефону вызывал из района вертолёт, пока Николая в бессознательном состоянии доставили в больницу, началось заражение крови. Но шестичасовая операция, в течение которой у него два раза останавливалось сердце, всё же прошла успешно — пусть инвалидом, но через три месяца он вышел из больницы на своих ногах! Назло судьбе сумел получить профессию тракториста. Но однажды, когда прицеплял к фаркопу своего трактора “Беларусь” двухосную телегу, чтобы ехать на дальнюю лесную деляну по дрова, стажёр, сидевший за баранкой, вместо тормоза нажал на педаль газа — и буквально припечатал задним колесом Николая к телеге, ломая и дробя ключицу. В результате — снова санитарный вертолёт, снова операция, снова длительное лечение.
Казалось бы, ну, сколько можно испытывать, калеча, на излом совсем молодого человека, ещё в полной мере, кроме больницы, ничего в этой жизни не узнавшего? Хватит! Причём с лихвой, на троих! Однако небеса думали совсем иначе. Как-то поздней весной Николай направился со своим старшим другом, якутом Виктором Охлопковым на охоту, но за весь день им не удалось добыть ни одной утки, ни одного рябчика, и тогда они — вот глупцы! — безответственно решили пострелять в сторону друг друга, так сказать для проверки воли и смелости! Это по мальчишеству крайне неосмотрительное занятие закончилось тем, что пуля, пущенная из ружья Виктора, ударившись в камень-валун, за которым лежал Николай, срикошетила и тяжело ранила его в бедро. И опять — больница, опять операция и долгое лечение!
После этого случая наконец-то в его жизни наступило на целых пятнадцать лет затишье, что ли... Он женился на любимой женщине, которая родила ему в награду за все лишения и страдания сына Ивана. Только бы жить счастливо в любви да согласии, да добра наживать! Но судьба, дав Николаю возможность вкусить все прелести семейной жизни, решила завершить его жизненные страдания, подло использовав роковой случай тридцатилетней давности с ожогом от вспыхнувшей на нём огнём рубашки. А было это так: однажды, попарившись в бане, Николай с голым торсом сел пить свежезаваренный чай с лимоном, в это время ложечка, который он размешивал сахар, выскользнула из ещё влажных пальцев и упала на пол. Он нагнулся за ней, но когда подобрал её, то, резко разогнувшись, обгорелой в детстве лопаткой ударился об угол стола так сильно, что содрал кожу. Особого значения этому не придал. Но проходила неделя за неделей, а рана не заживала. И Николай, отдыхая в Кисловодске у родителей, вместо того чтобы обследоваться у хороших врачей, то ли не имея для этого времени, то ли решив положиться на знакомого хирурга, но согласился на операцию в домашних условиях.
Судьбе только этого и надо было: безжалостно растревоженная непрофессиональным вмешательством рана стала с каждым днём всё более разрастаться и разрастаться, и в ширь, и в глубину! Вскоре Анатолий Петрович, уже работая в городе, как-то вечером после бега на лыжах зашёл на чай к брату и застал его за перевязкой, которую озабоченно делала жена. Он взволнованно поинтересовался, в чём дело? И узнав про новое несчастье Николая, — черт возьми, уже точно и не вспомнить, какое по счёту! — словно предчувствуя непоправимое, в душе чуть от боли не заплакал. Но сдержался, призвав в помощь свою стальную волю. И уже через два дня, преодолев на самолёте более тысячи километров, привёз брата в республиканский онкологический центр и, с нетерпением дождавшись результатов необходимого медицинского обследования, зашёл к главному врачу узнать о диагнозе. Но прежде, чем он получил ответ на исполненный тревоги и надежды вопрос: “Доктор! Надежда на выздоровление моего брата есть?..” — ему сначала пришлось выдержать спокойный, но острый, как скальпель, взгляд человека, повидавшего на своём медицинском веку всякое: и счастливое выздоровление, казалось бы, безнадёжно больных, и других, которые, по его мнению, должны были бы жить, но они вдруг умирали, а потом лишь, как гром среди ясного неба, услышать:
— Знаете, существуют между нами, врачами-онкологами, такие конкретные характеристики, как рачок, рак и рачище. Так вот, вы привезли в больницу брата со смертельным заболеванием в самой последней стадии! И что же после этого, извините, доброго хотите от меня услышать?.. Хотел бы вас порадовать, да не в силах!..
Услышав эти жестокие, но крайне правдивые слова Анатолий Петрович, с как-то враз почерневшим лицом, словно оглушённый тяжёлым ударом по голове, на некоторое время замолчал, собираясь со спутавшимися мыслями. Наконец горько спросил:
— Но хоть примерно можете, исходя из своего опыта, определить, сколько времени Николаю осталось жить на этой проклятой земле?!
— Конечно, мы здесь, в клинике, сделаем всё возможное — и операцию, и химиотерапию. Это, безусловно, продлит жизнь вашему брату. Скажу больше: после принятых нами мер он даже на время почувствует себя вполне здоровым. Но эти метастазы!.. Они всё равно будут разрастаться, жестоко поражая один внутренний орган за другим...
— Так всё-таки — сколько?.. Месяц?. Полгода?. Год?. Два?. Сколько? — нервно прервал доктора Анатолий Петрович.
— Сколько, спрашиваете! — хмуро сказал врач и глубоко задумался, словно впервые услышал подобный вопрос, но, наконец, произнёс, как прочитал смертный приговор, плетью больно ударивший по сердцу: — Думаю, не больше года, максимум — полтора!.. Но на всё воля Божья! Да и надежда, как сами прекрасно знаете, умирает последней!..
Предположения доктора, можно сказать, полностью оправдались: перенеся сложную операцию, — уже и не вспомнить, какую по счёту! — выдержав тяжелейшее лечение, Николай вернулся домой. И вскоре стал, действительно, так быстро восстанавливаться, что с жадностью набросился на все хлопоты, связанные с дачей, расположенной в самом живописном месте — на пологом, поросшем густой осокой берегу озера Щучье, очень богатого карасём, который почти не ловился на удочку, но довольно часто попадал в расставленные на глубине сети. Так что когда Анатолию Петровичу хотелось поесть свежей, наваристой ухи, он на обед или ужин заезжал к брату, который даже уже мог и пропустить стопку водочки — настолько аппетитным и вкусным получалось у его жены рыбное варево. Но чем веселей становился Николай, тем глубже и глубже уходил в грусть его старший брат, ибо, помимо своей воли, мысленно подсчитывал, сколько же ещё светлых дней тому осталось жить на этом свете. Спохватывался, что поступает совершенно неверно, что лучше просто радоваться, пусть временной, но всё же терпимой жизни Николая.
Но с наступлением зимы с жестокими якутскими морозами, безжалостным хиусом, подкрадывающимся, как зверь, чтобы вдруг вцепиться в лицо стальной хваткой, состояние Николая стало резко ухудшаться: страшные боли усилились настолько, что Анатолий Петрович по договоренности с главным врачом районной больницы положил его в отдельную палату, где ему можно было бы делать регулярно обезболивающие уколы — самые настоящие лёгкие наркотики. Однажды, приехав проведать брата, он застал его за питьём из полулитровой стеклянной банки какой-то жидкости, очень похожей на вспененное пиво. Тотчас без всяких задних мыслей спросил:
— Николай, а что это за новое лекарство тебе прописал врач?
Прежде чем ответить, тот посмотрел такими стеклянными, глубоко печальными глазами, будто хотел заплакать навзрыд, что у Анатолия Петровича от острой боли сжа лось сердце, и, наконец, заплетающимся языком глухо, словно с того света, произнёс:
— Врач мне дополнительно ничего не назначал, это я по совету одной знахарки пью три раза в день свою свежую мочу, с отвращением, с трудом проталкивая в пищевод каждый глоток, но пью и пью!
Анатолий Петрович хотел выругаться, мол, какой только бред не несут всякие проходимцы, явно с целью заработать денег, но вовремя взял себя в руки и, дождавшись, когда брат допьёт, как ему казалось, спасительную жидкость, посадил его рядом с собой и стал говорить о рыбалке, на которую они по весне обязательно вместе поедут, на которой будут ловить не порядком поднадоевших карасей, а царскую рыбу — тайменя, а потом приготовленный его женой рыбный пирог есть с удовольствием!.. Но выйдя из больницы на морозный, густой воздух, шагая под резкий, звучный, словно винтовочный выстрел, хруст перемороженного снега, он с горечью думал: “Господи! Жизнь столько раз ломала, била, почти убивала насмерть моего дорогого брата, и он из своих неполных тридцати лет добрую половину проведя на больничной койке в страшных мучениях, должен был ненавидеть не только своё бытие, но и всё живое на свете, молить небеса послать ему скорейшую смерть как единственное спасение от невыносимых страданий, однако вместо этого он продолжает цепляться за всё ускользающий и ускользающий из рук жизненный подол с невероятным упорством! Не сомневаюсь, что если бы знахарка предложила ему есть собственный кал, гарантируя выздоровление, то он нашёл бы в себе силы делать и это, как бы противно всей его человеческой природе ни было! Вот это жизнелюбие! Вот это стальной характер — не сломать, не согнуть! Только убить и можно!..” И, забыв о своей несгибаемой воле, горько заплакал от чувства бессилия хоть чем-то ещё помочь дорогому брату.
Перед самым днём рождения Николая на несколько дней из больницы отпустили домой под неусыпный догляд любимой супруги. Только дежурные медсестры, сменяя друг друга, ежедневно по два раза в сутки навещали больного с целью делать обезболивающие уколы. Анатолий Петрович, прекрасно понимая, что этот праздник для брата может быть последним, договорился с его другом о том, чтобы он ненавязчиво, как бы делая само собой разумеющиеся дело, снял на камеру весь торжественный вечер, чтобы Николай остался не только в памяти родных, но и заснятым на плёнку, ещё двигающимся, одним словом, живым. О всей страдальческой жизненной эпопеи брата он Марии не обмолвился ни словом, ни намёком. Но приглашая прийти на день его рождения, посмотрел в её красивые глаза таким умоляющим, горящим самопожертвованием взглядом, что она не смогла отказать.
Вечер был по понятным причинам весёлым, даже шумным, с множеством тостов за здравие хозяина, с танцами и даже плясками, но непродолжительным, ибо все гости понимали, что имениннику необходим отдых. Когда они, попрощавшись, ушли, то оказалось, что в опустевшей гостиной, кроме Анатолия Петровича и Марии, никого больше нет. Вечерело, дневной майский свет, мощно и ярко струящийся с высокого синего-синего неба в подсвеченных снизу кудрявых, лёгких облаках, пусть медленно, но угасал... Темнело и в зале, но они почему-то не включали висящую на плоском проводе лампочку в абажуре, обтянутом тонким синим шёлком. Однако вместе, не сговариваясь, подошли к окну, украшенному воздушной, чисто-белой тюлью с объёмно выдавленной на ней цветочками, такой прозрачной, что через неё было хорошо видно всё, что происходило на улице в сгущающихся синих сумерках...
Невольно они встали так близко друг к другу, что могли отчётливо слышать, как то ли от волнения, то ли от смущения учащённо бились их полные надежд на счастливое будущее молодые, жаркие сердца. Молчал он, молчала и она, хотя их души, пусть ещё не до конца раскрыв всю красоту и подлость человеческой жизни, кричали в крик от ещё не ясного, но светлого предчувствия чего-то хорошего, очень важного для них... С пластинки, поставленной в небольшой старый проигрыватель, Валерий Ободзинский своим проникновенным, чудесным, настоящим золотым голосом советской эстрады проникновенно пел одну из самых своих знаменитых песен “Эти глаза напротив...”
Когда она закончилась и в зале снова воцарилась тишина, в почти полной темноте, растроганный чудесным пением, единственное на что он решился, это, не поворачиваясь к ней лицом, осторожно, чуть вспотевшими от волнения пальцами левой руки взять её правую руку за горячие, тонкие пальцы. Она не освободила их. Будто ждала, что же будет дальше. Но на большее у тридцатиоднолетнего мужчины не хватило уверенности в правоте чувств, нахлынувших, как морская гривастая светло-зелёная волна. От близости с красивой молодой женщиной его романтическая душа, может быть, впервые в жизни сложила на короткое время крылья высокого полёта, но чувств не хватило...
И они снова погрузились в довольно тягостное, какое-то странное молчание. Но при этом оно было непростым: она, понимая, что приглянулась своему непосредст венному начальнику, правда, бывшему женатым, но теперь холостому, свободному, как ветер в чистом поле. Она и сама с первой же минуты, как увидела его, почувствовала себя рядом с ним, словно за железобетонной каменной стеной, — настолько он был целеустремлен, решителен, готов действовать и действовать в свершение конкретных добрых дел, а не вешать, как говорится, лапшу на уши своим подчинённым, как многие иные начальники. Мария невольно ещё раз, но глубже, чем прежде, почувствовала к нему своим проницательным, осторожным девичьим сердцем явную симпатию. Особенно её душу одновременно успокаивало и покоряло то, что он не подавал даже малейшего намёка на близость. Лишь иной раз она ловила на себе его скорей задумчивый, чем влюблённый взгляд. И ей оставалось только гадать, словно на кофейной гуще, что день грядущий ей готовит. Но в том, что этот мужчина не обидит её, она почему-то была безоглядно уверена. А он, глубоко вздохнув, подумал: “А не тороплюсь ли я снова, ведь уже не раз, не два и даже не три судьба жестоко наказывала меня за излишнюю увлечённость женской натурой, пусть и с благородной целью вначале, но, увы, всё равно грустной в конце...”
5
И в своих мучительных сомнениях он был прав. В первый раз женившись накануне своего восемнадцатилетия на такой же юной девушке только по тому, что не мог по отношению к ней поступить подло, но совершенно не любя, он больше десяти лет маялся в супружеской жизни и прожил их через пень-колоду. И, скорей всего, жил бы и теперь. Но, во-первых, в конце концов, вскрылась долго скрываемая от него первой женой ложь... Оказывается, она до их разлуки не была беременной, но чтобы удержать его, в жалостливом письме, посланном на Северный Кавказ, куда он после окончания школы уехал поправлять здоровье, написала ему более чем убедительно именно об этом. Зная его глубоко порядочный характер, она в своём по-женски коварном расчёте не ошиблась. Он, прочитав письмо, из которого явствовало, что скоро он будет отцом, что она одна и не знает, что делать, тотчас отправил отцу телеграмму с большой просьбой выслать скорее денег на обратную дорогу. Но получил неожиданно строгий телеграфный ответ: “Сын, привыкай всё в жизни делать основательно. Если лечишься, то обязательно пройди курс целиком. Будь умницей!”
“Что делать? Что делать?” — вопросы, как молоток по наковальне, били по вискам, с тревогой звучали в беспокойной, уже тогда готовой на ответственные поступки душе... И тут он вспомнил о бабе Тасе! Той самой, которая во время войны, работая старшей медсестрой в госпитале, переоборудованном из санатория, спешно, сразу, как только немцы были изгнаны из Пятигорска, взяла на себя материнские хлопоты над тяжело раненным, можно сказать, искалеченным минным осколком молодым лейтенантом Петром Ивановым. Осколок, разорвав щёку и раздробив скулу, прошёл в каком-то миллиметре от гортани. За время длительного лечения вдова командира полка и будущий отец Анатолия настолько сблизились духовно, что она назвала Петра своим сыном.
Юношеская память весьма кстати подсказала вспомнить о бабе Тасе, и Анатолий побежал на железнодорожный вокзал, там сел в электричку и через два часа приехал по знакомому ещё с детства адресу: “Город Пятигорск, район “Белая ромашка”, Цементный переулок, 6”, — к небольшому домику из самана, с таким же невеликим двором, в углу которого рос здоровенный, раскидистый двухсотлетний орех, несмотря на природную старость продолжавший каждый год щедро плодоносить. Но в дом Анатолий не стал входить, ибо дальше ограды его не пускала большая немецкая овчарка, хотя не раз и не два была свидетелем тёплых чувств к нему со стороны своей хозяйки. Пёс со стоячими большими ушами, с саблеобразным хвостом, строгими глазами, показывая в оскале свои острые, грозные клыки, злобно рычал. Тогда он громко позвал бабу Тасю. Она, заслышав знакомый голос, впопыхах выбежала на крыльцо, отогнала овчарку и, всплеснув руками, радостно воскликнула:
— Здравствуй, дорогой внучек! В дом проходи! Угостишься своим любимым, только что сваренным абрикосовым вареньем!
— Баба Тася, спасибо! Но я очень тороплюсь!
— А что за надобность такая срочная образовалась?
— Мне очень, можно сказать, позарез нужны деньги! Вы не могли бы мне оказать услугу: одолжить сто десять рублей на авиабилет домой, в Якутию. Как только отец со дня на день вышлет, сразу же верну.
— Что, даже чайку не попьёшь?
— К сожалению, в этот раз не попью, боюсь опоздать на вечернюю электричку! Уж не взыщите! — ответил он скороговоркой.
Через минуту-другую бабушка снова появилась на крыльце с деньгами, завернутыми в какие-то тряпочки, платочки, и, торопливо развязав их, отсчитала нужную сумму и стала передавать ему... Он в запале, забыв, что рядом обученная охране собака, резко протянул руку к бабе Тасе, но верный сторож принял это движение за нападение на хозяйку, и в молниеносном прыжке перехватил руку за кисть. Огромными, острыми клыками он прокусил её, и стал с силой мотать из стороны в стороны, пытаясь свалить Анатолия с ног. Слава Богу, баба Тася не растерялась: схватила стоящее у стены нечто вроде кочерги и несколькими ударами отбила внучка от разъярённого пса! Кровь из ран хлестала ручьем, но и тут баба Тася — зря, что ли, в прошлом была военной медсестрой! — не растерялась: быстро, а главное — умело туго перевязала искусанную кисть теми же платочками, в которых хранились деньги, и только потом стала на весь двор охать да причитать:
— Вот подлец какой! Надо же, как искусал дорогого внучка! Сколько раз хотела отправить этого сбесившегося пса на живодёрню, да всё никак не удосуживалась: то болезнь застаревшая тяжело скручивала, то заботы по саду одолевали! Но теперь точно отправлю! А как же я в глаза сыну Петру, твоему отцу, смотреть-то буду! Не уберегла кровинку! От стыда и досады хоть с головой в землю проваливайся!
— Ничего, баба Тася, обойдётся... — нежно гладя по плечу здоровой рукой, попытался успокоить сердобольное сердце старой женщины Анатолий и, быстро попрощавшись, пулей рванул на вокзал, слыша вслед тревожный бабушкин голос: “Как приедешь в Кисловодск, сразу же иди в больницу — надо сделать укол от бешенства!”
— Хорошо, хорошо! — уже на бегу обещал искусанный так сильно, что кровь, насквозь пропитав тряпочки-бинты, широко расходилась багрово-красными кругами по руке, “счастливый” внучек.
Однако в городской авиакассе, конечно же, билетов не оказалось! Тогда он, смущаясь, вложил, как перед дорогой на всякий случай посоветовал отец, в паспорт двадцатипятирублёвую купюру и, дождавшись, когда народ хоть немного рассосётся, подошёл к свободному окошечку и, протянув документ с деньгами молодой, но со строгими, словно стальными глазами, с плотно сомкнутыми накрашенными полными губами кассирше, умоляющим, жалобным голосом попросил:
— Мне, пожалуйста, срочно надо быть дома! Не смогли бы вы продать билет до Ленска через Иркутск. Ну, очень надо!
А сам старался держать перевязанную окровавленными бинтами кисть так, чтобы её видела кассирша. Она быстрым, натренированным движением смахнула двадцатипятирублевую купюру в нижний, заранее открытый ящик стола и нарочито громко произнесла:
— Молодой человек, вам очень повезло! Только что пришла бронь, а мужчина от неё отказался. Она как раз на ваш маршрут!
И быстро выписала авиабилет. А Анатолия уже тошнило, в глазах начинало темнеть. Шатаясь, он вышел на улицу в надежде скорей добраться до санатория, где сможет получить врачебную помощь. Но тут свинцовые тучи, сплошь затянувшие небосклон, как огромные быки, с огромной, непостижимой человеческому разуму силой столкнулись между собой, и тотчас с треском, до самой земли разрывая небосклон, ослепляя яркой огневой вспышкой, прокатилась молния. За ней глухо несколько раз ухнул ночным филином раскатистый гром, словно и вправду по небесам на своей телеге стремительно проехал Илья-пророк, и на землю хлынул, как из ведра, самый настоящий ливень. В одну секунду он промочил до нитки одежду. От охватившего озноба зубы мелко-мелко застучали. И вдруг ему стало так жалко себя, что Анатолий чуть не расплакался. Но именно эта минутная слабость словно враз утроила его силы, и он сумел-таки, оставляя на паркетном, до блеска начищенном полу водяные полосы, добраться до врачебного кабинета и последнее, что ему тогда запомнилось, — это испуганное лицо женщины в белом...
Очнулся он под утро на койке в больничной палате, где и пролежал почти до конца санаторной путёвки, с таким трудом выбитой отцом у строгого председателя профсоюза совхоза. Перед самой выпиской, в последний раз осмотрев довольно быстро заживающую рану, лечащий врач, пожилой мужчина, седовласый, с лицом, испещрённым, как поле бороздами, глубокими морщинами, хотя вроде бы и остался доволен, но все же предупреждающе, с грустными глазами сказал:
— Молодой человек, думаю, дней так через пять-шесть травмированная кисть заживёт, но, как оказалось, бешеная овчарка, прокусив её насквозь, серьёзно задела сухожилие. Поэтому вам надо об этом не забывать, как бы вам жизнь ни казалась прекрасной, почаще навещать хирурга...
— А конкретно, чем может обернуться моя забывчивость? — беспечно спросил Анатолий, торопливо взглянув на часы, поскольку надо было срочно выезжать в аэропорт города Минеральные воды.
— Тем, что со временем ваш средний палец будет всё меньше и меньше разгибаться, — хоть ломай! — и, в конце концов, останется словно зажатым крепко в кулак. Поверьте мне, это так неудобно!.. Об эстетической стороне я уж и не говорю! И не улыбайтесь беспечно!
— Извините! Я вас понял! Благодарю за помощь, за добрый совет, но мне действительно необходимо собираться в дорогу!
На обратном пути, летя из Иркутска, самолёт из-за обложных дождей, напрочь расквасивших земляное полотно Ленского аэродрома, совершил вынужденную посадку в городе Олекме, получившем название от стремительной, студёной, многоводной таёжной реки, впадавшей в Лену. Ждать, как говорится, у моря погоды Анатолий не стал, а сразу из аэропорта направился на пристань в надежде, что ему повезёт с пассажирским пароходом. И действительно, у диспетчера узнал, что пароход отплывает вечером в сторону Усть-Кута. Просмотрев прейскурант, понял, что денег у него осталось только на палубный билет. Тотчас приобрёл его, впервые пожалев о заказанных в ателье на курорте брюках, которые он так и не забрал по причине вынужденного, ну, никак непредвиденного лежания в больнице, а значит, деньги, заплаченные за пошив брюк, которые ой как пригодились бы сейчас, просто оказались выброшенными на ветер! Но, как говорится, нет худа без добра: пароход делал остановку в родном посёлке, тем самым дорога сокращалась на немалых сто пятьдесят километров. А то, что придётся почти двое суток голодать, ночью спать на голой железной палубе, подложив под голову полено и укрываясь свежим, прохладным августовским туманом, Анатолия не пугало — настолько он был заряжен духовно на скорейший приезд к юной подруге, из-за него попавшей в интересное положение!..
Не долечившись, с покусанной кистью, без гроша в кармане он возвратился в родной посёлок. Но своей якобы беременной подруги, к глубокому огорчению, там не нашёл. Она, оказывается, смогла успешно поступить в одно из республиканских училищ, готовящих часовых дел мастеров, и находилась на сельхозработах где-то в улусе под Якутском. Чтобы съездить за ней, требовались деньги на билеты, и наш дорогой, так сказать, рыцарь без страха и упрека стал работать днём в совхозе, а с вечера до поздней ночи заниматься так называемым калымом... Складывал соседу-татарину, живущему в браке с якуткой, в штабель для просушки тёс, терпко пахнувший смолой и опилками, переносил в сарай для зимнего хранения свежее, только что привезённое с покоса душистое, словно настоянное на горячем воздухе и цветущей мяте, сено. Но чаще всего по вечерам пожилым вдовам колол лиственничные толстенные чурки на поленья и складывал их вдоль забора в поленницу.
Нанимаясь на ту или другую работу, насчёт оплаты не торговался, брал денег столько, сколько давали — кто по совести, а кто и по корысти. В общем, делал всё возможное для того, чтобы как можно скорей заработать денег на дорогу для двоих и, наконец, улететь за якобы беременной подругой. И долго бы ещё зарабатывал со своей изуродованной рукой, если бы отец, заподозрив в поведении сына что-то неладное, однажды не позвал его прогуляться на берег величественной Лены, степенно и вольно несущей свои воды в Ледовитый океан. И там, в окружении красавицы-природы, словно в огромном Храме Божьем, где солгать — совершить страшный грех, завёл разговор... Начал издалека, спросив:
— Анатолий, на месте дуэли моего любимого поэта был?
— Конечно! И не только там!.. Но где бы ни был, везде представлял себя на месте Лермонтова, то напряжённо склоненного над столом и пишущего в крытом соломой домике, где он снимал комнату и при свете легко потрескивающих, ярко горящих лучин работал над своим великим романом “Герой нашего времени”. Откуда и поехал, как пишут его биографы, с лёгкой душой на дуэль. При этом я даже слышал то скользящее поскрипывание гусиного, остро заточенного пера, то музицирование и шум весёлых танцев в уютной гостиной, в которой собирались молодые дамы и кавалеры. Там Мартынов, пришедший в негодование от шутки своего боевого товарища, вызвал его на дуэль. То видел поэта у подножия Машука на небольшой каменной площадке — на месте поединка, где в знак примирения Лермонтов выстрелил в воздух с надеждой, что то же самое сделает и его боевой товарищ. Но тот, хорошо прицелившись, выстрелил в великого поэта! Словно в ответ на это предательство небеса выразили своё негодование, ибо едва гениальный поэт, смертельно раненный в живот, упал, они разверзлись проливным дождём с оглушительными громами и огненными молниями! Это всё настолько потрясло меня самого, что по дороге к бабе Тасе я на одном дыхании написал стихотворение:
— Значит, — тепло спросил отец, — всё-таки стихи продолжаешь писать? Как художественную лепку, безоглядно не бросил?
— Не бросил... Пишу, но только тогда, когда не могу не писать!
— И это правильно! Каждый человек, в первую очередь, должен построить духовный храм в душе своей. Вот ты его, как по кирпичику, стихотворение за стихотворением, и возводи упрямо. А когда увенчаешь маковку крестом в виде хорошего стиха, тогда и молись своему Храму поэзии, веруй в него, и, какие бы преграды к счастью судьба ни выстраивала на твоём жизненном пути, ты их сможешь преодолеть. Я родился без таких талантов, как ты, ни стихи писать, ни ваять, увы, мне, природой не было дано! Но я всю жизнь строю свой храм из пламенной любви к её величеству женщине, к людям, ко всему живому, ежедневно, нет, ежечасно строю и счастлив, что живу на этом свете, какой бы порой жестокой стороной мир ко мне ни оборачивался!
На некоторое время отец то ли с грустью, то ли ещё крепче собираясь с мыслями, замолчал, смотря проникновенно в глаза сыну, словно хотел понять, дошли ли его наставнические слова до молодого сердца. Потом вдруг резко переменил тему разговора:
— Анатолий, у тебя всё хорошо?!
— Конечно же! Ну как я, сам подумай, могу жаловаться хоть на что-то, когда у меня такой прекрасный, умный отец!
— А тогда что такой бледный, осунувшийся? Словно вовсе и не на Кавказ летал на лечение, а на хлебе да воде месяц сидел. Давай, говори начистоту, ведь всё равно узнаю... Ведь мне баба Тася написала, на какие деньги ты вернулся с курорта, как за них пострадал от клыков пса. Ты своим внезапным возвращением напрочь перечеркнул все наши с тобой планы в отношении будущего! Хоть помнишь, о чём мы договаривались?
— О том, что после лечения я должен был остаться в Пятигорске, помогать бабе Тасе и готовиться к поступлению в институт!
— А почему именно так, а не иначе?!
— Потому что по предписанию врачей мне требуется лечение радоновыми водами, не менее двух раз в год! Но ничего — буду отсюда летать в Пятигорск на свои, заработанные в твоём совхозе деньги. Кисть практически зажила, пальцы двигаются — что еще надо для труда? Физическая сила? Так она с возрастом только прибывает!
— Ах, сын дорогой, как ты, вроде башковитый, не поймёшь, что без духовной силы физическая — жалкий пшик, не больше!
Поделиться книгой: