Идеал воспитания дворянства в Европе. XVII–XIX века

Не будет преувеличением утверждать, что католическое дворянство стало заложником политического союза Габсбургов с Обществом Иисуса. Получив монополию в сфере образования, иезуиты покрыли владения Австрийского дома сетью своих школ, где и в начале XVIII века основной упор делался на изучение латыни и латинской риторики по Цицерону, философии по Аристотелю, догматики по Фоме Аквинскому. Грете Клингенштайн в книге о социальном возвышении моравского рода Кауницев одной из первых показала, что дворянство в первой половине XVIII века, дабы укрепить свои претензии на ведущие позиции в обществе, гибко приспосабливалось к возраставшим требованиям, в числе которых – обладание разносторонними знаниями по физике, математике, финансам, географии, фортификации, получить которые можно было только в передовых протестантских университетах. Отец будущего государственного канцлера Венцеля Антона Кауница (1711–1794), чтобы подготовить сына к государевой службе, отправил его в протестантские университеты Лейпцига и Лейдена[788]. К сходным выводам пришел Х. Энгельбрехт, отмечавший, что большинство советников Марии Терезии (1740–1780) были иностранцами, посещавшими иностранные университеты, или австрийскими подданными, обучавшимися за границей[789].

Во владениях Австрийского дома остро ощущалась потребность в такой элитарной школе, где религиозно-нравственное воспитание в духе верности католицизму сочеталось бы с передачей разносторонних (пусть и неглубоких) познаний в естественных науках, праве, иностранных языках и скреплялось прочной связью с двором, династией, государством, которым дворянским юношам во взрослой жизни предстояло служить. Терезианум открыл возможность, не выезжая за границу, получать разносторонние знания и обретать манеры придворного. В грамоте 1751 года об основании Батасекского стипендиального фонда[790] о причинах создания Терезианума так и говорилось: «[…] чтобы к знанию и применению тех наук, за которыми ныне едут в чужие земли, неся немалые расходы и претерпевая великие трудности, [дворянские юноши] имели возможность приобщиться в центре наших королевств и провинций без обременительных затрат и неудобств»[791].

Страницы институциональной истории

Это учебное заведение было основано в 1746 году иезуитами при активной организационной и финансовой поддержке венского двора и в момент создания в честь императрицы Марии Терезии получило имя Терезианский дворянский коллегиум Общества Иисуса (Collegium Nobilium Theresianum Societati Jesu). Государыня не только передала школе летнюю резиденцию своего отца Фаворита[792], но и взяла на себя немалые расходы по содержанию коллегиума. Поэтому название «Терезианский» говорило об исключительном статусе школы и о праве монархини вмешиваться в его работу, в том числе корректировать учебные планы.

Первые годы венский двор и Общество Иисуса, образно говоря, мерились силами в борьбе за верховенство – право определять содержание учебного процесса. Компромиссный характер этого альянса символизировала фигура куратора коллегиума – доверенного лица императрицы и друга иезуитов оберст-гофмейстера графа Иоганна Йозефа Кевенхюллера-Метча (1707–1776). В 1755 году равновесие было нарушено императрицей, отделившей «свою собственную» рыцарскую академию от иезуитского коллегиума. Несколько лет два Терезианума существовали друг подле друга, и это оказалось хорошим уроком для обеих сторон. Иезуиты лишились мощной административной поддержки, а венский двор не сумел создать для своего детища ни эффективного механизма управления, ни широкой рекламы (родители путались в похожих названиях двух школ), ни более привлекательных финансовых условий. В результате к концу 1750‐х годов императрица закрыла академию и вернула всех учеников в коллегиум под патронатом иезуитов.

В начале 1760‐х годов орден мобилизовал свои лучшие кадры для выработки учебного плана, максимально удовлетворявшего требованиям двора и запросам дворянства. Даже роспуск Общества Иисуса в 1773 году и приход в коллегиум, переименованный в Терезианскую академию, главных конкурентов иезуитов – ордена пиаристов[793] мало что изменили в целях, задачах, учебных приоритетах, социальном происхождении воспитанников и кадровом составе педагогов[794]. Неизвестно, как бы эволюционировала эта модель рыцарской академии в XIX веке, если бы в 1784 году в рамках давно задуманной Иосифом II коренной реформы образования Терезианум не был закрыт. Впрочем, как выяснилось, лишь на время. В 1797 году академия открылась вновь уже как государственная школа. После революции 1848 года она утеряла сословный характер. В настоящее время ее наследниками являются одноименный элитарный венский лицей и отчасти Дипломатическая академия[795], ведущая начало от основанной в 1754 году Академии восточных языков (Orientalische Akademie) и также расположенная в дворцовом комплексе Фаворита.

Количественное измерение образовательного идеала

Трудности изучения истории Терезианума связаны с тем, что в ХХ веке погибли ценнейшие коллекции источников: архивы как самой академии, так и Чешско-Австрийской придворной канцелярии и Государственного совета. Сегодня в нашем распоряжении нет даже такого источника, как матрикулярные книги[796]. Потери частично восполняют фонды Венгерской придворной канцелярии (после распада Австро-Венгрии переданные властями Первой республики венгерскому правительству). Историки могли бы более активно использовать изданный в начале ХХ века Альбом Терезианской академии, где приведены имена всех воспитанников по 1913 год включительно с указанием периода обучения, а также, где известно, годов жизни и кратких биографических данных[797]. Помимо этого, из случайно сохранившихся немногочисленных буклетов с перечислением всех воспитанников за тот или иной учебный год (такие рассылали родителям) можно узнать, кто в каком классе учился и как определял свою «национальную» принадлежность – «мантуанец», «тиролец», «мораванин» или «трансильванец»[798]. Количественный анализ корпуса воспитанников помогает прояснить тот образовательный идеал, который реализовывал коллегиум.

Согласно Альбому, в период с 1746 по 1784 год из стен Терезианума вышли 1128 дворянских юношей. Поступив в академию, они попадали в подлинный «плавильный котел» элит, ибо там обучались выходцы не только из владений Австрийского дома, но и Священной Римской империи, Речи Посполитой, итальянских княжеств. Например, в 1755 году во всех классах на всех уровнях обучались: 51 выходец из австрийских земель (38 % воспитанников), 25 – из Чехии, Моравии, Силезии (18 %), 24 – из Венгрии (18 %), 16 – из Священной Римской империи (12 %), семеро – из Италии (5 %), трое – из Трансильвании (2 %), девятерых можно отнести к «прочим» (7 %). В 1770 году выходцев из Австрийских земель стало еще больше – 66 (46 %), как, впрочем, и из Венгрии – 20 (14 %), Италии – 18 (13 %) и Трансильвании – шестеро (4 %). Заметно меньше оказалось представителей Чехии, Моравии и Силезии – 17 (12 %) и Священной Римской империи – пятеро (3 %). Доля «прочих» существенно не изменилась: 12 человек (8 % воспитанников).

Об элитарности учебного заведения лучше всего свидетельствуют титулы воспитанников. В их числе с 1746 по 1784 год было восемь князей (0,7 % воспитанников), 588 графов и маркизов (52,3 %), 310 баронов и виконтов (27,4 %) и 222 нетитулованных дворянина (19,6 %). Упомянутые выше буклеты позволяют дифференцировать картину по годам. В 1755 году в коллегиуме обучалось три князя (2,2 % воспитанников), 76 графов и маркизов (57,2 %), 35 баронов (26,3 %), 19 дворян (14,3 %). В 1770 году в Терезиануме находился всего один князь (0,7 %), 82 графа и маркиза (56,6 %), 34 барона и виконта (23,4 %), 28 дворянских юношей (19,3 %). Наряду с титулами пропуском в коллегиум/академию служило личное расположение императрицы. В ряду первых в Терезианум были зачислены сыновья оберст-гофмейстера графа Иоганна Йозефа Кевенхюллера, ее лейб-медика барона Герарда ван Свитена (1700–1772) и кабинет-секретаря Игнаца Коха (ок. 1697–1763).

За почти 40 лет существования учебного заведения пятая часть воспитанников были простыми дворянами, хотя в отдельные годы их доля не превышала 5–6 %. Надежды, возлагавшиеся ими на приобщение к образовательному идеалу Терезианума, были особо велики: не только усвоение полезных знаний, но и приобретение новых патронов и, как следствие, повышение социальной мобильности. Секретарь Венгерской королевской канцелярии и одновременно личный секретарь канцлера Лайоша Баттяни – дворянин Бернат Кончек писал своему начальнику: «На прошлом заседании совета решили представить ее величеству прошения о зачислении в Терезианский фонд от графов Кеглевича и Стараи и господ Фаи и Добаи […] вот и я в своем верноподданном письме смиренно прошу со всей отцовской заботой, чтобы ваша светлость не забыла о ходатайстве за моего сына»[799].

Осмысляя этнонациональное разнообразие…

Схожие пропорции наблюдаются и в случае отдельных «наций». Как и в средневековых университетах, под национальной принадлежностью в учебных заведениях XVIII века понимали подданство. Поэтому, например, «венграми» были все выходцы из Венгерского королевства, будь то аристократы, в чьих жилах текла славянская (словацкая, хорватская, сербская) кровь, или мелкие дворяне, предки которых были немецкими бюргерами. На латыни эта полиэтничная протонациональная общность именовалась Hungari. Т. М. Исламов когда-то предлагал различать «венгров» (мадьяр) и «венгерцев» (выходцев из Венгрии)[800]. Если взять за основу список Геммель-Флишбаха, проанализировать фамилии и реконструировать биографические данные, можно с некоторой долей осторожности утверждать: с 1746 по 1784 год в Терезиануме обучалось около 190 «венгерцев»[801]. Доля графов в их рядах составляла 54 %, баронов – 25 % и нетитулованных дворян – 21 %. На одном полюсе стояли первые семьи королевства (Эстерхази, Баттяни) и новая аристократия, возвысившаяся при Марии Терезии (Орци, Фекете, Шплени, Хадики), на другом – древние, обедневшие дворянские роды (Недецки, Няри, Фаи) и сыновья чиновников центральных ведомств, чьи отцы были иноземцами на венгерской службе и получили за это венгерское дворянство (Херляйн, Гольд).

Общим местом в историографии является утверждение, что Терезианум был питомником лояльных династии кадров. Оно справедливо с одной оговоркой: туда попадали сыновья отцов, уже доказавших свою преданность правящей династии. Примечательно, что в 1755 году особым декретом императрицы в некоторые католические дворянские школы было дозволено принимать сыновей протестантов. Ученые видели в этом и форму мягкой рекатолизации, и желание за счет такого увеличения числа платных воспитанников поправить финансовое положение учебных заведений, имевших колоссальные долги перед казной[802]. Однако в Терезианум не было зачислено ни одного дворянина-протестанта из Трансильвании: все воспитанники из этого региона были католиками или потомками вернувшихся в лоно католицизма протестантов. Желание воспитать единую элиту сложносоставной Австрийской монархии встречало благоприятный отклик. Особой известностью пользуется трактат профессора Зоненфельса О любви к отечеству[803], торжественно представленный на публичном экзамене по политико-камеральным наукам 15 августа 1771 года молодым венгерским графом Анталом Аппони (1751–1815)(кстати, будущим основателем богатой библиотеки). Менее известны строки из стихотворения упомянутого выше Й. Ретцера (1754–1824): «Быть подданным такого государя, как Иосиф, / Вот счастье, которое выше свободы»[804].

Образовательный идеал

Итак, Терезианский коллегиум типологически восходил к рыцарским академиям Германии и Франции XVII века[805], но, будучи создан много позже, когда эта форма учебного заведения в Западной Европе постепенно превращалась в анахронизм, позаимствовал многие содержательные компоненты учебных планов у современных университетов. Модель привилегированной школы второй половины XVIII века, призванная удовлетворить потребности и запросы элит в Австрийской монархии, появилась в результате соперничества иезуитов и венского двора, имевших разные, часто противоположные представления о целях и задачах дворянского образования.

Образовательный идеал, разработанный и опробованный в Терезиануме, включал в себя учебную, воспитательную и социальную компоненту. Иными словами, руководство коллегиума (сначала иезуиты, после 1773 года – пиаристы) и покровительствовавший школе венский двор в диалоге и спорах искали ответы на вопросы: чему, зачем и кого обучать в стенах привилегированной школы.

Учебная компонента понималась в Обществе Иисуса[806] как передача знаний в точном следовании учебному плану «Ratio atque institutio studiorum societatis Jesu» (1599). Его главной целью было религиозно-нравственное воспитание католического юношества. В ходе трехгодичного обучения в классе грамматики и годичного пребывания в классе синтаксиса воспитанники учились в совершенстве говорить и писать на латыни, упражнялись в переводах. Два года в цикле humaniora (классы поэзии и риторики) ученики сочиняли изящные латинские письма, слагали стихи по лучшим античным образцам. «Ratio studiorum» дополнялось разработанным в 1735 году специально для Австрийской провинции методическим руководством, известным как «Typus» (1735). В нем давались детальное описание учебного процесса и рекомендации для преподавателей[807]. Воспитанники учились в совершенстве говорить и писать на латыни, упражнялись в переводах, сочиняли изящные латинские письма, слагали стихи по античным образцам. На все вместе взятые «вспомогательные» дисциплины – арифметику, историю, географию – отводилось ничтожно мало времени. В коллегиумах, позволявших себе философскую ступень, слушателям читали логику, физику и метафизику; юриспруденция преподавалась далеко не везде и обычно в объеме канонического права. Дворянские упражнения (верховая езда, танцы, фехтование) считались «светскими забавами».

Мария Терезия и ее ближайшее окружение, напротив, придавали особое значение насыщению учебной компоненты дисциплинами, которым не нашлось места в Ratio studiorum, – отраслям права, естественным, политико-камеральным и военно-инженерным наукам, широкому использованию в обучении немецкого языка, овладению иностранными языками[808]. В результате сотрудничества-соперничества двора и иезуитов родилась модель, к которой не применимо ни одно из обвинений, традиционно выдвигавшихся оппонентами Общества Иисуса.

Если в подавляющем большинстве иезуитских гимназий преподавание доверялось молодым, малоопытным членам ордена, которые к тому же редко подолгу задерживались на одном месте, то в коллегиуме трудились лучшие педагогические силы иезуитов и авторитетные приглашенные профессора. Хотя орден постоянно упрекали в нежелании выходить за рамки, предписанные Ratio studiorum, именно Терезианум стал учебным заведением, где, согласно учебному плану 1764 года, набор дисциплин по разнообразию и глубине изучения мог сравниться с университетами.

По настоянию двора учебная компонента образовательного идеала пополнилась предметами, необходимыми для поступления на государственную службу. Воспитанникам старших классов преподавались философия, метафизика, история Священной Римской империи, всеобщая история, математика, теоретическая и экспериментальная физика, ботаника и агрикультура, немецкий язык и риторика, изящные искусства, рисунок, гражданская и военная архитектура, нумизматика. Все большее внимание уделялось изучению живых языков, прежде всего французского и итальянского, а также тех, на которых говорили народы монархии, – чешского и венгерского[809]. В ученической речи «О точном использовании латинского и немецкого языка» австриец барон Иоганн Зала укорял соотечественников: «Я не раз, но многократно обращал внимание на господствующее заблуждение многих немцев, которые строго и в точности исполняли все обязанности по отношению к своему Отечеству и все-таки не отдавали должного родному языку». И заключал: «Я полагаю, что изучение латыни – дело величайшей важности, но при условии, что вы всегда направляете свои самые благородные усилия на родную речь»[810]. Немецкий язык уверенно вытеснял латынь, что способствовало интеграции Вены в культурное пространство Германии.

Начиная с 1766 года были дополнительно введены такие предметы, как двойная бухгалтерия, минералогия, основы горного дела, химия и – самое главное – политико-камеральные науки. Этот курс задумывался и в кратчайшие сроки создавался для преподавания во всесословных университетах монархии: сначала в Вене, потом – по мере подготовки достаточного числа профессоров – в университетах отдельных земель и королевств. Данный учебный предмет представлял собой нехитрую компиляцию из работ Иоганна Генриха Готтлиба Юсти (1720–1771)[811], Георга Генриха Цинке (1662–1729)[812], французских физиократов и пр., составленную Йозефом Зонненфельсом (1732–1817), который впоследствии заслужит славу одного из экспонентов австрийского Просвещения[813]. Главным адресатом курса были разночинцы и служилые дворяне, которым предстояло усвоить цели и задачи реформаторской повестки австрийского абсолютизма и подготовиться к служению общему благу.

Пожалуй, именно преподавание естественного права, а с 1766 года – и политико-камеральных наук отражало степень вмешательства двора в учебный процесс и заинтересованности в его конечном результате. В свое время Г. Клингенштайн отмечала, что специфика австрийской реформы образования заключалась в несравнимо более высокой, чем в германских университетах, доле регламентирующего вмешательства государства (которое диктовало учебные планы, вторгалось в организационные вопросы или произвольно перераспределяло финансы)[814]. В полной мере это утверждение справедливо и для привилегированных дворянских школ. Постоянный контроль и ненавязчивое вмешательство самой императрицы позволяли корректировать образовательный идеал иезуитов в нужном двору направлении. Распространение на Терезианум некоторых практик, введенных в реформированных университетах, привлечение к преподаванию светских профессоров, одновременно преподававших на юридическом факультете, говорили о желании создать единую «вертикаль» имперской бюрократии, где подчиненные и их будущие начальники мыслили бы в единой системе координат[815].

Воспитательная компонента образовательного идеала включала в себя в первую очередь воспитание дворянских юношей добрыми католиками. И в этом отношении Общество Иисуса и двор были едины. Однако для последнего не менее важным было обучение юношей столь не любимым иезуитами дворянским упражнениям или ранняя социализация при дворе. Символично, что спустя всего три месяца после начала занятий, 6 января 1747 года, в Шёнбрунне была дана первая аудиенция для юных кавалеров. Каждый из присутствовавших на ней 25 воспитанников (список опубликован в газете Wienerisches Diarium) был допущен к целованию руки[816], что было не столько галантным жестом, сколько символическим актом, скреплявшим узами вассальной верности молодых дворян и государыню. Близость ко двору оттеняла привилегированный статус Терезианума. Мария Терезия, Франц Лотаринский, эрцгерцог Иосиф, его братья и сестры регулярно посещали академию, а молодые люди время от времени приглашались на специальные аудиенции в Хофбург, Шёнбрунн, Аугартен. Исключительное место в ряду этих встреч занимали торжественные публичные экзамены знатнейших воспитанников академии, где присутствовала – лично или через одного из своих официальных представителей – императрица, а также первые лица государства. Как писала газета Wienerisches Diarium, там собиралась как благородная, так и ученая публика[817]. В ходе детально инсценированного экзамена молодые люди не только давали ответы на заранее подготовленные (или спонтанные) вопросы, но и преподносили государыне книги своих учителей, сопровождая акт дарения краткой речью[818]. Рабочими языками были латынь или немецкий, в случае высокородных иностранцев также, в качестве исключения, французский или итальянский. На несколько часов аристократы и профессора символически менялись ролями, что наглядно свидетельствовало о том, какое место отныне ученость занимала в образовательном идеале благородного сословия[819].

Однако Терезианум не только передавал сумму знаний и прививал признаки сословной исключительности, но и воспитывал просвещенного индивида, способного и за стенами alma mater добывать знания, осмыслять прочитанное, стремиться к расширению кругозора. Для этого руководство коллегиума содержало штат высококвалифицированных профессоров и постоянно совершенствовало учебные планы. В коллегиуме была первоклассная библиотека, основу которой составило книжное собрание покойного лейб-медика императора Карла VI (1711–1740) – Пия Николая Гарелли (1675–1739). Минералогию и нумизматику юноши изучали по собраниям минералогического и нумизматического кабинетов. На территории дворцового комплекса Фаворита был разбит учебный ботанический сад[820]. Особую известность приобрел физико-математический музей, оснащенный всевозможными приборами, где силами воспитанников для публики регулярно устраивались демонстрации опытов. Популярностью пользовались эксперименты по извлечению электричества[821]. Воспитанники играли в любительских спектаклях, и в числе зрителей нередко были младшие эрцгерцоги и эрцгерцогини. Учебный процесс был непрерывен и разнообразен по форме, имея целью и следствием социализацию дворянского юноши.

Молодых людей побуждали путешествовать по стране с целью знакомства с населяющими ее народами, их обычаями, с природными ресурсами и богатствами недр. Венгерский барон Янош Непомук Меднянски (1747–1833) при поступлении на службу сообщал, что по окончании Терезианума за свой счет совершил длительную поездку «по комитатам обширного Венгерского королевства и Славонии, а также через все Трансильванское княжество, Банат и вновь присоединенные области Польши», чтобы «с помощью новых, полученных в дороге достоверных знаний […] стать способнее и пригоднее для государевой службы»[822]. Выпускник коллегиума барон Иоганн Митровский (1757–1799) прославился как страстный путешественник, автор трудов по минералогии, один из которых посвящен описанию окрестностей Везувия[823].

Отцы-иезуиты (и впоследствии пиаристы) прививали дворянам уважение к кабинетной науке, книжной учености, искусствам. Не случайно из стен Терезианума вышло много страстных библиофилов и меломанов, коллекционеров и меценатов. Антон Добльхоф (1731–1812) занимал пост президента Академии изящных искусств, граф Иоганн Коронини-Кронберг возглавлял Сельскохозяйственное общество в родной Гориции, Иоганн Лайхардинг (1754–1797) получил кафедру профессора биологии в Инсбруке. Граф Ференц Сечени (1754–1832) прославился как основатель Венгерского национального музея и Венгерской национальной библиотеки. Страсть к собирательству книг разделяли трансильванский епископ граф Игнац Баттяни (1741–1798), венгерский граф Янош Чаки (1741–1810) – владелец поместья с говорящим названием Sans souci[824], австрийский граф Проспер Зинцендорф (1751–1822). Их младший современник князь Миклош Эстерхази (1765–1832) снискал известность как ценитель прекрасного, меценат и покровитель Йозефа Гайдна. Многие пробовали свое перо в изящной словесности – граф Леопольд Клари (1736–1800), граф Каспар Кюнигль (1745–1814), упомянутый выше Йозеф Ретцер, получивший известность как талантливый поэт.

Законченность образовательному идеалу придает его социальная компонента, суть которой была в поощрении лояльности в подданных и прежде всего в элитах монархии. Именно поэтому преимущественным правом при зачислении в коллегиум/академию пользовались дети заслуженных перед династией и двором родителей, сыновья губернаторов провинций, глав центральных и местных ведомств, боевых генералов, но также скромных, своей безупречной работой заслуживших протекцию высокого начальства чиновников среднего звена. Эта практика обеспечивала стабильность, преемственность и предсказуемость процессам формирования и воспроизведения придворного общества, управленческой (в меньшей степени дипломатической или военной) элиты.

Было бы ошибкой идеализировать образовательный стандарт, предлагавшийся в Терезиануме, или оценивать его по меркам современных ему (прежде всего германских протестантских) университетов[825]. Учебный план сознательно не перегружался лишней информацией, но сбалансированно знакомил воспитанников с началами различных наук. Как позднее выскажется российский министр народного просвещения граф Алексей Кириллович Разумовский (1748–1822), талантам надлежит открыть дорогу в университеты, «где науки преподаются во всей обширности»[826]. Терезианум же соединял врожденное благородство с грамотно дозированным ученым превосходством.

1784 год: смена парадигмы

Вступление на престол Иосифа II (1780–1790) в 1780 году означало формальный разрыв со многими практиками предшествующей эпохи. В то же время правы и те, кто указывает на элементы преемственности. Неустанной заботой императрицы была оптимизация затрат на нужды образования. Так, слияние[827] Терезианума с Савойской академией было продиктовано не чем иным, как стремлением путем организационного укрупнения обеспечить бережное расходование имевшихся в наличии средств. Линия на рачительное инвестирование в образование при Иосифе сохранилась, но испытала воздействие неприязненного отношения – самого императора и его ближайшего окружения – к закрытым привилегированным школам. Иосифа тяготили обязательные аудиенции дворянских воспитанников с неизменным целованием руки и выслушиванием заученных речей. С гораздо большим удовольствием он еще в бытность свою эрцгерцогом посещал вместе с отцом физические опыты в музее Терезианума или экзамены по турецкому в Академии восточных языков[828]. Под предлогом траура по императрице Иосиф II в 1781 году поспешил отменить аудиенции для воспитанников венских закрытых школ. На следующий год он повелел юношам в стенах академии носить одежду, купленную родителями, а для появления на публике обзавестись скромным черным сюртуком[829].

Йозефинистский образовательный идеал заключался в создании национальной школьной системы, где на всем пространстве Австрийской монархии действовали бы единые правила зачисления в учебные заведения и равные условия для школьников с одинаковой успеваемостью из разных земель. Его воплощение в жизнь потребовало жесткой экономии и отказа от закрытых привилегированных школ, нарушавших эгалитарные принципы новой образовательной модели. Единомышленниками императора выступали президент Учебной комиссии Готфрид ван Свитен (1733–1803)[830], в прошлом сам питомец венского Терезианума, и куратор академии барон Эммануэль Штильфрид (1725–1794). Первый находился под влиянием филантропических педагогических идей Жан-Жака Руссо (1712–1778), Иоганна Бернхарда Базедова (1704–1790) и Иоганна Генриха Песталоцци (1746–1827), считая, что ребенка необходимо вырвать из гнетущей среды закрытых школ и вернуть в семью, к любящим и заботливым родителям, которым предстояло наилучшим образом организовать его (не обязательно исключительно домашнее) образование[831]. Второй показал себя умелым организатором и грамотным хозяйственным руководителем еще в бытность директором объединенного Ольмюцко-Брюннского конвикта, где с успехом ввел меры жесткой экономии[832].

В канун 1784/85 учебного года, 1 августа, был опубликован декрет, в котором, в частности, говорилось: «В общественных воспитательных домах, где совместно проживает столь большое число юношества различных дарований, настроений и склонностей, нет никакой возможности обращать внимание на способности или слабости, на особенности темперамента отдельных [воспитанников], и со всеми обращаются по единообразному плану». Отныне родителям предлагалось «иметь детей перед глазами и самим определять их образование». В этом властям виделось то преимущество, что «дворянское юношество станет изучать науки в открытых университетах и лицеях, где сможет выделиться на фоне прочих сословий не иначе, как отличной успеваемостью»[833]. Во исполнение декрета все специализированные дворянские академии и конвикты были закрыты, их воспитанники по желанию родителей переведены во всесословные гимназии или университеты. Принадлежавшие венскому Терезиануму обширная библиотека, дорогостоящее оборудование для проведения физических опытов, коллекции минералов, гербарии и пр. были переданы другим учебным заведениям, а здание отошло к Инженерной академии.

По замыслу императора, каждый юноша, достигший соответствующего возраста, имел право учиться в любом учебном заведении монархии Габсбургов по своему выбору, если его успеваемость и прилежание, подтвержденные официальным аттестатом, соответствовали требованиям выбранного им учебного заведения. Основанием получения стипендии единственно мог служить аттестат с отметками за успеваемость и прилежание. Стройная и логичная система, предвосхитившая направление развития народного просвещения, не была введена в полном объеме из‐за непродуманности и поспешности реформы и неготовности чиновников и педагогов реализовать задуманное. Закрытие десятков школ, сложновыполнимые бюрократические формальности с выплатами стипендий (их называли «ручными», потому что они выплачивались строго в руки), растерянность родителей, с трудом ориентировавшихся в новых правилах, – все это привело к сокращению числа учащихся, увольнениям преподавателей, перебоям с финансированием. И, что немаловажно, элиты монархии потеряли пользовавшиеся доброй репутацией школы, где их дети заводили дружбу, делали первые самостоятельные шаги при дворе, совершенствовались в началах наук.

Именно поэтому осенью 1797 года началась вторая жизнь венского Терезианума, и, как прежде, родители прилагали все усилия, чтобы их сын был зачислен в прославленную школу. Венгерский граф Йожеф Фештетич, племянник (к тому времени покойного) барона Штильфрида, не успевший поступить в Терезианум по причине его закрытия, писал матери: «Я не смог добиться поступления детей в Терезианский коллегиум, ибо все стипендиальные места уже заняты, но император обещал мне первую же вакансию. Тем не менее, поскольку не в моих интересах мириться с тем сомнительным образованием, которое они получают в настоящее время, я нашел еще один способ достигнуть цели, о нем я буду иметь честь сообщить Вам подробнее по приезде»[834].

* * *

По итогам первых четырех десятилетий своего существования венский Терезианум успешно воплотил в жизнь образовательный идеал эпохи Марии Терезии: сведущий в науках придворный или высокопоставленный государственный чиновник. Что касается реализации этого идеала на практике, то здесь оценить степень успешности сложнее. Ведь 1128 выпускников Терезианской академии рассматриваемого периода представляли собой довольно пеструю группу. Полный курс обучения в коллегиуме/академии был рассчитан на 10 лет (три года начальной школы, затем классы риторики и поэзии, два года философии и для желающих три года юриспруденции). Однако мало кто проходил все ступени обучения в стенах коллегиума/академии. Длительность пребывания определялась рядом обстоятельств: предпочтения родителей, финансовые возможности семьи, наличие дополнительного финансирования. Поэтому чаще в Терезианум попадали на два-три года, в старшем возрасте, чтобы с максимальной пользой углубленно изучить естественные и точные науки, право, языки и завести полезные знакомства среди соучеников или при дворе. Влияние образовательного идеала в каждом отдельном случае требует более детального биографического исследования.

Итогом царствования Марии Терезии стала разветвленная, профилированная система учебных заведений, способная удовлетворять запросам и финансовым возможностям родителей из различных социальных страт. Роль Терезианума как экспериментальной площадки еще только предстоит оценить. Целый ряд дисциплин, которые к началу царствования Иосифа II уже были включены в учебные планы гимназий и лицеев, на рубеже 1740–1750‐х годов преподавались только в Вене. К началу 1780‐х система дворянского воспитания в прежнем виде – когда она исполняла роль эталона и одновременно полигона – сошла с исторической сцены.

В то же время всесословные школы не могли дать социализации в придворном обществе и передачи знаний, навыков и поведенческих практик, отличающих дворянина от простолюдина. Именно этот элемент образовательного идеала XVIII века – где в монархии не было равных Терезиануму – оказался востребован и в следующем столетии: привилегированные учебные заведения прекратили свое существование не раньше, чем дворянство отказалось от сословной исключительности.

Катерина Синдони

Образовательные модели сицилийских дворян в XVIII–XIX веках: колледж Кутелли в Катании

В последние годы история воспитания и образования элит вновь оказалась в центре внимания итальянских историков. Различные исследования посвящены анализу учебных программ для молодых дворян, предметов, которые они изучали, соотношению «классического» и «новейшего» образования (в разное время одерживало верх то первое, то второе, то их различные сочетания), а также дополнительным занятиям в дворянских школах и колледжах и, наконец, образовательным стратегиям, готовившим к использованию власти. Число исследований, прямо или косвенно связанных с этим вопросом, заметно выросло. Кроме ценнейших трудов Джан Паоло Брицци[835], достаточно упомянуть последние публикации Паоло Бьянкини и Моники Феррари[836], монографический выпуск Анналов истории образования и учебных заведений, составленный Лучано Паццальей и Фульвио Де Джорджи и посвященный воспитанию и образованию герцогов, аристократии и среднего класса, а также международную конференцию Формирование элит в Европе от Возрождения до Реставрации, прошедшую в Фодже в 2011 году и посвященную вопросам образования и воспитания знати[837]. Однако при всем своем разнообразии эти работы концентрируются исключительно на североитальянских сюжетах. Работ, посвященных Южной Италии и тем более Сицилии, не существует. По большому счету, историческая реконструкция южноитальянских школ и образовательных учреждений долгое время просто не удостаивалась внимания ученых. Тем более не шло речи об анализе связанных с ними моделей образования.

Существуют специальные работы, посвященные университетам (Орацио Канчила, Джузеппе Джариццо), академиям (Даниэла Новарезе) и коллегиумам, находившимся в ведении иезуитов или иных религиозных конгрегаций. Однако список имеющихся на сегодня исследований становится гораздо короче, если речь идет об истории преподавания в средних учебных заведениях, тем более в средних школах, созданных специально для сицилийских элит XVIII–XIX веков[838].

Поэтому вполне закономерно будет обратить наше внимание на дворянский колледж, открытый в 1779 году в Катании по завещанию сицилийского юриста Марио Кутелли. История колледжа Кутелли и его программа обучения, до настоящего момента не становившиеся предметом изучения со стороны историков образования, представляются интересными по двум причинам.

Во-первых, культурный и образовательный проект, положенный в основу данного колледжа, заметно отличался от прочих планов воспитания и образования элиты, зародившихся на Сицилии XVII века: все они находились под сильнейшим воздействием иезуитской педагогической модели Ratio Studiorum. Кутелли добился того, что его колледж для молодых дворян был светским, подобно аналогичным заведениям при испанских университетах. Кроме того, он позволял ученикам изучать каноническое и гражданское право – дисциплины, необходимые для того, чтобы войти в правящий класс Королевства обеих Сицилий или попасть на университетские кафедры. Это примечательная часть проекта, особенно если учесть, что колледж был основан в Катании, где находился единственный на острове университет, созданный в 1434 году по приказу короля Альфонсо V Арагонского.

Во-вторых, реконструкция истории колледжа Кутелли может оказаться небесполезной, чтобы в общих чертах понять сложную эволюцию самосознания сицилийской знати, связанную с постепенным появлением на острове новых социальных групп – процессом, который особенно ярко проявился в первой половине XIX века. Этот процесс представляется значительно менее линейным и очевидным, чем мы привыкли считать[839].

Настоящее исследование призвано очертить эволюцию колледжа Кутелли и его образовательной модели, хотя серьезным препятствием к этому является нехватка информации о воспитанниках колледжа, об их происхождении и о самой учебной деятельности. К сожалению, документальные источники по деятельности колледжа, хранящиеся в фонде Intendenza Borbonica (интендантство Бурбонов) в Государственном архиве Катании[840], фрагментарны и недостаточно информативны. По этой причине было принято решение проанализировать еще и документы, находящиеся в Государственном архиве Палермо, в фондах Комиссии по народному просвещению и образованию (которая руководила в 1817–1859 годах частным и общественным образованием на Сицилии), в фондах Ministero e Affari generali per Sicilia (Министерство Сицилии по общим вопросам), Real segreteria (Королевский секретариат) и Direzione Centrale di Statistica (Центральное статистическое управление)[841]. Несмотря на обилие лакун, эти документы содержат информацию за период начиная с 1779 года, когда был основан колледж, до 1860-го, когда пришел конец власти Бурбонов.

Эти источники различны по своей природе. В их числе выходившие в разные годы инструкции для администрации колледжа, корреспонденция учебного заведения, его бухгалтерские ведомости, а также правительственные распоряжения и прошения отцов семейств, желавших отправить своих детей учиться в колледж в Катанию. Сведения о колледже, о событиях, связанных с его созданием, о вопросах управления и администрирования удалось найти в исторических исследованиях XVIII–XIX веков, а также в трудах по локальной истории[842]. Впрочем, несмотря на обилие сведений, эти труды не уделяют внимания образовательной модели колледжа Кутелли, в лучшем случае затрагивая эту тему мимоходом. Наконец, некоторые интересные сведения о предметах, преподававшихся в колледже, были почерпнуты из Королевского альманаха Королевства обеих Сицилий (Almanacco Reale del Regno delle Due Sicilie) – правительственной газеты Бурбонов, а также из книжечек с заданиями и результатами ежегодных экзаменов, которые хранятся в библиотеке имени Урсино Рекуперо в Катании.

Главная цель настоящего исследования состоит в том, чтобы, опираясь на реконструкцию истории колледжа и анализ его учебных программ, показать элементы «новизны» в колледже Кутелли по сравнению с иезуитской seminarium nobilium (дворянская семинария) – типом учебного заведения, существовавшего на Сицилии с XVI века. Кроме того, наше исследование ставит себе целью проследить постепенную трансформацию сицилийской аристократии.

Воспитание и образование элиты на Сицилии в XVI–XVII веках и образовательный проект Марио Кутелли

Во второй половине XVI и на протяжении большей части XVII века среди сицилийской элиты доминировала образовательная модель, заложенная Обществом Иисуса. Иезуиты создали обширную сеть учебных заведений на острове, первым из которых был коллегиум в Мессине, основанный в 1548 году[843]. Как и в других иезуитских учебных заведениях в Европе, учебная программа сицилийских коллегиумов исходила из педагогических принципов, заложенных Планом и распорядком учебных занятий в Обществе Иисуса (Ratio atque institutio studiorum Societatis Jesu) и нацеленных на нравственное и религиозное воспитание. Учебный курс (сursus studiorum) состоял из трех классов (infima, media и suprema), в которых преподавались грамматика, гуманитарные науки и риторика. Воспитанники говорили между собой на латыни, а со второго класса изучали греческий, приобретали некоторое понятие об истории (хотя ее курс был перенасыщен нравственными примерами) и начальные знания о науке и религии. Разрешенные книги были «очищены» от всего, что могло бы противоречить христианской религии. Ежедневное посещение мессы, молебны и исповедь были обязательными для воспитанников. Кроме того, в некоторых коллегиумах преподавались философия и богословие.

Если период с 1550 по 1650 год характеризовался широчайшей экспансией иезуитских коллегиумов на Сицилии, то затем последовала стадия «застоя», когда основание новых коллегиумов стало куда более редким событием. Как и в других католических странах по всей Европе, на Сицилии этот «застой» отразил начало крупномасштабного кризиса иезуитского образования. Мало-помалу оно стало считаться недостаточно качественным. Суровой критике подвергались неумеренное использование латинского языка и бесцельная трата времени «на бдения и ненужные штудии»[844] вместо более полезных предметов, помогающих при ведении коммерческих дел или отправлении важных должностей. Дело в том, что интерес к образованию, проснувшийся в среде сицилийской аристократии, совпал с активными дискуссиями между поборниками «классики» и «современности», чистого знания и профессиональных навыков.

Так обстояли дела, когда Марио Кутелли граф Вилларозата (Катания, 1589 – Палермо, 1654)[845] почувствовал необходимость создать в Катании вдобавок к существующему иезуитскому коллегиуму новое учебное заведение для дворян. Граф Кутелли, получивший в Катании ученую степень в области папского и императорского права (Iure Pontificio et Cesareo), был известен своими юридическими познаниями и пользовался глубоким уважением испанской короны. Кроме того, он был судьей в придворном суде Великого двора Испании[846] и автором «самого главного сицилийского вклада в дискуссию о кризисе, вызванном Тридцатилетней войной» – трактата, который содержит не только юридические и политические размышления, но и ряд идей по поводу дворянского воспитания и образования[847].

Разделяя взгляды первого министра Испании графа Оливареса, Кутелли был убежден, что полное моральное и политическое обновление дворянства стратегически важно для поддержания испанского господства как на Сицилии, так и в других испанских владениях на Апеннинском полуострове. С этой целью он считал необходимым запустить масштабный проект гуманистического и юридического образования, дабы «взрастить врожденные добродетели (semina innata virtutum), уже имеющиеся в сердцах отпрысков знатных семей Сицилии»[848].

Именно поэтому в своем трактате Кутелли предложил позаимствовать средства у Церкви и, взяв за образец испанские colegios, создать в Катании колледж для «юных отпрысков обедневших знатных семей», которым было предназначено играть важнейшие роли в королевстве. Необходимо напомнить, что colegios mayores (главные колледжи) были связаны с древнейшими и самыми уважаемыми кастильскими университетами, студенты которых готовились занять важнейшие посты в правительстве. Не забывали при этом и о бедных учениках: коллегиумы при университете Саламанки, важнейшем богословском и юридическом центре Европы, считали одной из главных своих задач дать им среднее образование и обеспечить доступ в университет[849].

Это тяготение к Испании и, в частности, к модели университета Саламанки ясным образом выражает то, что Витторио Шути Росси назвал «утопией» Кутелли – идею, что дворяне Катании должны получить в свое распоряжение культурные инструменты, которые позволят им занять ответственные общественные и государственные должности и «стать правящим классом империи»[850]. Подобный культурный багаж, в первую очередь право, был тем более необходим, что XVII век был «эпохой генеалогий, манипуляций древностями и подделками, „мастеров“ по изготовлению славы», то есть мошенников, составлявших на заказ бумаги, подтверждавшие принадлежность к благородному сословию, и дворяне из Катании особенно беспокоились о том, как защитить свои титулы, а вместе с ними и владения[851].

При жизни Кутелли не пошел дальше намерения учредить колледж, но по завещанию от 17 сентября 1654 года он оставил ему сумму денег, обеспечивавшую немалую ежегодную ренту, а также большой дом в Катании. Кутелли указал, что колледж для дворян должен быть устроен по испанскому образцу, подобно одному из колледжей города Саламанка, и нацелен на изучение «канонического и гражданского права, [чтобы] иметь подданных, достойных участвовать в судах Великого двора и занимать другие достойные должности, [а также] преподавать право». Кроме того, по завещанию Кутелли колледж создавался как светская организация, и его основания ни в коем случае не должны были подвергнуться изменениям, даже из «благочестивых или благочестивейших» побуждений[852].

Колледж должен был находиться под покровительством епископа Катании, назначавшего декана. Круг учеников школы был ограничен. Бесплатные места в первую очередь предоставлялись прямым потомкам самого Кутелли, затем отпрыскам древнейших аристократических семейств Катании, а в случае их отсутствия – юным отпрыскам семей, «возведенных в дворянство после 1600 года», то есть тем, чей род имел за плечами менее ста лет членства в благородном сословии[853].

Кутелли в своем завещании запретил шелковую одежду, приказав всем ученикам носить униформу, «сделанную из простых тканей […] и […] береты и шапочки с четырьмя шнурками, какие обычно носят в Испании». Он также позволил ученикам оставаться в колледже, «пока у них не будет должности, а также желания жениться или принять сан»[854]. Предписанная им студенческая униформа была создана по модели, распространенной в Саламанке: согласно уставу 1561 года, ученики были обязаны носить простую униформу, состоявшую из «плаща, мантии и берета» – шерстяных или полотняных. Тем самым запрещалось использование роскошных тканей вроде шелка, а также золотых или серебряных украшений[855]. Считалось, что богатство и роскошь не означали знатности или важного общественного положения, а следовательно, не могли считаться достаточно эффективными инструментами, чтобы узаконить господство дворянства над другими общественными классами. Самыми эффективными инструментами поддержания традиционной социальной стабильности были добродетель (virtù) и обращение к дворянским идеалам. Кутелли не понаслышке знал, какой роскошью и изобилием окружили себя сицилийские дворяне, не умевшие иначе выставить напоказ высокое положение своей семьи, и к каким последствиям это привело: большинство знатнейших семей Сицилии оказались в долгах[856]. Поэтому его заботил вопрос о том, как добиться, чтобы обедневшие дворяне Катании тоже могли занять видное место в обществе. Использование «бедной» униформы подразумевало решающую трансформацию образа мыслей этих дворян, необходимую, чтобы пережить общественные изменения и сохранить свою ведущую роль.

Колледж Кутелли в XVIII–XIX веках

Прошло более ста лет с тех пор, как Марио Кутелли составил свое завещание, и в 1779 году в величественном здании, которое спроектировал Джован Баттиста Ваккарини (Giovan Battista Vaccarini), ученик Ванвителли (Vanvitelli), в старинном квартале Чивита, расположенном в самом центре Катании, открылся дворянский колледж Кутелли. Такая задержка в осуществлении завещания Кутелли была вызвана двумя причинами. Во-первых, Катания и ее жители пережили в 1693 году разрушительное землетрясение, после которого сложная задача восстановления города оттеснила все другие проекты. Во-вторых, исполнению воли покойного мешали сложные отношения двух издавна соперничавших социальных групп: светской элиты, состоявшей в основном из дворян, и религиозной элиты, отчаянно боровшихся за господство в Катании и, естественно, в ее культурных учреждениях.

Кроме того, в первые три десятилетия XVIII века сицилийская аристократия вообще находилась в глубочайшем замешательстве. Причиной этому был целый ряд династических кризисов, в результате которых на трон Сицилии один за другим взошли француз Филипп V, пьемонтец Виктор Амадей II, эрцгерцог австрийский (под именем Карла VI) и, наконец, испанец Карл III. Утратив связь с испанской монархией, на протяжении веков служившей для них точкой отсчета в вопросах политики, идеологии и институций, сицилийские аристократы растерялись.

Во второй половине XVIII века на острове произошли политические и культурные изменения, которые наконец помогли осуществлению проекта Кутелли. Это стало возможным благодаря изгнанию иезуитов с Сицилии и радикальной трансформации образовательных учреждений, произошедшей в последние десятилетия XVIII века. Реформа была вдохновлена проектами Дженовези, составленными в 1770‐х годах. Кроме того, свою роль сыграли действия нескольких представителей сицилийской интеллигенции, а также меры правительства Бурбонов по регулированию образовательной системы.

Изгнание иезуитов с острова, произошедшее 30 ноября 1767 года по приказу Карла III Испанского[857], положило конец привилегиям Ордена св. Игнатия, позволявшим в свое время иезуитам играть первую скрипку в сфере образования и воспитания элиты и оставлявшим лишь скромную нишу для театинцев и пиаристов[858]. Вместе с тем изгнание иезуитов не могло не привести к кардинальной перестройке сицилийской образовательной системы. Она была выведена из-под контроля клириков и оказалась в ведении государства и под его прямым управлением. Это было необходимо для заполнения ниши, образовавшейся после закрытия примерно тридцати коллегиумов и пансионов, принадлежавших Ордену[859].

Таким образом, с 1771 года в бывших иезуитских коллегиумах в Палермо, Мессине и Катании, где находились «высшие школы», началось создание дворянских колледжей, ставивших целью воспитание юных представителей элиты[860]. В последующие годы сицилийское общество, охваченное реформаторским пылом, вело оживленные дискуссии о новых политических и социальных реалиях и ставило эксперименты, отражавшие культурные веяния из других европейских стран. На острове постепенно начали распространяться теории Локка, Монтескье и Дженовези, и сицилийцы задумались о том, как организовать среднее и университетское образование по новейшим образцам.

Масштабная структурная реформа образования в Катании была осуществлена в 1757–1771 годах, когда епископскую кафедру Катании занимал Сальвадоре Вентимилья (Salvadore Ventimiglia)[861]. Были введены новые предметы, в большей степени отвечавшие духу времени, наняты новые учителя. Реформой были затронуты и университеты, и открытие колледжа Кутелли стало ее частью. Будучи убежден, что колледж, который замыслил граф Кутелли, может стать «ценным инструментом» морального и культурного обновления города, епископ прилагал все усилия для того, чтобы это учебное заведение все же открылось. Наконец, в 1762 году, несмотря на многочисленные конфликты с местными властями, Вентимилья сумел получить разрешение короля на то, чтобы «продолжить труды по учреждению и открытию»[862] (так выглядит формулировка в его отчете Ватикану). С точки зрения епископа, колледж был необходим, чтобы вырвать учебу из «праздной домашней среды», в которой молодые люди обычно готовились к университету. Как полагал выдающийся сицилиец Винченцо Эмануэле Серджо (Vincenzo Emanuele Sergio), полученные подобным образом знания часто были поверхностными, ненадежными, пагубными и в целом недостаточными[863].

Поощряемые Бурбонами и проникнутые духом Просвещения, эти реформы нашли плодородную почву на Сицилии. Позади был непростой опыт австрийского господства, и часть местной знати, менее скомпрометировавшая себя связями с предыдущими режимами и более восприимчивая к новым политическим и экономическим веяниям, исходившим из Франции и Центральной Европы, созрела для осознания своей новой социально-политической роли. Как утверждает Галло, эти дворяне были теперь готовы переквалифицироваться из господствующего класса в класс правящий, а также «сотрудничать с монархией Бурбонов, хотя и с консервативных по существу позиций сохранения собственных привилегий»[864].

Колледж Кутелли начал свою работу благодаря двум указам вице-короля (от 15 июня и от 31 августа 1778 года). Они предписывали «немедленное открытие» учреждения и бесплатный прием туда двадцати «юных дворян» из Катании и Валь-ди-Ното, которых должна была выбирать Королевская учебная комиссия Палермо (Reale Deputazione degli Studi di Palermo)[865]. Указы регламентировали и функционирование двух пансионов, одного в Палермо (Convitto Real Ferdinando)[866] и одного в Мессине (Convitto Real Carolino), которые король брал под свое покровительство, а также содержали Инструкции по порядку и правильному управлению [колледжа] в соответствии с желанием основателя (Istruzioni per la disciplina e per l’amministrazione giusta la mente del Fondatore)[867]. Колледжу были пожалованы 500 золотых в год[868], а также учебные материалы из бывшего иезуитского коллегиума, преобразованного в Школу искусств и ремесел для простолюдинов (Casa di educazione per la bassa gente)[869].

«Новые аристократы» Сицилии понимали потенциал образования и активно поддерживали, по выражению маркиза де Виллабьянки (Villabianca), «школу для настоящих дворян». Они презирали иезуитскую образовательную модель не меньше, чем сами Бурбоны, полагая, что она «не от мира сего», что она не в состоянии вырастить «национальный управленческий класс», способный легитимно править на острове вне зависимости от того, какой король сидит на престоле[870].

Французская революция и последовавшее за ней в 1798 году вторжение наполеоновской армии в Неаполитанское королевство привели к приостановке реформ Бурбонов в образовательной и научной сфере. Это оказало негативное воздействие на большинство учебных заведений Сицилии, продолжавших по инерции работать и в годы английского протектората (с 1811 по 1814). Для колледжа Кутелли эти годы тоже оказались нелегкими. Как указывают документы, несмотря на высокие доходы, колледж с трудом справлялся с организацией регулярного преподавания. Причиной было плохое управление и отсутствие «прочной и надежной системы, обеспечивающей хорошее образование»[871]. Решение проблемы попытался найти король Фердинанд III Сицилийский. В 1789 году он внес ряд изменений в Инструкции[872], а в 1791‐м увеличил число администраторов с двух до четырех[873].

В 1817 году, после Реставрации и объединения двух южных королевств в Королевство обеих Сицилий, король Фердинанд I принял решение отдать все общественное образование на острове, в том числе колледжи «всех общественных классов», под контроль Комиссии по народному просвещению и образованию (Commissione di Pubblica Istruzione ed Educazione)[874]. Несмотря на новые правила, колледж Кутелли по-прежнему имел привилегированный статус, подобно дворянским колледжам в Палермо и Мессине. Хотя по вопросам обучения и нравственности колледж находился под надзором Комиссии по народному просвещению, он продолжал придерживаться «совершенно иных норм, нежели те, что были предусмотрены правилами Комиссии»[875] как в административных вопросах, так и в назначении и смещении преподавателей – согласно его уставу, все это по-прежнему находилось в исключительном ведении декана.

С 1 сентября 1836 и до 1851 года управление колледжем Кутелли находилось в руках «братьев-сомасков» – Конгрегации регулярных клириков Сомаски, основанной Джироламо Миани (Girolamo Miani) в 1534 году, а с 27 декабря 1858 по 1860 год – иезуитов, получивших разрешение вернуться на Сицилию[876].

Учебные программы: традиция и новации

Проанализированные нами источники описывают учебные программы в три различных периода: в эпоху «реформ» (1778–1789 годы); сразу после Реставрации, когда образование находилось в ведении Комиссии по народному просвещению (1818 год); и, наконец, во время управления отцов-сомасков (1836 год). Инструкции, утвержденные в 1778 году, вкратце излагают требования к учебному процессу, действовавшие в первые годы существования колледжа. Кроме того, документ подробнейшим образом описывает каждый аспект типичного ученического дня: пробуждение, минуты молитвы и бдений, приемы пищи, гигиена, дисциплина, досуг[877].

В колледж поступали мальчики в возрасте от 10 до 14 лет, которых отбирали, следуя социальным критериям. Кроме бесплатных мест (piazze franche), предоставлявшихся в соответствии с завещанием Кутелли, в колледже были места и для платных учеников – но только тех, кто мог доказать, что происходит от знатных семей Катании и Валь-ди-Ното – обширной территории, включавшей в XVIII веке нынешние округа Сиракузы и Рагузу[878].

Все воспитанники вне зависимости от того, платно или бесплатно они обучались, проходили последовательно полный курс занятий. Вначале преподавались чтение, письмо и основы грамматики, затем латынь, риторика, итальянский, греческий, французский, география, математика, логика, физика и астрономия и, наконец, гражданское и каноническое право. Кроме того, курс включал уроки танцев, фехтования и верховой езды. Ученики были обязаны ходить на уроки Закона Божьего, а в октябре делали совместные выезды и проводили время за такими занятиями, как игра в мяч и шахматы. Ученики вместе принимали пищу (по два горячих блюда на обед и на ужин, а также фрукты, салат и сыр) и были обязаны носить одинаковую одежду из «скромных» тканей (в соответствии с завещанием Кутелли) и одинаково стричься (хотя они имели право носить парик).

Инструкции, опубликованные правительством Бурбонов в 1789 году, в первую очередь решали административные проблемы, но пересмотру подверглась и учебная программа (cursus studiorum), причем количество «высших наук» было сокращено. Как мы видим из анализа документов, относящихся к следующим годам, уроки логики, физики, астрономии, а также гражданского и канонического права были отменены[879]. Дворяне Катании, поступавшие в колледж Кутелли в первые годы XIX века, оказывались в интернате, где каждая минута их дня была расписана. Ритм задавали моменты общения со старшими (с деканом, учителями и наставниками), а также обязательное присутствие на уроках, выполнение упражнений и т. д. Учебный курс в основном состоял из гуманитарных предметов, ранжированных в соответствии с возрастом учеников, что, впрочем, не сильно отличалось от традиционной иезуитской модели. Нельзя считать новшеством и тот факт, что в колледж Кутелли принимали совсем юных дворян, которых учили читать и писать: хотя иезуитские правила требовали, чтобы дети уже были грамотными при поступлении в коллегиум, сами отцы-иезуиты нередко учили своих воспитанников самым базовым вещам. Не было новшеством и присутствие в программе колледжа таких предметов, как фехтование или верховая езда, – Общество Иисуса, вынужденное удовлетворять «запросы высокопоставленных клиентов, желавших более современного образования»[880], постепенно ввело в некоторых своих коллегиумах так называемые «рыцарские искусства».

В период Реставрации колледж Кутелли следовал Инструкциям для школ, разработанным в 1818 году и утвержденным тогда же Комиссией по народному просвещению[881], а в 1819 году частично пересмотренным новой комиссией, издавшей Систему инструкций[882]. Существенных изменений не произошло. Возраст начала учебы по-прежнему составлял от 10 до 14 лет. Прежними остались как критерии приема в колледж, так и правила, касавшиеся одежды учащихся и их каждодневных обязанностей.

Как и в предыдущем столетии, программа обучения была сфокусирована на изучении гражданского права; она предусматривала разделение учебы на три класса и вдохновлялась популярными трудами Франческо Соаве (Francesco Soave), которые Джованни Агостино Де Косми (Giovanni Agostino De Cosmi) привез на Сицилию из Ломбардо-Венецианского королевства. В первом классе изучались такие предметы, как чтение, письмо, арифметика, итальянская и латинская грамматика, география. Их преподавали по обычной методике, то есть методике одновременного обучения. В числе предметов второго класса были итальянский и латинский языки, история и география. Обучение строилось на «классических» произведениях, таких как Сто писем Цицерона и труды Вергилия и Корнелия Непота, «способных передать не только красоту языка, но и желание подражать им, а также дать понятие о любви к отчизне и об обязанностях человека», а также других текстах «по желанию учителя». Наконец, третий класс был посвящен риторике, углубленному изучению латинских классиков и греческому языку. В колледже были также учителя по французскому языку, танцам, фехтованию и рисованию. Рисование считалось необходимым, чтобы воспитанники «не были лишены знакомства со столь важным свободным искусством, которое учит точности и хорошему вкусу»[883].

Хотя во второй период существования колледжа учебная программа кардинально не изменилась, нельзя обойти вниманием несколько нововведений. Во-первых, латинский язык, хотя и продолжал изучаться, уже не был краеугольным камнем учебной программы, как в иезуитских школах. В частности, Инструкции запрещали входить в «детали латинского языка» при параллельном чтении на итальянском и латинском. Итальянский язык, на котором говорили в классных комнатах и в спальнях, занял первое место и играл ведущую роль в изучении латинского. Нельзя считать случайностью, что учителя колледжа Кутелли, преподававшие основы грамматики «двух языков», взяли на вооружение методику, разработанную Джованни Агостино Де Косми и изложенную в его труде под названием Principi Generali del Discorso (Общие принципы речи), напечатанном в Палермо в последнее десятилетие XVIII века. Principi Generali основывались на «аргументированном анализе номенклатуры и всех связей между итальянскими словами и любым иностранным языком». Они учили сравнивать другие языки с итальянским, что облегчало учебный процесс[884], и состояли из ряда базовых правил, которые было легко выполнить, не прибегая к буквоедству и мнемоническим практикам – изучение языка полностью следовало грамматической логике. В то же время речь шла об общих правилах, которые можно было применять к разным языкам.

Во-вторых, особое внимание уделялось преподаванию географии, которое строилось от «общего» к «частному», а не наоборот, как в большинстве педагогических систем XIX столетия. Целью было пробудить в юных дворянах Катании сильный интерес к своей стране и истории (речь не шла более об изучении Священной истории). «Мировая география», которую изучали по трудам де ла Круа, а также по хрестоматии, составленной аббатом Луиджи Карло Федеричи из отрывков сочинений Гатри, Пинкертона, Мантеля и Мальт-Брюна, преподавалась в сравнении с географией «Катанской земли»[885].

В-третьих, инструкции по преподаванию письма и арифметики очевидно были составлены под влиянием Джона Локка. Эти предметы должны были дать ученикам культурный багаж, который они могли бы использовать в последующей жизни. В число упражнений входило составление «деловых рекомендательных писем», которые должны были храниться в сборнике шаблонов и «изучаться ежемесячно». Кроме того, инструкции предусматривали «практические занятия с числами», такие как «каждодневное хождение за покупками» и «руководство коммерческой деятельностью». Эти инструкции отражают глубокие изменения, пришедшие с административной реформой 1817 года (королевский указ от 11 октября), когда Бурбоны ввели на Сицилии бюрократическую систему по французскому образцу – в континентальной части королевства она была учреждена еще Иоахимом Мюратом в годы наполеоновского господства. Инструкции обращаются к «добродетельной» аристократии, сознающей свои потребности и способной самостоятельно решать любые, самые мелкие вопросы.

В 1836 году руководство колледжем взяли на себя монахи-сомаски, введя ряд изменений в учебную программу, в том числе и довольно существенных[886]. Религия теперь стала «важнейшим предметом», необходимым для хорошего образования знатных воспитанников. Как следствие, учебная программа уделяла особое внимание Закону Божьему и изучению «евангельских принципов» «при помощи бесед, соответствующих уму учеников». Вдобавок к обычным ежедневным молитвам ученики были отныне обязаны дважды в месяц, а также во время главных религиозных праздников «очищать свои сердца исповедью»[887]. Как и ранее, программа включала в себя изучение истории, географии, гуманистической литературы и арифметики – все эти предметы считались необходимыми для будущего изучения «природы, учений о мире и моральных наук».

Воспитанников одновременно учили итальянскому, французскому и латинскому языкам. Латынь изучали как «язык предков» и язык «священного и мирского знания». Другими словами, латынь представала не мертвым и не иностранным языком, но «живым и достойным уважения»[888]. Монахи-сомаски отводили латыни меньше места, отдавая приоритет математике и современным языкам – предметам, которые были более необходимы по экономическим причинам и которые, как считалось, были полезными при решении любым дел. Раз в неделю воспитанников наставляли в «хороших манерах», что было необходимо для того, чтобы «расположить людей и приобрести их доверие и любовь, не выходя за границы справедливости и вежливости»[889]. Другими словами, воспитанники приобретали важнейшие навыки, позволявшие установить прочные социальные связи.

Учеба в классе перемежалась уроками верховой езды, танцев, музыки, рисования, каллиграфии и фехтования, а также играми – в бильярд, шашки, шахматы, домино и теннис. Кроме того, в ходе обычных осенних каникул, продолжавшихся больше месяца, ученикам было позволено играть в петанк, в испанскую игру с кольцами под названием «арголлас», в «паллоне» (то есть в мяч) и другие игры.

Внутри колледжа ученикам выделяли спальни, объединяя их по возрасту. Дисциплинарные правила были очень строгими. Ученикам не разрешалось иметь при себе деньги, они могли обедать с родителями всего четыре раза в год при условии обязательного сопровождения родственником или другим уважаемым человеком как на пути к родителям, так и на обратном пути.

В последующие годы в преподавание в колледже было внесено несколько поправок, призванных приспособить образование к новой эпохе. В 1838 году по предложению Провинциального совета Катании в колледже было восстановлено преподавание публичного права[890] – важнейшего предмета для тех, кто стремился к дипломатической, административной или судебной карьере и нуждался в культурном багаже, затрагивавшем «общественные вопросы». В 1839 году был снижен возраст поступления в колледж: теперь сюда принимали детей от 8 до 10 лет. В 1840 году было введено преподавание химии и игры на скрипке. В 1841 году была учреждена восьмилетняя школа чтения и письма по методу взаимного обучения Джозефа Ланкастера[891]: этот факт говорит о том, что число учеников в колледже Кутелли в эти годы было очень велико. Наконец, в 1842 году класс философии и арифметики был разделен на два класса[892].

Однако самая главная перемена касалась условий зачисления в это учебное заведение. Уже в 1839 году колледж, ранее ставивший своей задачей только образование молодых дворян, открыл свои двери отпрыскам «богатых людей, таких как магистраты, должностные лица, юристы и другие выдающиеся граждане Катании»[893]. Спустя несколько лет произошли важные изменения и в правилах, касавшихся одежды учеников. В конце первой половины XIX века, вопреки распоряжениям и пожеланиям Марио Кутелли, ученики получили дозволение носить элегантные униформы – «туника, синие штаны, галстук и шерстяная шапочка […] зимой», «парусиновая блуза с гладким черным кожаным ремнем и штанами из фернандина летом», «шинель, синие штаны, черная ленточка на шее и шляпа […] с лентами и золотыми нитями и цветные перчатки» для «выхода в свет», благородная синяя униформа «с золотым шитьем на воротнике и на плечах, […] с пуговицами желтого металла […], черным атласным галстуком [и] белыми перчатками» для королевских празднеств и важнейших религиозных праздников. Кроме того, ученики имели теперь право носить «рубашки с золотыми или перламутровыми пуговицами или булавками»[894].

* * *

С точки зрения образовательной модели колледж Кутелли в значительной мере следовал традиции дворянской школы, сложившейся под влиянием иезуитских seminarium nobilium (дворянских семинарий) – учебных заведений эпохи Контрреформации. В основе программы колледжа лежали «гуманистические» дисциплины и обучение владению письменным и устным словом, что считалось необходимым для юных дворян, готовившихся к традиционным престижным профессиям, таким как магистратура, или к новым профессиям – например, к роли главы административного учреждения при правлении Бурбонов или местного муниципалитета. Педагогические практики Ордена бесспорно сыграли большую роль и в обучении выходцев из так называемого «третьего класса», и в выборе книг для преподавания, и в изучении латинского и греческого языков. Даже после своего изгнания с Сицилии Общество Иисуса продолжало влиять на сицилийское среднее образование и, следовательно, на уровне архетипов – на воспитание и образование элит в целом.

Вместе с тем многие составляющие учебных программ, разработанных для колледжа Кутелли, показывают, что сицилийские педагоги внимательно следили за тем водоворотом идей, который охватил Европу в конце XVIII столетия. Действительно, хотя на Сицилии все еще было широко распространено мнение о том, что «нет другого способа дать людям образование, кроме как научить их латыни» и что воспитание немыслимо «без изучения латинской грамматики»[895], в колледже Кутелли латинский язык уже не был ни «основой образования», как в прошлом, ни главным средством общения в классной комнате, ни основным предметом сочинений, декламаций и упражнений на память, хотя и сохранял бесспорную важность в учреждении, в первую очередь нацеленном на подготовку будущих юристов.

Не была латынь более и отправной точкой для изучения современных языков и необходимым элементом любой образовательной деятельности вообще. Теперь ее место занял итальянский язык. Он воспринимался как необходимый для «одновременного» изучения латыни и греческого, которые считались языками сицилийской традиции, а следовательно, живыми языками. Более того, использование в числе учебных пособий Principi Generali del Discorso Де Косми указывает на особое внимание к методам изучения языка. Дело в том, что кроме указаний для педагогов книга Де Косми несет в себе идею, что преподавание иностранных языков должно иметь своей целью не обучение, а формирование человека. Другими словами, главная задача была не в том, чтобы помочь воспитаннику освоить особые лингвистические термины и грамматические структуры языка и научиться их использовать, а в том, чтобы натренировать его ум, помочь ему достичь мастерства, работать с его «сердцем», его силой воли и его моральным духом.

Введение в учебную программу колледжа Кутелли истории и географии тоже является элементом обновления. Более не считавшееся «подозрительным» из‐за неизбежных связей с «политическими вопросами», изучение этих дисциплин всячески поощрялось, особенно когда речь шла об истории «родной земли». Если же мы оставим в стороне педагогические аспекты, необходимо подчеркнуть, что все повороты в истории колледжа Кутелли, все трудности, с которыми он столкнулся и которые мы постарались здесь в общих чертах изложить, свидетельствуют о процессах обновления Сицилии и ее дворянства, не прекращавшихся на протяжении двух столетий. XVIII век, когда был основан колледж, не просто очень сильно отличался от предшествующего столетия, когда Кутелли составлял свой образовательный проект, но стал временем вступления сицилийского общества в эпоху модерна.

Дворяне Катании, которым Кутелли адресовал свой амбициозный проект, реагировали на столь сложный переход быстро и с энтузиазмом, сумев при помощи нескольких ценных союзников создать на редкость успешный колледж. Однако как показали изменения, произошедшие в правилах приема в колледж в 1839 году, в XIX веке дворяне отступили под натиском «новых» активных властных групп, взявших под контроль местную администрацию, а также среднего класса. Таким образом, история колледжа Кутелли, похоже, противоречит идее Арно Джозефа Майера (Arno Joseph Mayer), утверждавшего, что дворянство упорно оставалось центральным элементом европейского общества на протяжении всего XIX столетия. Что с трудом поддавалось искоренению в Катании в эпоху «длинного» XIX века, так это архетипическая аристократическая модель, то есть убеждeнность в том, что социальные достижения были неотделимы от дворянского титула. Свидетельство тому – замена «бедной» униформы, завещанной Кутелли, на изысканную и украшенную «вышивкой – маленькими королевскими лилиями»[896], появившуюся, как только в колледж прорвались представители восходящих социальные слоев.

Накануне присоединения Сицилии Савойской династией уже мало что оставалось от первоначального проекта Марио Кутелли, который Шути Росси справедливо назвал утопией. Мало что сохранилось и от того аристократического социума, высочайшим и «ярчайшим» воплощением которого должен был стать колледж Кутелли. В 1861 году, когда объединение итальянских земель завершилось, встал вопрос о судьбе колледжа Кутелли. Королевский инспектор Сальваторе Майорана (Salvatore Majorana) формально подтвердил, что образовательная модель, предложенная Марио Кутелли и получившая поддержку важнейших представителей сицилийской интеллектуальной элиты XVIII века, Сальваторе Вентимильи и Джованни Агостино Де Косми, уже не соответствует требованиям времени. 2 января 1861 года инспектор Майорана писал президенту Верховного совета по народному просвещению:

Целью проекта Кутелли было сохранение государства и в первую очередь высшего класса в государстве, включавшего его ближайших родственников. Нападать на его родственников […] было бы несправедливо. […] Что же касается дворянства, которое он хотел облагодетельствовать, об этом уже нет смысла говорить. Дворянство, лишенное своих прежних экономических, моральных и политических привилегий, которыми оно обладало по феодальным законам, уже ничто с юридической точки зрения; оно может быть [лишь] выражением тщеславия. […] Если бы основатель [Кутелли] писал свои правила сейчас, он бы не стал добавлять это условие, которое звучит непрактично и смехотворно[897].

Майя Лавринович

Соединяя «благосостояние с общею пользою»

Классы подготовки домашних наставниц для дворянских детей в Московском воспитательном доме в 1810‐х – начале 1820‐х годов[898]

В статье реконструируется история выпускниц, окончивших класс наставниц Московского воспитательного дома в 1818–1822 годах. Источниковой базой реконструкции является комплекс документов Опекунского совета этого учреждения, хранящийся в Центральном городском архиве Москвы[899]. По завершении обучения они были приняты на службу домашними наставницами детей в семьи дворян провинциальной России, поэтому логика исследования заставила меня обратить внимание на семьи дворян, воспользовавшихся возможностью выписать себе наставницу со столичным образованием. Дворянская образовательная модель определила содержательную часть подготовки наставниц в 1810‐х годах. Образовательные запросы провинциального дворянства сформировали особую социальную нишу для выпускниц Московского воспитательного дома, а те в свою очередь усвоили стандарты знаний и поведения, которых требовал статус дворянина. Это сочетание позволило им найти свое место в жизни.

В силу самого характера используемых источников[900] в начале статьи на первом плане неизбежно оказываются сами воспитанницы и только затем – дворянские семьи, в которые они поступили на службу. Прежде чем перейти к вопросам учебной подготовки наставниц и истории формирования класса домашних наставниц в Московском воспитательном доме, я остановлюсь на общественном и педагогическом контексте его создания. Затронув историю первого выпуска и выпускных экзаменов, я перейду к вопросу о том, как дворяне получали информацию о потенциальных наставницах из Москвы, а в завершающей части статьи прослежу их перемещения наставниц между семьями.

Общественный и педагогический контекст создания класса наставниц

История домашнего образования была предметом активного изучения в конце XIX – начале ХХ века и вновь стала привлекать внимание исследователей начиная со второй половины 1990‐х годов[901]. В силу закрытости самой сферы домашнего образования основные источники, проливающие свет на это явление, – мемуары и личная переписка. О. Ю. Солодянкина[902] и Н. Л. Пушкарева[903], плотно работавшие с подобными документами, вычленили основную проблематику и отчасти также ключевые мифологемы, связанные с данной сферой. Вплоть до сегодняшнего дня постановка вопроса о домашнем образовании дворян подразумевает обращение к теме французских гувернеров[904]. Действительно, определение к детям домашнего учителя – одного или нескольких по разным предметам – было самым обычным, хотя и не всегда финансово доступным способом обучения дворянских детей. Дело в том, что екатерининские всесословные школы были не слишком привлекательными для дворян, а в обучении девочек полагали необходимым делать упор на словесность и рукоделие[905]. В итоге вплоть до 20‐х годов ХIX века дворянство предпочитало учить своих детей именно дома[906]. При этом к концу XVIII века вырос профессиональный уровень учителей: он не шел ни в какое сравнение с тем, каким приходилось довольствоваться ранее[907]. Более доступным способом дать детям образование были частные пансионы: дорогостоящие и привилегированные в столицах и более дешевые и хуже организованные – в провинции[908]. Они представлялись наилучшей альтернативой светскому государственному школьному образованию[909].