Помоги проекту - поделись книгой:
XIX столетие было временем постепенного объединения национальных государств во всей Европе, однако процесс, приведший Италию к воссоединению, был особенно извилист. Изменения в положении аристократической элиты внутри новой государственной структуры являются важным фактором в определении политических последствий тех трансформаций, что произошли в социальной, юридической и территориальной сферах итальянской жизни, а новые механизмы вхождения в эту страту общества или исключения из нее можно проследить внутри только что установившегося нового национального контекста[232].
Эта историческая специфика побудила итальянских ученых сосредоточить свое внимание на вопросах образования и институциональной организации и рассматривать профессиональное обучение прежде всего с точки зрения идентичности. Как следствие, транснациональным измерением, прочно укорененным в традициях Просвещения, зачастую пренебрегали, хотя оно повлияло на развитие современного западного сообщества, появившегося в результате сочетания разных культурных традиций[233].
Исходя из этого, целью данной работы является изучение либерального образовательного проекта, направленного на то, чтобы сделать публичную сферу доступной женщинам, принадлежавшим к новому правящему классу. Таким образом, узаконивалась их активная роль в обществе в период радикальных перемен. Основной интерес данного исследования состоит не столько в простом описании некоего учебного заведения, задачей которого было предоставить девочкам из высших классов доступ к современному и инновационному образованию. Цель этой работы состоит скорее в изучении того, как из взаимосвязи образовательного метода и социального планирования, заимствованных южноитальянской аристократией из буржуазной культуры образованных профессиональных кругов, возникла внедренная в Неаполе – одном из главных городов только что созданного Итальянского королевства – интеллектуальная и политическая модель целой группы учебных заведений.
Наиболее прогрессивная городская элита, взращенная реформизмом XVIII столетия и впоследствии подвергнутая преследованиям по политическим мотивам, все-таки продолжала сохранять свое влияние в столице государства Бурбонов в первые десятилетия XIX века. Ее значение и возможности значительно снизились в результате реакции правительства на волнения 1821-го и окончательно сошли на нет после 1848 года. Многие представители этой элиты, которых заставили уйти в почетную «отставку», теперь находились в поисках новой модели политической интеграции; таким образом, филантропическая деятельность стала одним из главных инструментов для обретения новых позиций в наиболее влиятельных общественных кругах.
Следуя в русле последних историографических исследований, плодотворно сочетающих институциональную историю с изучением социального взаимодействия правящих кругов, можно с уверенностью утверждать, что в длительной перспективе в объединившейся Италии деятельность женщин из аристократических кругов в тех областях, которые сегодня называют социальной помощью и образованием, вне рамок традиционного патронажа превращалась в важный фактор контроля за стабильностью в обществе и обуздания социального недовольства[234]. Такая переориентация предоставила им возможность взять на себя решающую роль в укреплении политических позиций их семей в только образовавшемся королевстве.
Прослеживая эволюцию целой сети титулованных семей – части правящих кругов Неаполя, объединенной с профессиональными сообществами и мелким провинциальным дворянством, при этом тесно связанных с космополитической традицией европейской элиты и отстраненных от участия в военной и патриотической деятельности, мы предлагаем проанализировать начинания нескольких женщин, принадлежавших к старой аристократии. Используя свои связи в узких кругах, под контролем которых находились стратегические направления политической и общественной жизни, свое элитарное образование и родственные отношения, эти аристократки, в унисон с политикой Бурбонов, а позднее – Савойской династии, отстаивали свое давнее положение в обществе, развивая профессиональную программу для девочек из родовитых семей юга Италии[235].
На протяжении всего Нового времени благотворительные заведения контролировались аристократическими семьями и церковными иерархами и традиционно считались подходящими сферами общественной деятельности для женщин знатного происхождения. Несмотря на то что филантропическая направленность этих организаций постепенно затеняла значимость классовых разграничений, превращаясь в инструмент политического и социального планирования, они были полигоном для поиска компромисса между новыми правящими классами и местным истеблишментом новообразованного Итальянского королевства. Переход от общественного служения к культуре гражданского общества стал переходом к специальному обучению и профессиональной эволюции социальной работы, открыв знатным женщинам неожиданно плодотворную сферу деятельности для внедрения новых идей в образовании[236].
Образование, общественное взаимодействие и благотворительные общества
Если викторианская Англия предложила Европе первую модель социальной поддержки, а бисмарковское законодательство развивало идею социально ориентированного государства, стремясь избежать крупных конфликтов, то в новом Итальянском государстве правительственный контроль над социальной политикой стал неотъемлемой частью реорганизации его институциональной структуры. Целью
В отличие от общественного устройства Центральной и Северной Италии, где политическая деятельность женщин зависела от местных особенностей, в основном от связей местной администрации с деловыми кругами, в Южной Италии курс на эмансипацию высших классов возникал из другого рода социального взаимодействия. Взаимосвязь между домашними и публичными обязанностями, в других местах побуждавшая женщин из буржуазии ввязаться в борьбу за независимость и конституционализм, здесь испытала влияние аристократического фактора гражданской культуры, подпитываемой транснациональными связями. Прагматичное использование либеральных и католических структур, внутри которых понятие общественного служения стало частью стиля жизни, поощряло инициативы, продвижению которых способствовали новые властные группы, состоявшие из аристократов и мелкого дворянства, занятого профессиональной деятельностью.
Если обратить внимание на эволюцию общественной роли аристократок, традиционно занимавшихся благотворительной деятельностью, и на эволюцию филантропической работы, постепенно ставшей частью государственной политики и гражданского сознания новых правящих классов, органичное участие аристократок в процессе национального становления заставляет по-новому взглянуть на полученное ими образование и соотношение традиции и новаторства в культурном пространстве XIX столетия[239]. Не отказываясь от сознательной демонстрации социальных различий, знатные дамы Южной Италии стали стратегически значимым звеном при переходе от правления Бурбонской династии к Савойской. Их политическая культура и унаследованные традиции, полученные и впоследствии переданные дальше в первую очередь через модель интеллектуального наставничества по женской линии в роду, позволили им постепенно приобрести новых приверженцев.
В новый период развития гражданской деятельности в Неаполе стало появляться все больше аристократок, активно способствовавших изменениям в культуре социальной солидарности, участвовавших в организации образования и благотворительности и поддерживавших тем самым местное население. В 1860 году Аделаида и Клотильда Капече Минутоло (Adelaide, Clotilde Capece Minutolo), Каролина Барра княгиня ди Стронголи (Carolina Barra principessa di Strongoli), Джованна Филанджьери герцогиня ди Кардинале (Giovanna Filangieri duchessa di Cardinale) были привлечены членами-аристократами в
Тереза Филанджьери (Teresa Filangieri), представительница высших кругов неаполитанской интеллигенции, была назначена инспектрисой (
В историографических исследованиях настойчиво повторяется тезис о вкладе аристократических салонов в модернизацию общества. Являясь центрами культурной и светской жизни, в которых постепенно возникали новые модели социального поведения и традиций, они вносили вклад в изменения общественного положения женщины в XVIII и XIX веках[243]. Однако некоторые работы о Неаполе, по большей части основанные на мемуарной литературе, подчеркивают тот факт, что в тяжелой атмосфере городской жизни, из которой репрессивная политика Бурбонов изгнала наиболее блистательные умы, ведущая роль в этих частных собраниях преимущественно принадлежала мужчинам-интеллектуалам из буржуазии[244].
В подобном социальном и культурном контексте иностранцы – например, швейцарские банкиры Мёрикоффр (Meuricoffre), представители рода Крэйвен (Craven) и дипломаты – заслуживают отдельного упоминания как организаторы более прогрессивных салонов. Благородное общество обычно собиралось в местах, требовавших соблюдения определенных правил: например, в академиях или в салонах, отличавшихся от королевского двора, внешняя изысканность которого – музыка, театр и литература – плохо скрывала скуку и рутину[245].
Юные аристократки Неаполя получали воспитание в соответствии с традиционной моделью, принятой в монастырских школах. Она была основана на воспитании сдержанности и здравого смысла, служивших сохранению традиций рода и внешних приличий. Реформаторы, такие как Антонио Дженовези (Antonio Genovesi) и Гаэтано Филанджьери (Gaetano Filangieri), исключили женщин из системы государственного образования, доверив его близким родственникам или тем, кто каким-либо образом входил в семейный круг. Профессиональные наставники для девочек из аристократических семей привлекались редко[246].
Общая ориентация неаполитанской системы на домашнее образование касалась не только юных аристократок, однако домашнее образование предоставляло им единственную возможность получить знания высокого уровня, которые на протяжении всего Нового времени были доступны лишь монахиням и, за пределами монастырских стен, пансионеркам[247]. В XVIII–XIX веках культурная традиция монастырских центров обучения постепенно исчезла, особенно в Южной Италии: монахини и пансионерки стали получать все более ограниченную подготовку. Таким образом, положение избранных девочек из высшего общества предопределяло необходимость учиться в домашних условиях, где их семьям было доступно качественное образование[248].
И все же это независимое от государства обучение существовало в условиях подозрительности, характерных для Неаполя после беспорядков 1830‐х годов. Принятый как следствие в 1849 году
Следует отметить, что неаполитанский опыт имел много общего с деятельностью Королевского института Святого Людовика в Сен-Сире под Парижем. Сен-Сир был основан в 1686 году маркизой де Ментенон и стал первым государственным учебным заведением, в котором образование получали бедные девочки благородного происхождения, поступавшие туда в раннем детстве и оканчивавшие его взрослыми девушками[250]. Похожим образом были устроены и
В первом
В 1829 году оба института были преобразованы в
После объединения Италии местные власти и префекты (представители правительства в провинциях Королевства) назначили многих образованных и просвещенных дам инспектрисами благотворительных заведений, постепенно становившихся незаменимыми средствами влияния на общество. Таким образом, функции инспектрисы, постоянно посещавшей вверенное ей заведение, стали первым стратегическим шагом в превращении попечительства в руководство, управление и административный контроль, к которым иногда добавлялись самостоятельное культурное планирование и волонтерская общественная деятельность. Так в переходный период аристократки пользовались теми небольшими возможностями новой политической реальности, где власти взаимодействовали с элитами общества. Тому есть ряд примеров: Мария Джузеппина Гуаччи Нобиле (Maria Giuseppina Guacci Nobile), хозяйка одного из самых посещаемых салонов Неаполя, применившая, воспользовавшись помощью маркизы ди Кампокьяро (Campochiaro), результаты своего педагогического опыта в
Сохранение семейных традиций
Либеральная и филантропическая деятельность Аделаиды дель Балдзо (Adelaide del Balzo) и ее мужа Франческо Пиньятелли князя ди Стронголи (Francesco Pignatelli principe di Strongoli) вписывается в рассматриваемую здесь систему семейных связей. Аделаида была дочерью Паулины Капече Минутоло маркизы де ля Сонора (Pauline Capece Minutolo marchesa de la Sonora), которая, будучи замужем за герцогом Карпильоне Франческо дель Балдзо (Carpiglione Francesco del Balzo), сохраняла транснациональные связи своего рода[254]. Род Гальвес (Galvez), который вел свое происхождение из южных провинций Пиренейского полуострова, был возведен в дворянство за служение короне в соответствии с лучшими традициями
В женской дворянской традиции, особенно во Франции и в Священной Римской империи, прочно и долго сохранялась привычка к письму, благодаря которой по переписке, дневникам и мемуарам женской половины семьи Капече Минутоло можно проследить крепкие семейные связи[258]. Помимо того что они, очевидно, испытывали нежную привязанность друг к другу, ответственность Аделаиды и Клотильды за образование детей Паулины в полной мере соответствовала семейной аристократической традиции опекунства как элемента культуры общения. Домашнее образование Аделаиды дель Балдзо состояло в изучении античной и современной литературы, а также базовых понятий дисциплин, считавшихся необходимыми для качественного образования. Обучение шло путем культурного наставничества, через который прошла ее мать со своими сестрами[259]. Помимо философии, морали и логики, истории, грамматики, естествознания, латыни, много внимания уделялось французскому – главному языку в образовании высшего класса во всей Европе[260]. Большое влияние на программу обучения оказывало изучение Античности, что еще в конце века было необычно для юных аристократок. Об этом свидетельствует письмо филолога и сенатора Королевства Энрико Коччиа (Enrico Coccia), написанное княгине. В нем он критикует деятельность Пиньятелли по поддержке женского образования «как условия гражданского прогресса […] пагубная тенденция, которая уже открыла доступ итальянским девочкам к занятиям гимнастикой в нашей классической начальной школе»[261].
Из переписки становится очевидным, что дамы из семьи Капече Минутоло владели различными языками, что было признаком высокого социального положения. Аделаида часто переходит с итальянского на французский, приводит цитаты на английском, вставляя редкие, но яркие пассажи на испанском, особенно когда речь идет о частных и эмоционально окрашенных темах. Ее обращенный к молодым аристократам образовательный посыл, который она, как ей казалось, транслировала, побуждал их рассматривать аристократичность как неотъемлемую часть воспитания: она считала, что интеллектуальные запросы оказывают на формирование дворянина гораздо большее влияние, чем просто социальное положение.
Как и все остальные виды интеллектуальной подготовки, театр и музыка занимали значительное место в системе необходимых для аристократки знаний. Компетентность в искусствах требовалась в обществе и укрепляла внутриаристократические связи. Юные аристократки не только читали и перекладывали пьесы и прозаические произведения на музыку – они также сочиняли, декламировали и ставили небольшие драматические сочинения, интегрируя знания в области литературы и представления об обществе в культурный досуг. Соответствующее поведение и хорошие навыки общения составляли основу аристократического воспитания, и это возвращает нас к вопросу о социальных связях в салонах как наиболее важному фактору женской эмансипации. Аделаида и Клотильда Капече Минутоло устраивали приемы для гостей раз или два в неделю на своей вилле в Позиллипо, где музицирование, чтение стихов, беседы о литературе, политике и европейских новостях были главными занятиями. Постоянными гостями были представители иностранного сообщества и королевского двора: князь Леопольдо Бурбон ди Сиракуза (Leopoldo Bourbon di Siracusa), маркиза Анжелика Карачьоло ди Торелла (Angelica Caracciolo di Torella), графиня Зинаида Лебцельтерн (Zénéide Lebzeltern), баронесса Ротшильд, Эфеми и Элизабет Фонтон (Euphémie, Elisabeth Fonton), Паулина Крэйвен (Paolina Craven) и их кузина Тереза Филанджьери[262]. В этом обществе, не просто модном, но кипевшем интеллектуальной жизнью, переход поколения времен правления Мюрата от либерализма Бурбонов к идее воссоединения страны привел женщин-аристократок к мучительному выбору подданства. Когда единая Италия стала политической реальностью, многие из них, разрывавшиеся между преданностью королю Обеих Сицилий и верностью Савойской династии, стали пламенными и гордыми итальянками. Переписка сестер Капече Минутоло является хорошей иллюстрацией оппозиции в современной историографии между представлением о Рисорджименто как элитарной формы
Роль общественной деятельности и образования в создании нации. Институт di Suor Orsola Benincasa (Сестры Орсолы Бенинказы)
История Института
Тесная взаимосвязь регионального и национального правительств с местным истеблишментом выходит на первый план в этой узкой сфере неаполитанской жизни. Франческо Пиньятелли был высокообразованным человеком и последним представителем рода, который с 1799 года многим пожертвовал ради революции. В 1868 году он стал членом городского совета Неаполя и членом Национального парламента от консервативного крыла; он также курировал многие культурные и филантропические заведения, стараясь внедрить в них современные подходы, объединяя аристократию и буржуазию посредством назначений на должности в общественной и профессиональной сферах[267]. В этом его поддерживала супруга, которая, будучи вовлеченной во многие благотворительные проекты, стала самым заметным лицом семьи.
Отношения с близким окружением первой королевы Италии, при которой госпожа Пиньятелли состояла придворной дамой и консультантом по воспитанию наследника престола, не были только лишь признаком знатного положения. Еще во времена, когда они были князьями Пьемонта, будущие правители играли стратегическую роль в организации поддержки короне, стараясь объединить крепнущую буржуазию с наиболее прогрессивно мыслящими аристократическими семействами[268]. Осознавая значение своего потенциала влияния на сообщества, внутри которых они жили, аристократки, используя свои профессиональные возможности, старались активизировать процессы обновления общества, создавая условия для более современной жизни. Они достигали этой цели, совмещая некоторые традиционные аристократические знания и навыки, такие как иностранные языки, музыка и искусство, с «теорией и практикой управления и ведения домашней бухгалтерии» и с «ручным трудом».
Значительное место, отводимое практическим занятиям и бухгалтерскому учету в двух учебных направлениях, введенных княгиней Пиньятелли для учениц Института
С 1885 года
Помимо непосредственно проблем преподавания княгиня Пиньятелли и госпожа Пальяра обсуждали самые незначительные школьные дела: от общих организационных вопросов до выбора парт, от уместности преподавания катехизиса до сохранения свободы преподавания, – вплоть до приверженности идее скромности как неотъемлемой добродетели учениц. В частной переписке двух женщин постоянно прослеживаются понимание значимости, которую имело для них содействие и одобрение в министерских кругах, а также инструментализация политического влияния и социального положения княгини и ее мужа. Аристократический стиль в ее управлении проявляется также, к примеру, в решении привезти из Тосканы обслуживающий персонал, чтобы ученицы не перенимали дурной речи и не говорили на местном диалекте, или в ее желании ввести в программу обучения музыку[272]. К началу нового столетия, когда был составлен последний курс профессионального обучения в
Целью нашего исследования было показать, как одно из неаполитанских учебных заведений было включено в процесс политических и экономических изменений, который шел в среде городской элиты и правящем классе при Савойской династии и в котором важную роль играла традиционная филантропическая деятельность. Важно напомнить исторический контекст этой истории – объединение Италии (Risorgimento) и создание итальянской нации, который имел много общего с тем, что проходило в XIX веке в других странах Европы[274]. Образование находилось на пересечении культуры и политической деятельности, понимаемой как преданность новой Италии. Сложившаяся традиция участия женщин из аристократических кругов в управлении благотворительными учреждениями и контроле над ними способствовала сохранению социального порядка и была для элит ключевым элементом в сохранении их социального первенства. При объединении итальянских государств в новое единое королевство под управлением Савойского дома сохранение контроля над образовательными учреждениями подтвердило стратегическую функцию аристократии в строительстве новой нации. В этом историческом контексте становится более понятной роль южноитальянской аристократии в образовании и социальном планировании, наряду с готовностью экспериментировать с новыми образовательными моделями и методиками. Эту роль мы видим как в управлении институтом
Модели, трансферы, тенденции, критика и сопротивление
Андреа Бруски
Национальные языки в дворянском образовании во Франции в конце XVI – XVIII веке[276]
Дворянство и изучение современных языков
В конце XVI и начале XVII века на фоне значительных социальных и политических изменений, таких как рост влияния «дворянства мантии» и усложнение государственного управления, а также кризиса эпохи гражданских войн и трансформаций в сфере военного дела (прежде всего эволюции методов ведения войны), перед старым французским дворянством встал вопрос о его идентичности, его функциях и основах его власти. Процесс пересмотра прежних стандартов наиболее ярко выражался в появлении – часто в среде самого дворянства – новых идей о воспитания молодежи в высокопоставленных семьях, традиционно идентифицировавших себя с военной деятельностью и, как считалось, с неприязнью относившихся к любым формам образования. Теперь дворянству было необходимо обосновать свое высокое положение в социуме и унаследованные привилегии владением какими-то особыми навыками. Молодые дворяне нуждались в образовании, чтобы выполнять возложенные на них политические и военные задачи. Оно должно было дать им элементы социальной и культурной идентичности, позволявшие контролировать себя и не противоречившие социальным нормам дворянства[277]. Уже с конца XVI века одним из способов получить образование, рассчитанное на новые потребности, стало для дворянства овладение современными языками (родным французским, а также иностранными). Эти дисциплины, как правило, не включались в учебные программы в рамках традиционной школьной системы[278]: в коллегиумах сосредотачивались на изучении латыни и латинских авторов; в университетах обучение также велось на латыни[279].
Очевидно, что не только молодые дворяне были заинтересованы в изучении национальных языков. Во Франции XVII и XVIII веков французский преподавался в публичных школах, которые не предназначались для дворян. К примеру, его изучение было включено в учебные программы «малых школ» (
Печатные грамматики, предназначенные для дворян, часто представляли современные языки как «искусство» или способ проведения досуга. Во всяком случае, их не следовало изучать методично и долго. В 1677 году флорентийский грамматист Микеле Берти объясняет «маркизу Пьеру Антуану Жерини», которому он посвящает свою книгу
Тем не менее национальные языки (иностранные и родные) играли важную роль в образовании дворянства. С одной стороны, в связи с изменением методов ведения войны и усложняющейся организацией военной деятельности начиная с середины XVI века дворяне, нацеленные на военную карьеру, должны были получать новые специфические навыки, например в счете. Знание истории, моральной философии, политической науки, риторики, географии и математики обеспечивало преимущество в ведении переговоров и освоении военной тактики. Поскольку обучение было основано на произведениях великих античных авторов, некоторые латинские тексты, касавшиеся специфических «дворянских» дисциплин, стали появляться на французском языке в кратком изложении и переводе[285]. Это позволяло одновременно повышать уровень владения правильным французским языком и заниматься учебой, не тратя большую часть времени на усвоение древних языков, в том числе латыни. С другой стороны, представители элиты должны были владеть как минимум одним иностранным языком: это было необходимо для путешествий (будь то образовательные поездки или дипломатические миссии), и к этому обязывала придворная культура. Со второй половины XVII века знание латыни, даже поверхностное, стало незаменимым для социального взаимодействия элит; однако именно преобладание национального языка в светском общении помогало отличить дворян от тех, кто получил основное образование на латыни (такое образование воспринималось как книжное и чрезмерно «ученое»). Даже от французских дворян, чей национальный язык выполнял функции
В данном исследовании я не пытаюсь представить историю местных языков и их преподавания французскому дворянству или провести систематический анализ учебников и печатных грамматик[287]. Моя цель – показать, каким образом новые идеи о воспитании дворянства были выражены в некоторых проектах, подчеркивавших, как никогда ранее, важность преподавания современных языков дворянам, а также рассмотреть, как эти идеи помогают объяснить некоторые специфические практики в изучении национальных языков. Во-первых, я сосредоточусь на двух проектах XVI–XVII веков, посвященных основанию образовательных учреждений для дворян; во-вторых, я проанализирую информацию о практике преподавания языков, представленную в источниках того времени (к сожалению, очень фрагментарных и разнородных). Я уделю особое внимание Франции, упомянув в то же время несколько источников, касающихся других европейских стран, поскольку они связаны с изучением французского языка нефранкофонами. Практики, рассматриваемые здесь, в большинстве своем были распространены и в других национальных контекстах.
Роль современных языков в проектах создания дворянских школ
Во Франции дебаты относительно использования родного языка в качестве средства обучения вместо латыни появились только в XVIII веке[288]. Однако идея эффективного учебного плана, в основу которого был бы положен родной язык и который включал бы изучение современных иностранных языков, была озвучена уже в некоторых проектах по созданию дворянских школ, появившихся на рубеже XVI и XVII веков[289]. В большинстве проектов такие учреждения, названные академиями, должны были предлагать весьма полную программу не только по военному делу (
Упомянем самый известный проект, предложенный гугенотом капитаном Франсуа де Ла Ну (1531–1591) в пятом томе его
Однако наиболее продуманные соображения об использовании современных языков были высказаны в послании, адресованном около 1640 года кардиналу Ришелье с целью добиться открытия дворянской академии в одноименном городе, который кардинал построил на своих фамильных землях. Это послание, а также некоторые официальные документы, связанные с основанием нового заведения, в том числе правила школы и инаугурационная речь, объединены в один том. Автор послания – Николя Ле Гра (около 1600 – около 1670), французский священник и врач из региона Корбей. Его жизнь была полна приключений и путешествий – по Европе, Северной Африке, Востоку и Южной Америке. Позже он был отлучен от церкви, осужден инквизицией как еретик в 1660‐х годах и, вероятно, умер в тюрьме в Перу или в Испании[294].
Учреждение, задуманное Ле Гра, как он сам объясняет в письме к кардиналу, будет отличаться от обычных дворянских академий, где ученики занимаются исключительно физическими упражнениями. Из таких школ их выпускают хорошими всадниками, их тела гибки, они умеют танцевать и держать меч, но им незнакомы ни добродетель, ни их обязанности, ни «искусство войны и мира» – словом, все «совершенства ума», необходимые для работы на благо королевства[295]. Кроме верховой езды, фехтования и танцев, новая академия предложит широкий диапазон теоретических дисциплин, которые, однако, не будут преподаваться по методике, принятой в традиционных школах. Ле Гра указывает, что не только бесполезно, но и вредно было бы использовать основанные на латинской грамматике учебные программы коллегиумов и университетов. На протяжении веков учителя латыни и греческого напрасно пытались заставить своих учеников заниматься мертвыми языками, вместо того чтобы уже в раннем возрасте знакомить детей с науками. Кроме того, учитывая сложность древних языков, дворянство, несмотря на свою естественную склонность к гуманитарным наукам, в конечном счете отказалось от всякой формы интеллектуального образования[296]. «Нам бы лучше […] заботиться о нашем языке и искать истину», – пишет Ле Гра[297].
Ле Гра хотел бы превратить свою школу в настоящий «Университет наук» (Université des Sciences) для дворян и в то же время сделать из нее отделение Французской академии, которое будет способствовать улучшению и развитию французского языка, а также распространению правил грамматики, предложенных академиками. Он утверждает, что с этой целью составляет французскую грамматику (вероятно, предназначенную для обучавшихся в его академии дворян и, к сожалению, утерянную), которую он вкратце излагает в своем письме к Ришелье. На примере нескольких четких правил Ле Гра в своем пособии предлагает фонетическую реформу правописания и объясняет, как уточнить и расширить словарный запас путем создания новых слов или заимствования их из других языков[298].
В соответствии с планом Ле Гра, наиболее удобным способом упорядочить язык и, как следствие, дать ему вечную славу и силу является превращение его в средство передачи знаний. Кроме того, обучение и язык связаны диалектически: так же как французский язык можно утвердить за счет его использования в качестве языка науки, знания можно развивать с большей легкостью, если они выражены на родном и живом, а не на мертвом языке[299]. В академии города Ришелье французский, таким образом, будет применяться вместо латыни. Поскольку языки следует изучать на практике, а не с помощью правил, Ле Гра выдвигает оригинальную шестилетнюю программу обучения, в которой на родном языке будут объясняться все дисциплины, то есть не только французская грамматика, поэтика, риторика, но и картография, хронология, генеалогия, история, мифология, механика, оптика, астрономия, география, математика, физика и физиология, метафизика, логика и мораль (с политикой). Латынь (учебная программа рассчитана на четыре года) и греческий (один год) должны изучаться в качестве иностранных языков во второй половине дня[300]. По обещанию Ле Гра, после пребывания в академии города Ришелье невежественные провинциалы, никогда до этого не осмеливавшиеся появиться при дворе, будут прекрасно говорить на парижском французском и мастерски владеть всеми дисциплинами, в которых должен разбираться каждый начитанный молодой дворянин[301].
По замыслу автора послания, академия в городе Ришелье также будет школой современных иностранных языков. Во-первых, в соответствии с программой обучения, среди дневных занятий будут итальянский и испанский: эти языки будут преподаваться в течение одного года студентам шестого года обучения (
Иностранцы тоже долго ждали открытия этого института, особенно все те северные народы, что так желают знать французский язык […]. [Иностранные дворяне], ежедневно общаясь и заводя дружбу с французскими дворянами и непрерывно слушая своих учителей и наставников, […] легко усвоят местный выговор и произношение […]. […] Как только новость об этой школе будет обнародована, дворяне потянутся сюда в несметном количестве со всего Севера, и высшая знать будет рада возможности воспитывать своих детей рядом с самой блистательной молодежью Франции так, чтобы они могли перенять от молодых французов ловкость и учтивость, которыми те естественным образом обладают, одновременно занимаясь науками, языками и упражнениями […][303].
Ле Гра указывает, что город Ришелье, где говорят на чистейшем французском, еще и расположен рядом с берегами реки Луары – одним из любимых мест иностранного дворянства[304]. Академия, которую Ле Гра открыл и которой он руководил в период между 1640 и 1644 годами, действительно воспринималась некоторыми иностранцами в качестве одной из лучших школ французского языка в королевстве. В своем путеводителе под названием
Документы, оставшиеся после Ле Гра, не дают дополнительной информации о том, каким образом он и его коллеги преподавали «философию» на французском и иностранных языках. После смерти кардинала Ришелье и закрытия академии из‐за отсутствия средств мечта Ле Гра о шестилетней программе обучения для дворянства, в основу которой было бы положено обучение на французском языке, так и осталась мечтой[306]. Мы знаем, что идея одновременного преподавания языков и неязыковых дисциплин не была новой для дворянского образования и что она касалась и преподавания латыни. Хотя «школьный» подход, подразумевающий долгие годы учебы, в обучении молодых дворян не применялся, изучение собственно латыни, самого традиционного школьного предмета, не исключалось. Уроки латинского, проводившиеся на дому частными учителями, нередко были основаны на текстах по истории, политике и военному искусству, целью которых было дать ученику основы древнего языка и одновременно познания в практических дисциплинах, необходимых для исполнения его будущих обязанностей как дворянина[307]. Уже в конце XVI века в основе уроков латыни молодого герцога Неверского лежали работы на военную тематику, которые обычно не включались в учебные программы коллегиумов. Задания заключались в переводе и комментировании под руководством учителя с опорой на тексты по современной истории и географии[308].
Что касается преподавания современных языков, факты, выявленные к настоящему времени (хотя и относящиеся к периоду несколькими десятилетиями позже, чем предложение Ле Гра), подтверждают, что его проект соответствует педагогическим практикам, как они сложились во Франции в конце XVII и XVIII веке. Словари и руководства по изучению иностранных языков, изданные и/или распространяемые в Париже и во всем королевстве, а также записные книжки и периодическая печать того времени дают нам некоторое представление о преподавании современных языков и применяемых на практике методах обучения.
Изучение языков, обучение с помощью языков
Для усвоения слов и фраз на иностранном языке часто использовались упражнения, состоящие в неоднократном чтении и переводе (устно или письменно) более или менее сложных текстов: эта методика была унаследована от латинской дидактики, которая с XVI века во Франции основывалась на «темах» (
Большинство грамматических категорий не излагались систематически, а лишь иногда подвергались краткому обсуждению во время и после упражнений по переводу. Вышеупомянутый де Ришани, например, описывает свой метод обучения в составленной им
Свод текстов, служивших дворянам и дворянкам для упражнения в иностранных языках, не ограничивался литературными произведениями. Изучение современного языка, как часть культуры высшего класса, было связано с их общественной жизнью и, в частности, с перепиской. Составление посланий на национальных языках включалось не только в программу обучения дворянства (элиты). К примеру, составление черновиков для деловых писем на иностранном языке в Европе было обычной практикой для купцов, изучающих английский или французский по профессиональным причинам[314]. Тем не менее в благородных кругах эпистолярное творчество приобрело особую значимость в свете своей социальной функции. Действительно, во Франции начиная с XVII века хорошо образованный дворянин должен был знать формы и проявления этого строго регламентированного жанра, который воспринимался как искусство вежливого разговора, выраженного на бумаге, – искусство, которое по большей части было исключено из учебных программ коллегиумов[315]. В самом деле, для знати письмо представляло собой не только инструмент общения и поддержания отношений с семьей и друзьями. Благодаря переписке молодые дворяне, осваивавшие основы письма с детства, развивали чувство принадлежности к элите. В более общем смысле качество написания писем определяло социальный статус автора и служило критерием для оценки утонченности автора и его уровня образования. Частную переписку дворянина могли продемонстрировать и даже публично прочитать в узком кругу или в небольшой группе участников переписки[316]. Составление писем на французском (или на иных языках) и перевод таких текстов на другие национальные языки позволяли ученикам оттачивать свои навыки в сочинении посланий и в то же время расширять свои знания о современных языках. В частности, с конца XVII века в некоторых грамматиках публиковались главы, посвященные эпистолярному стилю, и было издано несколько письмовников[317].
Путешественник Шарль-Адеода Фербер, немецкоязычный представитель элиты Данцига (Гданьска), оставил нам свою тетрадь с упражнениями в иностранных языках, выполненными, вероятно, во время его поездок на рубеже XVII–XVIII веков[318]. В рукописи много упражнений по сочинению писем на различные темы, такие как благодарственные письма, поздравления, соболезнования, рекомендации, любовные письма и рассказы о путешествиях. Первым для упражнения предлагается французский язык (листы 360–367). Большинство текстов записаны в два столбца: справа приведен более простой и правильный французский текст (переведенный, продиктованный или скопированный в качестве образца); слева – новый переформулированный текст того же содержания, он перечеркнут и переписан. Далее следуют короткие заметки об итальянском произношении, существительных, предлогах, личных, притяжательных и указательных местоимениях, артиклях и глаголах, написанных на латыни, где французский все еще используется в качестве опорного языка (листы 368–371). Затем снова приводятся образцы для писем, перемежающиеся с различными текстами (в основном касающимися повседневной жизни), а после – примечания об итальянской грамматике (листы 372–386). Здесь Фербер переводит некоторые итальянские письма из антологии XVI века на французский язык[319] и создает эпистолярные «темы» в виде двух столбцов, где представлен перевод с французского на итальянский. Его рабочая тетрадь заканчивается упражнениями по составлению писем только на итальянском, представленных в соответствии с тем же параллельным текстовым шаблоном.
Изучение национальных языков также было связано с повседневной деятельностью молодого дворянина. В руководствах по изучению современных языков, специально разработанных для знати, особое внимание (даже в том, что касается самой элементарной фразеологии) уделяется выражениям, связанным со светской деятельностью и с окружением, характерным для члена элиты («учитель иностранного языка, фехтования, игры на гитаре», «мне нравится ходить в фехтовальный зал, […] в танцевальный зал», «упражнения [в верховой езде]», «Он был очень хорошо принят Госпожой Принцессой», «Я получил письмо от Госпожи Вашей Кузины»). Это видно на примере «Замечаний о главных трудностях французского языка» (1673) – грамматики, написанной парижским учителем по имени Алсид Бонказ де Сен-Морис[320]. Его современник и коллега Луи де Лепин помещает в своей книге
Как правило, учителя, преподававшие языки и предлагавшие свои услуги французским и иностранным дворянам во Франции, как и в других странах, обучали широкому диапазону «благородных» предметов, недоступных в коллегиумах и университетах. Эти учителя также объясняли некоторые из традиционных дисциплин на национальном языке. Молодые дворяне зачастую изучали с помощью одного и того же учителя не только французские произведения и итальянский, испанский, английский и/или немецкий языки, но также физическую и политическую географию, рисование и геральдику. Иногда давались основы латыни, математики (астрономии и фортификации, в частности), древней и новой истории и моральной философии. Некоторые печатные объявления, опубликованные на рубеже XVII–XVIII веков в парижском издании
Если кому-то нужен человек, [преподающий] словесность, историю, геральдику, геометрию, астрономию и другие разделы математики, [и] философию [обращаться в бюро][324].
Господин Дидле, писарь и арифметик, ученик покойного господина Алле, извещает публику о том, что обучает письму в теории и на практике […]. Он также преподает арифметику, геометрию, основы латыни и рисунок, и все в очень короткое время […][325].
Обучаем латыни, греческому, немецкому, философии, праву (на каждый предмет отводится восемь месяцев), а также географии, хронологии, истории, геральдике, геометрии, фортификации […] (по одному месяцу на каждый предмет). Улица Сен-Луи […][326].
Теперь приведем два примера из грамматик современных языков. Уроки Луи де Лепина касались итальянского и французского, но также геральдики, истории, хронологии, моральной философии, географии, фортификации и даже прикладной математики для навигации[327]. Вышеупомянутый Алсид Бонказ де Сен-Морис представляется в своих
Таким образом, неудивительно, что преподавание иностранных языков часто было тесно связано и, возможно, иногда сливалось с преподаванием других предметов из этой всеобъемлющей учебной программы, усвоение которой к тому же не предполагало больших затрат времени. В частности, традиционный метод чтения и перевода применялся к различным письменным трудам, касавшимся дворянских дисциплин, так что молодые дворяне получали возможность узнавать, с помощью учителя и/или самостоятельно, и содержание предмета, и способ его выражения на другом языке[330]. В одном из «повседневных диалогов», представленных Микеле Берти в его
Упражнения по переводу на целевой язык («темы»), предложенные в рукописной английской грамматике, хранящейся в Библиотеке Сорбонны, включают подстрочный перевод французских текстов[333]. Учащиеся могли легко и быстро практиковаться в иностранном языке без использования словаря, так как английские слова указаны в интервалах между строками, прямо над соответствующими им французскими; цифры указывают читателю на синтаксические правила, приведенные на первых листах, в то время как дополнения, вписанные красными чернилами на французском, предлагают дословный перевод[334]. В этом случае также предполагается, что дисциплины преподаются с помощью английского языка и наоборот. Некоторые из диалогов, которые ученик должен был перевести, объясняют наиболее важные грамматические правила целевого языка: таким образом, учащиеся одновременно познают теорию английского языка и используют язык на практике[335]. Другие «темы» касаются широкого спектра вопросов, однако особое внимание уделяется наставлениям из моральной философии и анекдотам из древней истории, заимствованным из сочинений главных латинских историков. Стоит отметить, что многие из этих текстов (вероятно, используемых в частных уроках) взяты из школьной грамматики: хотя этот учебник не предназначен исключительно для дворян, он явно основан на педагогических принципах, которые являются предметом нашего исследования. Анонимный автор грамматики не приводит свой источник, но в рамках этих «тем» он предлагает французские версии упражнений по переводу, которые можно найти в современном ему руководстве по латыни, написанном английским учителем Джоном Кларком (1687–1734) и переизданном несколько раз в XVIII и начале XIX века. Это руководство также призвано сделать изучение латыни средством приобретения специальных знаний, а изучение древней истории – средством для лучшего усвоения языка римлян. Озаглавлено оно весьма многозначительно:
Как правило, даже посещавшие школу дворяне бросали учебу очень рано, а их образование завершалось службой в армии, пребыванием при дворе и путешествиями. Формальная модель образования, которая доминировала на заре Нового времени и была распространена в коллегиумах и университетах, действительно лучше подходила представителям дворянства мантии, традиционно выбиравшим карьеры, требующие специализированной подготовки, чем представителям дворянства шпаги[337]. Новые идеи о воспитании молодых дворян, появляющиеся в последние десятилетия XVI века и позже, побуждали к разработке учебной программы, основанной на новых критериях. Во-первых, теоретическое образование должно было сочетаться с физическими упражнениями; во-вторых, учебный план должен был включать дисциплины, необходимые для дворянина, но почти всегда отсутствовавшие в коллегиумах и университетах, хотя период обучения предполагался более коротким, чем в подобных учреждениях. Другими словами, было желательно, чтобы молодые дворяне совершенствовали свое образование, но цель превратить их в ученых не ставилась[338].
Представленные в данной статье проекты благородных академий и данные о практике преподавания, отражающие необходимость переосмыслить образование дворянства, помогают нам лучше представить его образовательный идеал. План Ле Гра, к примеру, составлен в противовес учебным программам коллегиумов и университетов. В отличие от длительной учебы по традиционной схеме Ле Гра предлагает относительно короткий период обучения, что соответствует реальным потребностям дворянства; в нем критикуются как монополия латыни в преподавании, так и чрезмерные затраты времени на изучение этого языка. Конечно, Ле Гра не исключает латынь из своей идеальной учебной программы, но предлагает ее изучение наравне с другими иностранными языками. Сначала же его ученики должны приобрести базовые познания в науках и во французском – языке, на котором науки и должны преподаваться. С другой стороны, увеличение начиная с XVII века числа источников, связанных с практикой преподавания дворянам современных языков, доказывает их важность для образования элиты. Конечно, этот свод документов является частичным и фрагментарным и не позволяет делать обобщения о методах ассимиляции языков, но в то же время он отражает интеграцию этих новых (или практически новых) дисциплин в дворянскую культуру.
Изученные документы показывают, что языки воспринимаются не только как самостоятельные предметы, но в первую очередь как часть более широкой и продуманной учебной программы. Образовательная модель, позволяющая избежать ученого подхода и длительного периода изучения латинской грамматики, присущих школьной системе, опиралась на теорию (а в некоторых случаях и практику) обучения на основе национального языка, что подразумевало быстрое получение информации, полезной как с профессиональной точки зрения, так и с точки зрения социабельности. Применяемые в качестве средства обучения или усвоенные посредством чтения, сочинения и перевода, национальные языки являлись одновременно объектом изучения и инструментом трансляции культуры и ее усвоения.
Михаил Киселев, Анастасия Лысцова
Проблема дворянского образования в публицистике и в правительственной политике Российской империи на рубеже 1750‐х и 1760‐х годов[339]
Как отмечал в 1936 году Г. А. Гуковский, «в середине XVIII века уже сравнительно значительный слой дворянства взялся за созидание этой новой [дворянской –
Если вернуться к наблюдениям Г. А. Гуковского, то, хотя и с оговорками, следует признать, что именно с середины XVIII века можно говорить об относительно устойчивом развитии российской дворянской культуры, творцами которой начинают выступать сами дворяне, причем позиционировавшие себя именно в качестве таковых. Как результат, к концу 1750‐х годов дворянская проблематика, включая проблемы образования дворян и, шире, их воспитания, начинает активно обсуждаться как на страницах печатных изданий, так и в правительственных учреждениях[343]. Соответственно, в первой части данной работы мы рассматриваем обсуждение проблемы дворянского образования и воспитания в сфере публичной коммуникации. Вторая часть будет посвящена реформе дворянского образования, предпринятой в начале 1760‐х годов.
Вопросы дворянского воспитания и образования на страницах российских журналов (1755–1764)
Во второй половине 1750‐х годов в Российской империи происходит расширение сферы публичной коммуникации: начинают выходить первые русскоязычные журналы, предназначенные не только и не столько для ученых, но и для более широкого круга читателей. С 1755 по 1764 год Санкт-Петербургской академией наук издавался журнал
В 1759 году начинают выходить два первых частных российских журнала:
Следует отметить, что некоторые из этих авторов-дворян были теснейшим образом связаны с властью в силу родственных и дружеских отношений с рядом вельмож. Так, Александр Романович Воронцов был сыном одного из главных политических деятелей рубежа 1750–1760‐х годов сенатора (с 1760 года) Романа Илларионовича Воронцова, Сергей Иванович Глебов – сыном генерал-поручика Ивана Федоровича Глебова, назначенного в 1760 году киевским губернатором[351], А. В. и С. В. Нарышкины – сыновьями бригадира Василия Васильевича Нарышкина, члена присутствия Военной конторы, С. А. Порошин – сын Андрея Ивановича Порошина, генерал-майора (с 1761 года)[352], главного командира Колывано-Воскресенских заводов, М. М. Херасков – пасынком кн. Никиты Юрьевича Трубецкого, генерал-прокурора Сената (1740–1760) и президента Военной коллегии (1760–1763). А. П. Сумарокову в конце 1750‐х годов покровительствовал Иван Иванович Шувалов, фаворит Елизаветы Петровны[353]. При этом Сумароков и Херасков занимали должности, связанные с государственной политикой в области культуры и образования: Сумароков с 1756 по 1761 год был директором русского театра, учрежденного указом Елизаветы Петровны[354], а Херасков с 1757 года руководил типографией при Московском университете[355].
Вместе с тем не стоит переоценивать степень влияния таких авторов на власть. Большинство из них не были причастны к принятию значимых решений, будь то раздача высоких чинов и должностей или определение курса имперской внутренней и внешней политики. Более того, такие авторы, как И. П. Елагин, И. Л. Голенищев-Кутузов, Г. В. Козицкий, Г. А. Полетика, А. А. Ржевский, едва ли могли выделяться среди основной массы дворянства и в силу положения своих родителей. Тем не менее их всех объединяло желание и готовность публиковать результаты своего интеллектуального творчества в новых журналах, то есть выступать с заявлениями в публичной сфере. И именно первые журналы позволяют зафиксировать круг авторов, по преимуществу обладавших дворянским статусом и готовых участвовать в создании дворянской культуры. Конечно, журнальные тиражи для многомиллионной империи были более чем скромными. Скорее всего, издатели, авторы и переводчики могли рассчитывать на интерес со стороны образованной публики, находившейся в основном в Петербурге и Москве. В определенной степени журналы должны были восприниматься ими как дополнительный канал влияния, через который можно было донести актуальные идеи и представления, в том числе и до людей, ответственных за принятие государственных решений. Таким образом, публикация могла быть не только выражением неких творческих порывов, но и актом коммуникации, совершаемым в расчете на определенное воздействие или отклик.
Одной из тем, которым уделялось внимание на страницах этих журналов, было должное воспитание детей[356], под которыми по преимуществу подразумевались мальчики. Во втором – февральском – номере
В январском номере за 1756 год был опубликован перевод речи Александра Григорьевича Демидова, произнесенной им в Геттингенском университете[359]. Он заявлял, что во время правления Елизаветы Петровны «царство наук в России распространилося, о чем многия полезныя учреждения в бесконечные веки свидетельствовать будут»[360]. В декабрьском номере за тот же год была помещена статья «О пользе упражнения в благородных художествах и в науках, для приведения умныя силы в порядок». Она завершалась выводом о важности обучения, которое «подает разуму некоторое правосудие, некоторую твердость, некоторое достоинство, некоторую приятность, знаком при первом взоре представляющуюся»[361]. Также ряд переводов, посвященных вопросам воспитания и связанного с ним образования, был опубликован в номерах журнала за 1757, 1758 и 1760 годы[362].
В 1759 году на страницах
В новых журналах, которые начинают выходить в 1760‐е годы, продолжается тема важности воспитания. В 1760–1762 годах Московским университетом издается
Таким образом, издатели, авторы и переводчики первых российских журналов демонстрировали устойчивый интерес к проблемам должного воспитания детей. Помимо нравственного совершенствования, важной частью воспитания признавалось образование, то есть усвоение детьми разных наук, в том числе и в образовательных учреждениях.
Помимо общих заявлений о важности воспитания, на страницах этих же журналов со второй половины 1750‐х годов начинает обсуждаться и тема именно дворянского воспитания. В 1755 году в сентябрьском номере
По мнению ее анонимного автора, «та слава, что деда дедов твоих гласит» не распространялась на дворянина на основании одного лишь факта родства с ними. Чтобы получить
В апрельском выпуске журнала за 1756 год было напечатано анонимное «Увещание умирающего отца к сыну». Сословная принадлежность автора этого «Увещевания» напрямую не называлась. Однако формулировка «я не оставил тебе […] деревень, по обычаю прочих родителей» однозначно позволяет сделать вывод, что изложение велось от лица небогатого дворянина. Это «нравоучительное наставление» содержало набор советов отца сыну о том, как строить служебную карьеру и семью, а также вести себя в отношении других людей. Помимо прочего, отец выражал надежду, что сын точно исполнит его «отеческие наставления», «ибо я не жалел никакого иждивения, и все малое продавши имение свое, употребил оное к наукам твоим и воспитанию». Там же заявлялось, что «полезны будут науки тебе и твоему отечеству, и доброе воспитание, источник благополучия, излиет на тебя небесную благодать, пропитает тебя, зделает тебе по заслугам воздаяние». Соответствующие рекомендации отец давал сыну и о воспитании будущих детей:
Ты должен представить их Богу, Государю и обществу. […] Старайся научить их в начале страху Божию, потом надлежащим наукам, и зделай их чрез то полезными своему отечеству. Не щадя иждивения своего старайся всеми мерами сыскать им добраго надзирателя, которой бы разумным своим знанием истребил в них все предрассудия и суеверия, научил бы различать худое от добраго, подлинное от ложнаго и временное от вечнаго. […] Веди себя пред ними примером добродетели, и будь им видимым зерцалом[374].
Таким образом, для небогатого и неродовитого дворянина надлежащее воспитание было связано в том числе и с изучением наук и изображалось как наиболее ценное приобретение.
Юному дворянину было адресовано и «Письмо о порядках в обучении наук», которое С. А. Порошин опубликовал в февральском номере
Когда еще чистота нравов у них [персов –
В данном фрагменте можно было бы увидеть описание идеала всесословного образования. Однако выражение «дети знатных и убогих» не обязательно могло означать «дети дворян и недворян», в отличие, например, от выражения «дети благородных и подлородных». В сословном лексиконе XVIII века понятия «знатные» и «убогие» использовались и для описания внутрисословных градаций дворянства[378]. Порошинские
Вопросам дворянского воспитания и образования уделялось внимание и на страницах
Наиболее радикально А. П. Сумароков выразил свои идеалы организации образования в утопии «Сон щасливое общество». В идеальном обществе, согласно Сумарокову, «отроки по склонностям в обучение отдаются, люди совершеннаго возраста по способностям распределяются, а в начальники производятся по достоинству»[380]. При этом «дети тамо за отеческия прослуги не наказываются, а за услуги не награждаются. Не имеют тамо люди ни благородства, ни подлородства, и преимуществуют по чинам данным им по их достоинствам, и столько же права крестьянской имеет сын быть великим господином, сколько сын перьваго Вельможи. А сие подает охоту ко снисканию достоинства»[381].
Таким образом, начиная с утверждений о необходимости для дворянина хорошего образования, автор фактически завершал свои рассуждения отрицанием необходимости сословного деления общества. Главным критерием для занятия высокой позиции в социуме для Сумарокова становилось не происхождение человека, а его способности и успехи в учебе. Следует отметить, что он не был одинок в своем радикализме. Схожий подход можно было обнаружить в вышедшем в 1768 году утопическом романе
Нашла отражение данная тематика и в журналах, которые выходили в 1760‐е годы. В частности, в
При этом в публицистике раздавались и голоса, скептически относившиеся к излишнему увлечению дворянства науками. В июльском номере
Таким образом, можно констатировать, что во второй половине 1750‐х – начале 1760‐х годов на страницах первых российских журналов активно обсуждаются не только вопросы воспитания и образования детей вообще, но и проблемы сословного – дворянского – образования. Прежде всего, в ряде текстов высказывались мысли о необходимости хорошего образования для дворянина. Постижение наук рассматривалось как необходимое условие для того, чтобы претендовать на высокие должности и, более того, для обладания самим дворянским статусом. В итоге некоторые авторы могли доходить чуть ли не до отрицания сословного деления общества и провозглашения равенства возможностей для занятия государственных должностей. Однако такие радикальные идеи должны были скорее служить стимулом для дворян преуспевать в учебе, чтобы тем самым оправдать свое привилегированное положение. Конечно, следует учитывать, что вдохновение для своих размышлений российские авторы явно черпали из произведений европейских сочинителей, на что указывало и появление на страницах журналов переводов. Однако некоторые авторы не только рассуждали о том, как следует воспитывать абстрактных дворян, но и демонстрировали критическое отношение к современной им российской действительности. И, как свидетельствуют документы, оно было не чуждо и тем, кто к началу 1760‐х годов определял внутреннюю политику империи.
Поделиться книгой: