Помоги проекту - поделись книгой:
И все же отдельные свидетельства, упоминания и ремарки позволяют говорить о типичных, повторяющихся элементах и приемах воспитания в среде казацкой элиты. Важно отметить, что характерной чертой старшинского быта XVIII века были занятия со своими детьми грамотой на самом раннем этапе их обучения. Так, Илья Тимковский, сын подсудка поветового суда, впоследствии профессор Харьковского университета, писал, что основам церковнославянской грамоты его обучила мать[138]. Затем, для более серьезной и систематической учебы, в качестве домашних учителей казацкая старшина зачастую привлекала студентов православных коллегиумов или Киевской академии. С этими молодыми людьми заключался договор (так называемые «кондиции»), определявший условия и срок работы в качестве домашнего наставника. Это была традиционная практика, к которой прибегали как отдельные семьи казацкой старшины, так и несколько семей, объединяя свои материальные ресурсы[139]. Подчеркиваем, что это явление было характерно именно для украинских земель. Исследователи давно обратили внимание что заключение кондиций в XVIII веке не было распространенной практикой в великороссийских землях, поскольку значительно меньше была потребность общества в образовании, а также в силу «молодости» духовных школ[140]. Владимир Берелович, изучая образовательные стратегии русских аристократов, пришел к выводу, что нанять нескольких домашних учителей в России в XVIII веке было по карману лишь немногим состоятельным людям[141]. Однако на землях Гетманщины и Слободской Украины наличие академии и коллегиумов, которые могли предложить обществу достаточное количество потенциальных учителей, делало приглашение учителя и заключение с ним кондиций весьма распространенным явлением в среде казацкой старшины. К слову, студентов коллегиумов в качестве домашних учителей охотно приглашали и русские вельможи, военные и чиновники, пребывавшие на службе в этом крае, жившие в одной среде с казацкой старшиной. Так, учителем детей острогожского подполковника Ивана Шевякова в 1747 году был студент Харьковского коллегиума Гавриил Венецкий. Учителем графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского, когда ему было 13 лет (в конце 1730‐х годов), был приглашен студент Черниговского коллегиума Тимофей Сенютович[142]. В городах, в которых существовали коллегиумы, возникло репетиторство, когда к подготовке старшинских детей привлекали и преподавателей. Например, учитель Харьковского коллегиума Яков Толмачев (будущий профессор Петербургского университета) оставил воспоминания о занятиях репетиторством в семьях харьковских помещиков[143].
Образовательный уровень студентов коллегиумов, которых нанимали в качестве домашних учителей, был достаточно высок. Образ такого учителя вошел в украинскую литературу с определениями «ученый богослов» и «философ», что фиксировало статус человека, который дошел «в науках» до высших классов. Сохранившиеся контракты показывают, что домашние учителя занимались с детьми казацкой старшины не только славяно-русской грамотой, но и латинским, немецким, французским языками[144]. Например, в 1774 году студент Харьковского коллегиума Фома Момонов заключил контракт с помещиком Острогожской провинции Гавриилом Венецким[145] на обучение троих его сыновей немецкому и латинскому языкам, арифметике и геометрии[146]. В других подобных договорах того времени зафиксировано обязательство учить детей латинскому и немецкому языкам, русскому и французскому, в конце века все чаще – латинскому и французскому[147]. В контрактах подчеркивалось высокое положение учителя в доме: он имел общий стол с помещиком, собственное помещение (комнату) и слугу.
Примечательно, что в текстах контрактов нередко фиксировались обязанности учителя по нравственному воспитанию своих учеников. Одно из «типичных» условий договора гласило, что учитель должен «отвращать» своих воспитанников от «всяких шалостей и приводить сколько возможно к доброму поведению и состоянию»[148]. Конечно, это предполагало наличие высоких моральных качеств у самих студентов. Именно поэтому старшина обращалась к руководству академии и коллегиумов за рекомендациями, подыскивая соответствующие кандидатуры. Характерен ответ киевского митрополита переяславскому помещику Акиму Сулиме в феврале 1790 года на просьбу подыскать наставника для его сыновей, что в тот момент в Киевской академии не нашлось кандидата, отвечавшего необходимым критериям, достойного учить и влиять на ученика примером христианских добродетелей (вскоре он нашелся)[149]. Кстати, эти традиции практически исключали появление в домах старшины людей, «которые лакеями, парикмахерами и другими подобными ремеслами всю жизнь свою препровождали», при этом были приняты в семьи, поскольку невозможно было «сыскать лучших учителей»[150]. Анекдотами и реальными историями о том, как дети помещиков вместо французского языка выучили чухонский, а также замечаниями о других проблемах, связанных с поиском квалифицированных учителей в России, полны мемуары, их достаточно давно отметили и исследователи[151].
Контракты и другие документы фиксируют очевидное желание родителей иметь в своем доме не только учителя, преподающего определенный предмет и приходящего только на время занятия, но также воспитателя/гувернера, постоянно находящегося с ребенком для того, чтобы прививать ему разные привычки и навыки. На этом основании можно утверждать, что на украинских землях с явлением кондиций связано зарождение и института гувернеров. Это важно отметить, ибо в историко-педагогической литературе появление гувернеров обычно относят к более позднему времени, связывают с семьями аристократов и делают акцент на воспитателях-иностранцах и моде на них, пришедшей от российской элиты[152].
Среди языков, которые звучали в семьях казацкой старшины, важнейшую роль играл латинский язык. Во многих воспоминаниях, описывающих домашнее воспитание XVIII века, общим местом было указание на то, что отцы (сотенная и полковая казацкая старшина), получившие «латинское» образование, любили и сами заниматься со своими детьми латинским языком (воспоминания Ильи Тимковского[153], сенатора Федора Лубяновского, писавшего, что отец его был «сам большой латинист»[154]). Это обстоятельство отличает казацкую старшину от российского дворянства, только незначительная часть которого изучала и знала латинский язык[155]. В письмах к сыновьям отцы очень часто подчеркивали необходимость изучения и немецкого, с указанием на желательное продолжение обучения в немецких университетах[156]. Вместе с тем французский язык становился очевидным признаком принадлежности к дворянскому сословию. Нами найден весьма примечательный каталог личной библиотеки судьи Погарского земского повета Степана Лашкевича, насчитывавшей более 300 томов, в котором значатся более восьми десятков книг на французском, латинском и немецком языках (грамматик, учебных пособий, философских произведений, романов)[157].
В старшинских семьях было принято, чтобы приглашенные на праздник гости устраивали экзамен учившимся детям. Это явление, типичное для этой среды, неоднократно попадало на страницы произведений художественной литературы того времени, например романа Григория Квитки-Основьяненко «Пан Халявский»[158]. Казацкая старшина жаждала продемонстрировать родственникам и соседям достижения в воспитании своих чад. Такие «презентации», описанные в воспоминаниях и художественной литературе, свидетельствуют о том, что воспитательные идеалы этих людей были связаны с ценностями новогуманистического образования (принципами
В воспоминаниях о детстве, проведенном в семьях казацкой старшины, авторы нередко упоминали о книгах для детского чтения (первенство, конечно, за «Приключениями Телемака»[161] и «Робинзоном Крузо»). В реестрах личных библиотек представителей казацкой старшины фиксируется немало книг по воспитанию детей. Показателен пример личной библиотеки упомянутого Степана Лашкевича, в которой значится немало детских книг[162]. Это переведенные на русский язык и опубликованные в те же годы «Детское училище» Лепренс де Бомон, арабские сказки «Тысяча и одна ночь» и «Серальския скаски» Марианн Аньес де Фок, нравоучительные книги для детей[163]. Интересно, что в библиотеке было несколько трудов педагогической направленности, а именно: произведение Джона Локка «О воспитании детей» (на русском) и «Эмиль» Жан-Жака Руссо (на французском), книги о воспитании светской особы, которая должна уметь вести себя в соответствии с нормами дворянской среды[164], о воспитании девочек[165], пособия по обучению детей рисованию и музыке[166]. Примечательно, что некоторые книги повторялись в «русском» и «иностранном» отделах библиотеки, как, например, «Приключения Телемака» и «Похождения Жиль Бласа из Сантильяны». Однако «французский» отдел наполнен прежде всего философскими произведениями и рядом известных романов выдающихся авторов (здесь и Вольтер, Жан-Жак Руссо, Жан Батист Расин, Анри Жозеф Дюлоран, Мари Мадлен Лафайет). В библиотеке Степана Лашкевича было немало книг на русском языке, которые не относят к собственно «детским», но, как свидетельствуют документы, их читали в юном возрасте[167]. Привлекают внимание и книги, написанные с целью помочь молодым людям усвоить основы современного научного знания[168]. Библиотека Степана Лашкевича, любопытная своей «педагогической направленностью», является показателем возраставшего интереса казацкой старшины к организации занимательного и поучительного досуга своих детей, а также рефлексии об обязанностях родителей в отношении воспитания. В этой связи примечательно то, что сын Степана Лашкевича Иван, по мнению Сергея Плохия, мог быть среди авторов анонимной «Истории русов», одного из важнейших текстов современной украинской истории[169]. Это произведение являло собой старшинскую версию истории Украины, продолжая традицию создания и распространения исторического знания, идущую от казацких летописей (Самуила Величка, Григория Грабянки и др.)[170].
Примечательно, что начиная с середины XVIII века информация о покупках детских книг казацкой старшиной очень часто встречается в источниках. Детские книги в 1750‐х годов покупал лубенский полковник Петр Кулябка[171]. В 1789 году архимандрит Христофор Сулима писал своему брату Акиму, переяславскому помещику, что обязательно привезет гостинцы племянникам – каждому по «книге с картинками»[172]. Такое отношение к детским книгам, ставшее уже нормой в этой среде, объясняет замечание в воспоминаниях Андрея Стороженко, относящихся к концу XVIII века, о том, что в родительском доме он испытывал «ужасную нужду в самом необходимейшем для жизни», а именно не имел ни одной принадлежащей ему книги[173].
Все это свидетельствует о том, что в ряде семей казацкой старшины задачи домашнего воспитания решались с учетом достижений европейской культуры раннего Нового времени.
Важно отметить, что, в отличие от духовных семинарий Российской империи, в православных коллегиумах и Киевской академии на протяжении всего XVIII века продолжали учиться дети казацкой старшины (дворянства). Хотя среди учащихся коллегиумов и Киевской академии в целом преобладали дети духовенства, в них учились также сыновья и рядовых казаков, и мещан, и крестьян[176]. Специальное исследование социального состава учащихся коллегиумов позволило опровергнуть распространенный в историографии тезис о том, что во второй половине века казацкая старшина «отвернулась» от этих учебных заведений[177]. Напротив, в воспоминаниях отмечалось, что и на рубеже XVIII – ХIХ веков дворянские дети по обыкновению учились в коллегиумах[178].
Существует множество свидетельств того, что в Киевской академии и коллегиумах очень внимательно относились к потребностям воспитания шляхетских детей. Известно, что создание и процветание коллегиумов были обусловлены значительными пожертвованиями от представителей разных слоев населения. В результате коллегиумы владели имениями (землями, угодьями, селами с зависимым населением), доходы от которых шли на удовлетворение потребностей учителей и обучающихся. Особенно богатые владения имел Харьковский коллегиум[179]. При этом у всех коллегиумов были меценаты, которые на протяжении значительного времени поддерживали именно сыновей обедневшей шляхты. Они перечисляли деньги на содержание детей, одежду, покупку для них собственных учебных книг. Наиболее ярким примером такой благотворительности является огромная и разнообразная помощь Харьковскому коллегиуму представителей нескольких поколений династии князей Голицыных, которая длилась на протяжении всего XVIII века[180]. В 1802 году князь Александр Михайлович Голицын (бывший русский посол во Франции и Англии, вице-канцлер) писал руководству коллегиума о необходимости по-прежнему принимать на учебу детей дворян, отмечая, что для них существует «недостаточное количество» училищ[181].
Имеются подтверждения того, что в коллегиумах к детям из старшинских семей применяли и некоторые особые воспитательные приемы. Например, ученикам из знатных семей адресовали письма-увещевания преподаватели и даже руководители коллегиумов. Так, в феврале 1764 года ректор Харьковского коллегиума Иов Базилевич написал письмо ученику Симеону Шабельскому, отпрыску известной на Слобожанщине дворянской семьи (на латыни)[182]. Ректор рекомендовал ученику «благочестие, страх Божий и прилежание к наукам»[183]. Общая тональность письма – забота и дружеская поддержка, которую подчеркивала и подпись: «От души тебе благожелающий».
Учителя коллегиумов и академии (среди них были и дворяне по происхождению) проявляли большой интерес к книгам по педагогике вообще и воспитанию дворян, о чем свидетельствуют их личные библиотеки и переводческая деятельность. Например, Михаил Ковалинский, известный как биограф выдающегося украинского философа Григория Сковороды, выступил переводчиком изданий, ставящих вопросы целей воспитания знатной особы[184].
Вполне закономерно, что в XVIII веке можно наблюдать сложившиеся династии казацких старшинских семей, представители которых традиционно учились в коллегиумах и Киевской академии. Некоторые исследователи подметили, что в отличие от академии, которая привлекала детей знатных персон, в коллегиумы шла менее родовитая украинская казацкая шляхта[185]. Действительно, в Черниговском коллегиуме учились такие старшинские династии, как Тризны, Шубы, Жураковские, Комаровские, Стаховичи, Борозны, Лизогубы, Стороженки, в Харьковском – Двигубские, Буткевичи, в Переяславском – Базилевичи, Исаевичи, Петровские-Бахчевские, Лебедевы. В этой связи подчеркнем, что «латинское образование», охватившее последовательно несколько поколений многих старшинских семей, представляло уже довольно значительное культурно-педагогическое явление, укоренившееся и приобретшее свои особенности. Слой людей, вовлеченных в процесс «вестернизации», был достаточно широким. При этом важно, что «латинское образование» не насаждалось и не стимулировалось какой-либо инициативой «сверху», а было проявлением потребностей и устоявшихся образовательных традиций, представляло собой реализацию культурных запросов данного социального слоя. Это объясняет многочисленные ремарки в воспоминаниях о том, что такое коллективное воспитание в среде казацкой старшины считалось предпочтительнее частных пансионов, уже возникших в это время на украинских землях[186].
Казацкая старшина в поисках новых воспитательных «стандартов»
В мемуарах, относящихся к XVIII веку, подчеркивается традиционная приверженность казацкой старшины «своим» коллегиумам и академии. Однако эти же источники позволяют увидеть рефлексию в отношении новой дворянской идентичности и связанные с этим напряженные поиски оптимальной программы образования и воспитания для своих детей. Со второй половины XVIII века воспитательные практики, характерные для местной казацкой старшины, обладающей властью и определенным достатком (далеко не всегда значительным), подвергаются переосмыслению в тесной связи с формированием статусных представлений. Эта тема воспитания сыновей в новых условиях для многих старшин становится предметом специального внимания, консультаций, переписки, связанной с поисками знатных покровителей[187]. Стратегию обучения своих сыновей казацкая старшина нередко обсуждала с привлечением людей, получивших образование в европейских университетах. Известно, что немало выходцев из украинских земель училось в иезуитских коллегиумах и академиях Речи Посполитой, университетах, прежде всего немецких[188]. В этой связи интересна переписка середины 1790‐х годов между Афанасием Шафонским и помещиком Переяславского полка Акимом Сулимой, который, намереваясь отправить сыновей в Германию, расспрашивал обо всех деталях образования и воспитания в этой стране[189]. Сам же Шафонский, сын небогатого сосницкого сотника, учился в Галле, Лейдене и Страсбурге, где получил степень доктора медицины. Своего сына и еще одного родственника он также отправил в Германию для завершения образования.
Личные источники показывают, что во второй половине XVIII века казацкая старшина в большинстве своем по-прежнему придерживалась традиционной «программы» обучения и воспитания. Однако многие представители старшины начинают выражать неудовлетворение «латинским» образованием[190]. На это повлияла просветительская критика «латинского» образования, звучавшая во всей Европе, с которой были знакомы образованные слои украинского общества. В результате казацкая старшина все чаще выражала сомнение в пользе такого образования для карьеры и служебной деятельности сыновей[191]. При этом очевидно, что и процесс нобилитации, необходимость подтверждения дворянского достоинства, и связанные с этим поиски новой идентичности[192] стимулировали критическое осмысление выбора стратегий образования.
С середины XVIII века фиксируется и начало институционального кризиса в самих православных коллегиумах и Киевской академии, наблюдаются существенные сдвиги в определении целей воспитательного процесса. В связи с новыми запросами старшины с 1760‐х годов в этих учебных заведениях велись поиски путей создания модели, подобной шляхетским коллегиумам (
Тесную связь воспитательных стратегий и процесса нобилитации демонстрирует еще один эпизод. 3 мая 1767 года малороссийский генерал-губернатор П. А. Румянцев-Задунайский получил указ об отправке в Кадетский корпус юношей из лучших дворянских «малороссийских семей». Это решение было результатом усилий разных сторон, поскольку в 1761 году Сенат запретил принимать этих детей, мотивируя это тем, что в «Малороссии дворян нет»[195]. Безусловно, после снятия запрета в 1767 году множество детей старшины училось в Кадетском и Шляхетском корпусах, других учебных заведениях для дворян.
В образовательных стратегиях казацкой старшины с 1760–1770‐х годов начинает фигурировать и Московский университет. Несложно отыскать примеры старшинских семей, в которых отцы семейств сами учились в Киевской академии, а затем, прикладывая большие усилия, отправляли всех своих сыновей в Московский университет. Это можно сказать о подсудке поветового суда Федоре Тимковском, земском судье Степане Лашкевиче и многих других[196]. Конечно, обучение в Москве обходилось дешевле, но не менее важно и то, что в столице молодых людей могли опекать родственники и друзья, которые не только помогали обустроиться, но и вводили молодых дворян в свой социальный круг. Отцы заранее искали таких людей, договариваясь о таком патронаже задолго до момента возмужания сыновей.
Укоренение новых представлений о задачах образования и целях воспитания дворян нашло отражение в депутатских наказах, поданных представителями шляхетства Малороссийской и Слободско-Украинской губерний в Екатерининскую комиссию для составления Нового уложения в 1767 году. В них содержались прошения об учреждении университета (в Киеве, а также на основе преобразованных коллегиумов в Чернигове, Переяславе, Харькове)[197]. Примечательно, что эта просьба была прописана в большинстве обращений шляхты украинских губерний. Впрочем, она высказывалась несколько раз и прежде, будет формулироваться и в последующем. Предложения о создании университета на украинских землях, прозвучавшие в XVIII веке, уже становились предметом изучения[198]. Однако авторы не обращали внимания на то, что проекты шляхетства Малороссийской и Слободско-Украинской губерний содержали также рассуждения о дворянском воспитании. В текстах прямо говорится о необходимости «должного воспитания» юношества, для которого в тот момент, как считалось, не было «порядочных училищ и воспитательных домов» (нежинская и батуринская шляхта)[199]. В связи с вопросом воспитания дворянина («благородного человека») была необходимость помимо университета учредить также дворянский корпус (об этом писала нежинская, батуринская, переяславская и черниговская шляхта)[200]. Примечательно, что сумское дворянство просило, по примеру Московского университета, учредить училища для раздельного обучения «благородного дворянства» и разночинских детей (включая и детей духовенства)[201]. Этот момент важен еще и потому, что фиксирует стремление старшины «размежеваться» с православным духовенством, которое на украинских землях традиционно считалось и само отождествляло себя со шляхтой. В XVIII веке размежевание этих сословий происходило как на уровне права, так и самоидентификации. С этого времени духовенство постепенно становится маргинальной группой шляхетского сословия[202].
В предложениях шляхетства Малороссийской и Слободско-Украинской губерний зафиксированы также размышления о пользе университета, возвышенный взгляд на роль университета в жизни общества и отдельного человека, сформулированные в духе аргументации эпохи Просвещения. Выдвигая проекты создания университета, их авторы готовы были взять на себя все материальные затраты, не требуя помощи от государственной казны. Неудивительно, что среди подписей под обращениями можно увидеть фамилии лиц, которые учились в академии и коллегиумах.
Достаточно показательной являлась реакция черниговского дворянства на указ Екатерины ІІ от 29 января 1786 года об открытии университетов в Чернигове, Пскове и Пензе[203]. В Чернигове этот план был воспринят с большим энтузиазмом и сразу же началась подготовка к открытию университета[204]. И хотя этот проект также не был реализован, в Чернигове в начале ХІХ века еще надеялись на его возрождение. В записке черниговских дворян Александру I выражалось сожаление, что они университетом «доселе не осчастливлены», содержалась просьба подтвердить указ 1786 года, повторялось решение нести все расходы («дворянское собрание приемлет на себя построение университета»)[205].
Хорошо известно, что создание Харьковского университета в 1804 году было также связано с инициативой местного дворянства и его пожертвованиями[206].
Казацкая элита Гетманщины, опиравшаяся на более устоявшиеся традиции, и старшина Слободской Украины, возникшая несколько позже, но генетически связанная с первой, в вопросах воспитания детей и выработке конкретных «программ» действий в этой сфере во многом придерживались единых подходов. Вместе с тем сами стратегии воспитания, установившиеся в среде казацкой элиты, в XVIII веке не оставались неизменными. Взгляды на воспитание и воспитательные практики, характерные для этого социального слоя, в конце XVIII века соединяли старые и новые черты. При этом смену идентичности казацкой старшины, по нашему мнению, не следует описывать только как однонаправленное движение от одной ипостаси к другой. Мы встречаемся с множественной идентичностью/лояльностью, с размытыми границами между ними. Эту множественную идентичность обусловливали как внешние, так и внутренние факторы. Ценности «новолатинского» образования и воспитания, глубоко укоренившиеся в среде казацкой старшины, воспринимавшиеся ею как естественные, надлежащие, «свои», были созвучны с ценностями центральноевропейского дворянства. Но эти «старые» воспитательные и образовательные практики и представления дополняются осознанием необходимости достойного воспитания дворянина в соответствии с новыми функциями элиты и ее возросшей роли в Российской империи. Включение казацкой старшины в состав российского дворянства, сам непростой процесс нобилитации, необходимость отстаивать свои права и древность рода, безусловно, оказывали влияние на формирование нового облика украинского дворянина. Можно говорить о том, что изменение стратегии воспитания стало важной составляющей процесса конструирования идентичности, происходившего в среде казацкой старшины в XVIII веке.
Виктор Каради
Образовательные стратегии венгерского дворянства в эпоху Просвещения и государственного строительства в Венгерском королевстве (1760–1848)
Дворянство и образовательная инфраструктура
До 1848 года венгерское дворянство представляло собой восточно-центральноевропейскую разновидность феодального правящего класса в сословном обществе, сравнимом по своей структуре разве что с Польшей или Хорватией. На континенте, который уже прощался с феодализмом, венгерское дворянство было одним из самых многочисленных: оно составляло от 4 до 5 процентов населения. По этому показателю Венгрия отставала в Европе только от Польши и находилась на одном уровне с Хорватией. Первая квазиперепись, проведенная в королевстве в 1787 году, выявила 4,8 процента дворян в собственно исторической Венгрии (север и центр Карпатского бассейна), 4,4 процента дворян в Хорватии-Славонии (юго-запад) и 3 процента в Трансильвании (юго-восток).
Дворянство как социальная группа обладало наследственными привилегиями и как корпорация управляло государством, принимало законы и изначально (по крайней мере до 1687 года) избирало короля. Дворянство имело высокий уровень корпоративной независимости, и дворяне воспринимались как политическое сообщество королевства, собственно
Если, однако, оставить за скобками эти общие для всех дворян наследственные привилегии, то окажется, что с точки зрения собственности, власти, общественного и политического влияния дворянство представляло собой в высшей степени стратифицированную социальную группу. В целом эту стратификацию, многоступенчатую и полную нюансов, можно свести к следующей довольно простой типологии. Магнатами назывались титулованные аристократы, крупнейшие землевладельцы, хозяева латифундий, чьи владения включали в себя целые деревни с прикрепленными к ним крепостными крестьянами, а также городские поселения, подлежащие особому налогообложению. Старинная аристократия к XVIII веку состояла из князей (королевской крови), герцогов, графов и баронов, хотя баронское достоинство понемногу (в особенности в XIX веке) начали жаловать и богатым патрициям, и ученым (и даже евреям). За магнатами следовали дворяне средней руки, нетитулованные, но обладавшие большими поместьями с прикрепленными к ним крепостными крестьянами и пользовавшиеся большим влиянием на местном уровне. Именно из этих состоятельных –
Дворянство делилось и по другим признакам, таким как этническая (определяемая родным языком или самосознанием), а также, начиная с XVI века, конфессиональная принадлежность. В результате различных исторических процессов, в особенности борьбы за независимость от империи Габсбургов (частью которой Венгрия стала в 1526 году) и параллельных попыток добиться для протестантской части дворянства равноправия с католическим большинством, основу венгерского дворянства позднефеодального периода составляли мадьяры, соседствовавшие с некоторым количеством словаков, немцев и других, меньших по численности этнических групп. Хотя высшая аристократия осталась католической (или со временем обратилась в католичество), среди мелкого дворянства было заметно больше протестантов, то есть кальвинистов, лютеран или унитариан (разновидность антитринитариев, оформившаяся среди трансильванского дворянства).
До некоторой степени эта фрагментация дворянства отражала фрагментацию всего населения, что соответствовало распространенному в Европе в эпоху Религиозных войн принципу
Этнокультурное и религиозное разнообразие правящего слоя оказало серьезное влияние на процесс конструирования «национального образовательного режима» в период строительства национального государства, начавшийся с отмеченной романтическим или либеральным, национализмом «эры реформ» (1825–1848 годы). В 1844 году венгерский язык сменил латынь в качестве единого государственного языка. За этим немедленно последовала принудительная смена языка образования элит как в среднем, так и в высшем образовании с латинского на венгерский. Таким образом, язык, на котором говорило большинство дворян, был попросту навязан всему населению, во многих случаях не говорившему на нем, а теперь вынужденному получать на нем образование. Наконец, существовали и религиозные различия. Начальное и среднее образование, а в некоторой степени и высшее (религиозные юридические академии, а также первый университет, которым до 1770 года управляли иезуиты) оставалось в руках церкви. Это положение сохранилось и после крушения феодального режима в 1848 году. Правительство Габсбургов внимательно следило за образовательной системой, в особенности после изгнания иезуитов (1773 год) и принятия закона
Как выглядела система образования элит в позднефеодальное время? Прежде всего, она представляется недоразвитой и даже, в некотором отношении, колониальной: получить образование наиболее высокого уровня было возможно исключительно за пределами страны.
В Венгрии был лишь один второстепенный университет, который основал в 1635 году католический примас Петер Пазмань в Надьсомбате (Трнаве), провинциальном городке на западе страны. Руководство высшим учебным заведением было первоначально поручено ордену иезуитов, а факультетов долгое время было всего два – богословский и философский. В 1667 году добавился юридический факультет и лишь в 1770 году медицинский. В 1777 году, через четыре года после изгнания иезуитов, университет был переведен в Буду, резиденцию королей. Позднее, начиная с 1784 года, университет переедет в последний раз – в Пешт, на другой берег Дуная. Переход высшего учебного заведения в руки государства позволил привести его структуру в соответствие с современными для того периода моделями, в частности принятой в Венском университете. Латынь оставалась языком обучения до 1843 года, хотя в остальных провинциях империи Габсбургов образование элит было «национализировано» куда раньше. После реформ 1770‐х годов образование потеряло свой исключительно католический характер[211]. К сожалению, мы не располагаем надежными данными о составе учащихся в этом первом и единственном венгерском университете, за исключением периода с 1760 по 1777 год. Просопографические исследования показывают тем не менее, что до 1770 года католические клирики составляли большинство студентов: они стали меньшинством лишь после открытия медицинского факультета. К сожалению, изучение данных за более поздний период невозможно, поскольку личные дела студентов погибли в пожаре Национального архива, начавшемся из‐за обстрела города Советской армией в ходе национального восстания 1956 года[212].
Помимо университета, высшее образование в стране было представлено сложившейся в конце XVIII века географически децентрализованной сетью юридических академий, находившихся под управлением либо государства, либо различных конфессий. Эти академии, открывавшие доступ к государственной службе и адвокатской практике, были основными образовательными учреждениями для дворянства, в особенности для мелкого. В некоторых из них доля дворянских сыновей доходила до 65–75 процентов, как в Пожонской (Прессбургской) академии (в сегодняшней Братиславе)[213], или 71 процента в аналогичном заведении в Колошваре (сегодняшний Клуж-Напока)[214]. Впрочем, в других подобных училищах доля дворян могла быть куда меньше – к примеру, в учебном заведении, находившемся в Надьвараде (сегодняшний Орадя), по самым грубым оценкам доля дворян варьировалась от 8 до 29 процентов[215].
Кроме юридических академий, в Венгрии существовал лишь один крупный центр высшего профессионального образования – основанная в 1735 году в городе Селмецбанья (сегодняшняя Банска-Штьявница) Академия горного и лесного дела, первое государственное горное училище в Европе. В начале XIX века инфраструктуру образования в стране дополнили две сельскохозяйственные академии: в Кестхее (1801 год) и Мадьяроваре (1818 год), основанные частными лицами – западновенгерскими землевладельцами[216].
Среднее образование за редкими исключениями было прерогативой западнохристианских церквей[217] и состояло из латинских коллегиумов, обучение в которых длилось шесть лет. В более крупных коллегиумах в соответствии со вторым законом
Существовавшая инфраструктура не могла в полной мере удовлетворить образовательные потребности правящего слоя в условиях модернизирующегося позднефеодального общества. Но студенты из Венгрии могли легко получить образование в многочисленных заведениях высшего образования, имевшихся в других владениях Габсбургов и за их пределами, в особенности в Пруссии и на других территориях, позднее вошедших в состав Германской империи. Вместе с тем, как показывают наши данные, венгерские студенты оказались в более трудном положении с этнокультурной точки зрения: дело в том, что в начале XIX века как австрийские, так и германские университеты и училища перешли на немецкий язык, а галицийские – на польский. Религия тоже влияла на выбор учебного заведения: студенты-католики предпочитали Вену и другие австрийские университеты, а протестанты – прусские (за исключением тех периодов, когда это было запрещено по политическим причинам). Низкий, по сути колониальный уровень развития образовательной системы в венгерской части монархии Габсбургов становится очевидным на фоне сети полноценных университетов, находившихся в ее австрийской части, – Вена, Грац, Инсбрук, Прага, Ольмюц, Краков и Лемберг. К ним следует добавить четыре новых политехнических института (в Вене, Граце, Праге и Лемберге), а также ряд училищ, обеспечивавших профессиональную подготовку в таких сферах, как искусства, сельское хозяйство, горное и военное дело (для офицеров и инженеров), торговля и дипломатия. В недавнем исследовании, посвященном образованию венгерских «репутационных элит» – тех, о ком есть статьи в национальных энциклопедиях и биографических словарях, – показано, что среди родившихся в 1755–1765 годах (а значит, достигших студенческого возраста примерно в 1780 году) лишь 56 процентов получили высшее образование внутри страны. Среди тех, кто родился в 1785–1805 годах, этот показатель поднимается до 76 процентов, а среди родившихся в 1825–1835 годах падает до 64 процентов[219]. Эти данные позволяют косвенным образом оценить важность заграничного образования для нескольких поколений, выросших в изучаемый нами период.
К счастью, в отличие от венгерского университета, данные о составе учащихся всех этих учреждений монархии Габсбургов доступны для подробного изучения, поскольку личные дела студентов хорошо сохранились. Мы располагаем практически полными просопографическими списками студентов из Венгрии, посещавших высшие учебные заведения за границей королевства. В венгерских источниках не всегда легко отличить дворян от людей простого звания, поскольку о принадлежности студента к дворянам эти документы нередко умалчивают. По этой причине мне пришлось специально подсчитывать число предположительно дворянских фамилий в соответствующих материалах (эти данные приводятся ниже). Кроме того, даже когда указания на дворянство отсутствуют в личном деле, там могут содержаться сведения о профессиональном или служебном статусе отцов, например
Доля дворян среди студентов и их этническая принадлежность
Первая таблица дает лишь самое общее и отчасти гипотетическое представление о доле дворян среди венгерских студентов в позднефеодальные времена: следует учитывать отсутствие данных о численности студентов в стране после 1777 года. Тем не менее, если мы сравним ничтожное количество студентов (262) в Надьсомбате в 1770–1777 годах и куда более значительное число студентов из Венгрии за границами королевства в 1789–1815 годах (их число предположительно составляло в среднем 736 человек за каждый семилетний период), можно с полным правом считать, что в конце XVIII века абсолютное большинство студентов посещало учреждения высшего образования за границей. Для получения более точной оценки необходимо изучить данные о студентах юридических академий и высших профессиональных училищ.
Впрочем, можно достоверно утверждать, что доля дворян среди студентов была значительно выше, чем среди населения в целом. Это в особенности относится к университету в Надьсомбате в период до 1777 года: по всей видимости, имевшиеся там в этот период факультеты были особенно привлекательны именно для дворянства. Позднее доля дворян среди студентов резко снизилась, и в австрийской части Габсбургской монархии, особенно в Вене, процент дворян среди студентов стал более скромным, хотя и продолжал вдвое-втрое превышать предполагаемую долю дворян среди населения королевства. Это, однако, в гораздо меньшей степени относилось к многочисленным венгерским студентам в университетах Германии: начиная с последних десятилетий XVIII века и до 1850 года число венгерских дворян, получавших там высшее образование, в абсолютных цифрах почти не изменилось. Если принять во внимание непрерывный рост общего числа венгерских студентов в университетах Австрии (но не в германских землях), очевидный из таблицы 1, это безусловно означало резкое снижение доли дворян среди студентов. Как с историко-социологической точки зрения можно истолковать столь значимое изменение?
Очевидный ответ заключается в том, что на протяжении изучаемого периода образование в университете стало получать все больше простолюдинов. Это может быть связано как с образовательными реформами, так и с изменениями на рынке труда. Прежде всего необходимо принять во внимание появление и развитие «интеллектуальных» ремесел, которые позднее, под государственным контролем оформятся в «свободные профессии» и для которых не требовалась принадлежность к дворянству: юристы, учителя (языков, музыки и т. д.), фармацевты, врачи. Процесс урбанизации, возобновившийся с завершением процесса освобождения от турок исторических венгерских земель и (в 1711 году) гражданской войны (восстания против Габсбургов под руководством князя Ракоци), породил повышенный спрос на интеллектуальные услуги, в особенности в городах, где появлялись все более и более привлекательные возможности для трудоустройства. По мере появления все новых оплачиваемых должностей государственная служба, некогда бывшая привилегией дворянства, стала все более доступной для лиц простого звания, особенно после отмены в 1840‐х годах монополии дворян на право занимать такие должности. Постепенно чиновники, не принадлежавшие к дворянству, а также другие образованные лица простого звания, стали считаться
Таблица 1. Доля венгерских (Hungarus) дворян среди студентов в Венгрии и за границей (в 1760–1848 годах),% (в скобках – общая численность студентов)
Образовательные реформы начались, как было указано выше, при императрице Марии Терезии в 1770‐х годах: переезд университета из окраинного Надьсомбата в центральные города королевства (в Буду, затем в Пешт), его переход в ведение государства после изгнания иезуитов, внутреннее преобразование юридического и философского факультетов по венскому образцу, создание медицинского факультета. Эти изменения сделали университет привлекательным для новых студентов, которые чаще, чем прежде, происходили из центральных и восточных областей королевства и были простолюдинами. Если в 1760–1770 годах, когда университет находился в Надьсомбате, большинство студентов (58 процентов) были родом из окрестных земель Северо-Восточной Венгрии, то в период с 1771 по 1777 год таких было всего 18 процентов[221]. Создание медицинского факультета и переезд университета в город, где находилась королевская резиденция, привели к тому, что в нем стали учиться студенты не из одного региона, а со всей страны. После 1783 года даже евреи получили доступ к высшему образованию: это был один из самых первых шагов к равноправию евреев, сделанный императором Иосифом II. Это привело к появлению к началу XIX века новой, многочисленной и целеустремленной категории студентов, ограниченной, впрочем, только медицинским факультетом, поскольку отсутствие полноценных гражданских прав закрывало евреям доступ к другим профессиям. К 1840 году евреи составляли уже 20 процентов всех медиков[222]. В 1845–1846 годах 42 процента студентов Пештского медицинского факультета были евреями. Наряду с ними представители других этнических меньшинств также устремились в интеллектуальные профессии, в особенности в медицину, поскольку медицинская практика была доступна всем без исключения. Среди выпускников Пештского медицинского факультета в 1800–1849 годах насчитывалось 23 процента евреев и 33 процента христиан с немецкими фамилиями[223], в то время как совокупная доля евреев и немцев среди населения Венгрии не превышала 15 процентов[224]. (В это время прослеживается значительная корреляция между этнонациональной принадлежностью фамилий, родным языком и этнической идентичностью[225].) К сожалению, мы пока не располагаем аналогичными данными по другим факультетам.
В таблице 2 суммируются данные за весь изучаемый период по разным категориям студентов, которые, насколько мы можем судить, могут быть отнесены к дворянству. Стоит отметить, что доля каждой из выделенной нами групп значительно выше (более чем вдвое) в учебных заведениях империи Габсбургов в целом и Вены в частности, чем в германских землях. По нашей оценке, численность «предположительно дворян» оказывается выше, чем численность титулованных аристократов, и ниже, чем число простых дворян, что говорит в пользу корректности наших подсчетов. Также следует отметить, что хотя в нашем распоряжении нет точных данных о доле титулованных магнатов среди дворян, они, как было сказано выше, составляли численно очень незначительную группу, так что их доля среди студентов представляется непропорционально высокой. Если принять во внимание высокую стоимость высшего образования, кажется вполне логичным, что самые обеспеченные землевладельцы посылали сыновей в иностранные университеты чаще, чем обычные дворяне. (В самой Венгрии обучение в академиях и университете либо было бесплатным до 1780‐х годов, либо стоило примерно вполовину меньше, чем в Австрии.)
Таблица 2. Доля дворян среди студентов из Венгрии, обучавшихся за границей,%
Таблица 3. Доля дворян и простолюдинов – подданных Венгрии среди студентов в Венгрии и за ее пределами (по этническим группам, %)
В таблице 3, составленной на основе нашей базы данных, отражен этнический состав студентов. Эта таблица показывает, что разделение студентов на дворян и лиц простого звания накладывалось на разделение на мадьяр и немадьяр. Среди последних большинство составляли «немцы», но важное место занимали и другие этнические группы – в основном, вероятно, словаки. В XVIII веке в Надьсомбате почти половина студентов-дворян были мадьярского происхождения, а представители других этнических групп доминировали среди лиц простого звания. Из наших данных видно, что к началу «эры реформ» (период с 1825 по 1848 год) абсолютное большинство студентов из Венгрии, обучавшихся за границей, этнически не были мадьярами, но это в значительно большей степени касалось лиц простого звания, нежели дворян. В университетах Габсбургской империи среди студентов-недворян из Венгрии немцы даже составляли большинство, а вот в Германии мадьяры преобладали среди дворян.
Высокая доля среди студентов разнообразных носителей немецких фамилий (это могли быть лютеране-«саксы», католики-«швабы», евреи) обращает на себя тем большее внимание, что среди населения в целом доля соответствующих этнических групп не превышала 13–15 процентов[226]. В этом контексте нельзя забывать, что большинство немадьярского дворянства жило на севере Карпатского бассейна (прежде всего словаки). Кроме того, именно эти территории лежали ближе всего как к землям Габсбургов, так и к немецким университетским городам. В изучаемый период трудности передвижения и почтового сообщения все еще играли большую роль при выборе места для получения высшего образования как в стране, так и за ее пределами. Относительная близость университета к дому была важна как с финансовой, так и с эмоциональной точки зрения (тоска по дому и т. д.). Однако после того как в европейских университетах благодаря «национализации» (в ответ на потребности формирующихся национальных государств и империй с доминирующей нацией) произошел переход с латыни на национальные языки, появился новый фактор – язык высшего образования. Несомненно, этот фактор в какой-то степени повлиял на рост доли этнических немцев среди студентов из Венгрии, ехавших учиться в германоязычные университеты, в том числе в большинство австрийских высших учебных заведений. Но к этому моменту могли уже проявляться и другие факторы, такие как в целом более высокий уровень образовательной мобильности среди претендующих на связь с германской цивилизацией (включая евреев) или религиозная близость – Пруссии для лютеран, Австрии, Баварии и других католических немецких земель для католиков-«швабов».
Дальнейшее рассмотрение роли этнического фактора в образовательных предпочтениях венгерских студентов, уезжавших за границу, возможно на основании данных, приводимых в таблице 4. Здесь также легко увидеть различие между дворянами, которые гораздо чаще были мадьярского происхождения, и простолюдинами, по большей части представителями других этнических групп. Образованное дворянство чаще (но не всегда) было мадьярским, а нарождающийся образованный средний класс был по большей части немецким, славянским (словацким) и еврейским. Этот этнический дисбаланс, возможно, был связан и с тем, что большинство студентов, учившихся за границей, происходили с севера либо из Трансильвании – двух регионов, где местное население, в том числе и местное дворянство, было в значительной мере немадьярским.
Таблица 4. Этнические венгры среди дворян и простолюдинов из Венгрии в университетах и академиях Габсбургской империи (1789–1848 годы, %)
Последняя строчка таблицы 4 показывает, что немадьяры были очень широко представлены среди венгерских студентов за границей Венгрии – они составляли почти две трети простых дворян, половину титулованных аристократов, подавляющее большинство (почти девять десятых) «предположительно дворян» и еще больший процент лиц простого звания. Доля студентов с мадьярскими фамилиями была самой низкой в провинциальных высших учебных заведениях Габсбургской державы и наиболее высокой в военных и ветеринарных школах (учитывая важность кавалерии в тогдашних армиях, студенты, поступавшие в военные и в ветеринарные школы, вполне могли иметь общее социальное происхождение). Впрочем, исключительно высокая доля мадьяр среди простых дворян, учившихся в ветеринарной школе, основана на весьма незначительной общей численности учащихся в этом в общем-то маргинальном учебном заведении (как видно и из приводимой ниже таблицы 5), а дворяне составляли лишь небольшую долю ее студентов (36 студентов-дворян за весь период).
Образовательные предпочтения и стратегии
В таблице 5 приводятся подробные сведения о сети университетов и технических училищ Габсбургской империи, где в рассматриваемый нами период обучались студенты из Венгрии. На первом месте по числу учащихся из Венгрии стоит Венский университет, вслед за ним расположились политехнические университеты (в Вене, Праге, Лемберге, Граце) и военные академии, а также Венская академия изящных искусств. В этих университетах и академиях получили свое образование почти 80 процентов студентов из Венгрии, приехавших учиться в Австрию. Таким образом, можно сразу увидеть, какие высшие учебные заведения играли важную роль, а какие – незначительную.
Не меньше бросаются в глаза и резкие различия в распределении дворян и лиц простого звания по высшим учебным заведениям. Основным вариантом для дворян были военные школы, где они составляли абсолютное большинство. Это объясняется феодальной традицией, предполагавшей, что оборона королевства была обязанностью благородного сословия. Особенно сильно бросается в глаза высокая доля титулованной аристократии среди дворян – учащихся военных школ. Впрочем, именно в последние десятилетия изучаемого периода в офицерский корпус, долгое время практически монополизированный дворянами, начали допускать простолюдинов. Другие варианты обучения, несомненно, были для дворян второстепенными: это были польские университеты, а также Венский университет – главный центр высшего образования в империи, игравший особенно важную роль по причине своей величины в сравнении со скромными масштабами польских учебных заведений. Таким образом, две пятых всех студентов-дворян посещали военные школы и почти такой же процент – Венский университет. Ориентация дворянства на Венский, Краковский и Лембергский университеты, возможно, объясняется католическим характером этих учебных заведений и городов, в которых они были расположены, что не могло не привлекать католиков, составлявших большинство венгерского дворянства. Во всех других учебных заведениях доля дворян среди студентов тоже заметно превышала их долю в общем населении Венгрии, но нигде эта разница не была столь велика. Другие варианты высшего образования были в большой степени уделом людей простого звания.
Таблица 5. Студенты из Венгрии в университетах, политехникумах и других учебных заведениях Габсбургской империи (1789–1850 годы, %)
* Сумма трех предыдущих столбцов, показывающая долю дворян среди студентов из Венгрии в данном учреждении.
Венский университет был важнейшим местом обучения и для простолюдинов: почти половина студентов-простолюдинов из Венгрии отправлялась в главный университет империи. Второе место, с большим отрывом от Венского университета, занимали политехнические университеты. На третьем месте, опять же с большим отрывом, находилась Академия изящных искусств. В сумме на эти учебные заведения, по большей части сосредоточенные в Вене (кроме провинциальных политехнических университетов), приходилось почти три четверти всех студентов недворянского происхождения из Венгрии. Другие варианты, хотя и были вполне значимы в совокупности, были разбросаны по всей Австрии. Таким образом, контраст между ключевыми и маргинальными высшими учебными заведениями весьма очевиден.
Эти различия проявляются еще ярче, если мы рассматриваем Австрию и Германию по отдельности. Случай Германии гораздо проще, поскольку студенты из Венгрии прибегали к услугам германских университетов сравнительно редко (как было показано в таблице 1 выше). Количество дворян среди венгерских студентов в Германии было куда меньше, чем в Австрии, а предпочтения студентов куда более очевидны. Почти все студенты-простолюдины и большинство студентов-дворян ехали в Германию изучать богословие (по-видимому, протестантское). Интересно проследить различия между мелкими дворянами и магнатами. Мелкие дворяне, а также те, кто предположительно являются дворянами (но чей статус не подтвержден никакими титулами), в большинстве своем выбирали богословие, в отличие от аристократов. Магнаты проявили впечатляющее отсутствие интереса к изучению теологии – карьера в церкви (по-видимому, протестантской) не привлекала титулованную знать, в отличие от дворян попроще. В первую очередь магнаты изучали науки и искусства, а также право. Кроме того, студенты из Венгрии, вне зависимости от их социального происхождения, очень редко изучали в Германии медицину. Военные школы за пределами империи Габсбургов не относились к числу возможных вариантов обучения, так как подготовка офицеров была неразрывно связана с имперской армией.
Таблица 6. Образовательный выбор студентов из Венгрии в германских университетах: социальное происхождение и выбор факультетов (1789–1850 годы, %)
Из следующей таблицы (таблица 7) мы видим, насколько различались образовательные предпочтения и возможности студентов из Венгрии, обучавшихся в австрийских землях. Сильнее всего различия между дворянами и простолюдинами вновь бросаются в глаза в военных школах, где дворяне встречаются в десять раз чаще. Почти такой же яркий контраст проявляется в случае с гимназиями (латинскими высшими средними школами), где широко представлены дворяне, особенно магнаты (почти две пятых учащихся), и редко встречаются сыновья простолюдинов. Очевидно, богатые землевладельцы часто с радостью отдавали своих отпрысков в эксклюзивные средние школы в Австрии (и, возможно, в других странах тоже, например в Швейцарии – о чем, увы, у нас нет сведений). С другой стороны, богословие редко привлекало детей дворян. Оно было распространенным направлением образования для лиц простого звания – в первую очередь католиков, но также и протестантов, благодаря открытию в Вене в 1821 году Протестантской богословской академии, предназначенной в первую очередь для лютеран.
Таблица 7. Образовательный выбор студентов из Венгрии в империи Габсбургов (за границами Венгрии): социальное происхождение и направления обучения (1789–1850 годы, %)
Это высшее учебное заведение ставило себе целью удерживать протестантов Габсбургской империи – словаков, чехов и венгров – от поездок в богословские академии, расположенные в германских землях. Не меньший контраст проявляется в медицине и связанных с ней профессиях – они привлекли 30 процентов простолюдинов, но лишь небольшую долю дворян. Подобный же контраст наблюдается в случае инженерных наук, изящных искусств, торговли, ремесел и архитектуры – все эти направления были довольно важны для людей незнатных и игнорировались дворянством. Мы ясно видим здесь разрыв между феодальным правящим классом с его интеллектуальными поисками и профессиональными интересами и зарождающейся буржуазией и новым средним классом.
На протяжении всего изучаемого периода среди венгерских студентов было много дворян, но с каждым последующим десятилетием в процентном отношении их доля снижалась. Можно заметить, что среди знатных выходцев из Венгрии, получавших образование за границей, многие были немадьярского происхождения. Это, возможно, было связано с тем, что в начале XIX века венгерские дворяне (за исключением магнатов) редко или недостаточно хорошо владели немецким языком. В самой Венгрии вплоть до 1843 года основным языком преподавания в средних школах, где обучалась будущая элита, была латынь, несмотря на постепенное внедрение венгерского языка начиная с 1820 года. Немецкий и другие иностранные языки преподавались плохо или вообще не преподавались. Единственным исключением были обязательные латынь и греческий, причем знание греческого языка символизировало принадлежность к правящему слою[227].
На протяжении всего изучаемого периода главным местом учебы как для дворян, так и для простолюдинов оставалась Вена, но роль ее заметно снижалась: по нашим данным, в 1789–1819 годах около 30 процентов студентов, покидавших Венгрию и ехавших учиться за границу, отправлялись в Вену; этот показатель составлял около 27 процентов в 1816–1835 годах и около 25 процентов в 1836–1850 годах.
При выборе направления обучения дворяне оставались очень консервативными, в большинстве случаев предпочитая военное образование либо такие специальности, которые готовили их к карьере в государственной бюрократии или в политике, при этом пренебрегая всеми остальными вариантами – политехническим, медицинским, коммерческим или художественным образованием. Наоборот, эти варианты все чаще выбирали студенты-простолюдины, число которых постоянно росло. В позднефеодальный период дворяне продолжали выбирать те варианты обучения, которые им представлялись
Эти результаты можно рассматривать в контексте «Великой трансформации» (в терминах Карла Поланьи[229]) венгерского общества при переходе от феодального общества к современному национальному государству, характеризующемуся ростом капиталистической экономики с неограниченной свободой конкуренции и наделенному зачатками представительской парламентской демократии. Эта трансформация сопровождалась постепенным ослаблением позиций традиционных элит, а в некоторых сферах даже их относительной маргинализацией, связанной с утратой феодальных экономических привилегий, а также монополии на участие в политике (что последовало, если говорить конкретно, за принятием венгерским революционным правительством в 1848 году так называемых «апрельских законов») и частичным обесцениванием других имевшихся в их распоряжении активов, в особенности интеллектуальных, по причине растущей конкуренции со стороны образованных простолюдинов.
Если говорить коротко, эта трансформация была связана с тремя важнейшими процессами, отразившимися в результатах нашего исследования.
Во-первых, сначала постепенно, а затем все более ускоряющимися темпами меняются принципы отбора правящих элит: на смену происхождению приходит рекрутирование на основе ее собственных достижений – военных, образовательных, предпринимательских, административных, художественных и иных. Хотя унаследованные активы, как финансовые, так и в форме социального капитала, продолжали играть важную роль в отборе и продвижении элит (историческая аристократия была широко представлена в правительстве и парламенте до 1919 года и даже позже[230]), меритократические принципы в формировании новых элит играли все большую роль.
Во-вторых, образование становится важнейшим условием доступа в ряды правящего класса. Важный пример: «апрельские законы» 1848 года, отменив феодализм, предоставили право выбирать и быть выбранными в Национальную ассамблею мужчинам, получившим среднее и высшее образование. Таким образом, падение политической, социальной и в большой степени даже экономической монополии (почти исключительного права владеть землей) дворянства порождало новые правила борьбы за право принадлежности к элите. Старая элита постепенно проигрывала этот неравный бой с новыми конкурентами, в том числе и благодаря своему консерватизму в образовательных и профессиональных вопросах. Это привело сначала к относительному упадку, потом к частичному разорению дворянства, нишу которого в рядах профессиональных сословий и даже правящего слоя заняли прежние аутсайдеры.
В-третьих, в многоэтничной Венгрии эта трансформация в большой степени характеризовалась стремлением мадьяризированных представителей других этносов – в первую очередь евреев, но также и немцев, и славян – занять позиции социального, экономического или интеллектуального лидерства (что впоследствии, после падения Двуединой монархии в 1918 году, приведет к тяжелейшим социально-политическим конфликтам). После 1848 года, в первые десятилетия венгерского капитализма, можно наблюдать возникновение все более четкого функционального разделения между прочно укоренными, но приходящими в упадок старыми элитами и формирующимися новыми. Представители аристократии сохраняли свое влияние в политике, а заметная часть мелкого дворянства заняла позиции в бюрократии на местном или национальном уровне, в то время как образованные представители новой предпринимательской буржуазии и среднего класса, в основном еврейского или немецкого происхождения (врачи, юристы, инженеры, архитекторы, ветеринары, фармацевты, журналисты и др.), стали играть важную роль в рыночной экономике.
Настоящее исследование может ответить (в той мере, в какой это позволяет имеющаяся просопографическая информация) только на вопрос об образовательных стратегиях дворян из Венгрии, ехавших учиться за пределы Венгрии. Необходимы дальнейшие исследования, чтобы дополнить наши данные сведениями об образовании на территории самой Венгрии – в университетах, юридических академиях и профессиональных училищах. Хотя наша команда исследователей обработала уже почти все имеющиеся в архивах учреждений просопографические данные по студентам и выпускникам венгерских высших учебных заведений с 1870‐х годов до 1948 года (коммунистической реформы высшего образования)[231], наш список дворян неполон, поскольку указания на дворянский статус в источниках часто отсутствуют. Остается надеяться, что продолжающееся исследование Ласло Сеги по выявлению и идентификации венгерских студентов в период с 1526 по 1870‐е годы даст более надежные результаты и в этом отношении.
Виттория Фиорелли
Неаполитанские женщины: от аристократии к либеральному высшему классу
«Малая родина» и объединение Италии
Поделиться книгой: