Армия Наполеона

Одним из средств идеологического воздействия якобинцев на армию стал также культ "мучеников свободы", т. е. солдат и офицеров, павших на поле боя. Этот культ, спонтанно родившийся в войсках, был поддержан якобинцами, ибо перекликался с идеей культа Высшего Существа. Правительство распорядилось выпустить сборник, где описывались героические деяния республиканцев.

Наконец, немаловажным средством идеологической пропаганды в войсках была республиканская символика. Нужно сказать, что в разработке рисунков знамен, мундиров войск, костюмов магистратов, декоративных композиций на экипировке участвовали виднейшие художники своего времени, в частности знаменитый Жак-Луи Давид.

Знамя 33-й линейной полубригады образца 1794 г.

А - знамя 1-ю (3-го) батальона, B - знамя 2-го батальона.

Праздничность, красочность и прекрасный художественный вкус, с которым были выполнены эти атрибуты, также должны были оказывать соответствующее воздействие на войска. В этих эмблемах и атрибутах отразилась, как в зеркале, не только политическая борьба, но и воззрения якобинцев на организацию войск. Так, например, батальоны волонтеров имели каждый свои собственные знамена, сильно отличающиеся по рисунку и символике; нередко можно было видеть на них девизы и символы, связанные с местностью, в которой формировались батальоны, позже на них появились также и надписи, связанные с участием батальона в боях и походах. Для якобинцев это было недопустимым партикуляризмом, подчеркиванием отличия от других, проявлением "esprit du corps" (духа части), так усиленно изгоняемого радикальными Республиканцами из армии. Поэтому в 1794г. для всех полубригад были установлены знамена одинакового образца; единственное, чем отличались полубригады, был номер и расположение национальных цветов, которое могло быть самым неожиданным. По поручению Конвента это расположение было разработано в марте 1794 г. художником Шальо де Прюс45.

Что же касается надписей на знаменах и центрального мотива, они были одинаковы для всех полубригад. Надписи были по-республикански лаконичны и строги: на одной стороне - "Дисциплина и подчинение воинским законам", на другой - "Французская Республика". Наконец, знамена вторых батальонов всех полубригад были почти полностью одинаковы, различаясь только номерами. Эти знамена были символом единства, подчеркивающим спаянность и гомогенность армии.

Меняется и вся система символики в обмундировании, амуниции и эмблемах на официальных бумагах.

На смену белому мундиру королевской пехоты приходит сине-бело-красный республиканский мундир и трехцветная кокарда. А лилии и короны на бляхах гренадерских шапок и патронных сумок, пряжках ремней и на нагрудных знаках заменяются революционными символами: фригийским колпаком, дикторскими пучками, гениями свободы и т. п. Повсюду отныне призывные надписи: "Жить свободным или умереть", "Война тиранам", "В нашем союзе - сила", "Победа или смерть"46.

Все это вместе взятое: революционная пресса и действия представителей народа в армии, военные празднества и музыка, культ "мучеников свободы" и высокохудожественная республиканская символика -все было призвано создать солдата и офицера нового типа, человека новой эпохи.

Каким видели якобинцы новый идеал воина и в первую очередь офицера? Ответ на этот вопрос можно найти в речах лидеров монтаньяров и прежде всего Сен-Жюста, а также в республиканской прессе.

Командир - это первый среди равных, и его задача - брать пример с народа. Комиссары Конвента исходили из следующего принципа: народ добродетелен, солдаты - это народ, следовательно, солдаты добродетельны. Именно в их среде можно найти воплощение таких идеалов, как мужество, бескорыстие, любовь к Отечеству. Подражая солдатам, офицер будет жить жизнью народа. Офицер должен быть скромным в одежде и отличаться строгостью нравов. Он не должен предаваться порокам, обязан избегать падших женщин и чрезмерности в употреблении вина. Офицер должен принимать солдат как своих братьев, в тоне и манере разговаривать избегать всего, что может походить на высокомерие, быть выдержанным и корректным с подчиненными. В лагере и за его пределами он должен читать патриотическую прессу, особенно интересоваться законами и информировать о них своих солдат. Каждый день офицер должен готовиться к бою, изучая для этого все необходимое. Наконец, на поле сражения он должен подавать пример отваги и хладнокровия и биться не отступая ни на шаг назад.

На того, кто не следует этому образцу поведения, его подчиненные должны были донести властям, ибо не следует забывать, что якобинцы рассматривали доносительство как гражданскую добродетель. Однако нужно заметить, что в принципе предполагалось, что за клевету солдат мог быть сурово наказан. Наконец, необходимо добавить, что в отличие от левацкого подхода парижских санкюлотов к вопросу кадров, якобинцы предполагали не только ответственность командира перед подчиненными, но и строгое подчинение солдат офицеру-патриоту.

Неизвестный художник. Луи Сен-Жюст (1767-1794). Знаменитый деятель Революции Сен-Жюст был комиссаром при Рейнской армии с 16 октября 1793 г. по 4 января 1794 г. Суровыми мерами террора ему удалось восстановить дисциплину, обеспечить снабжение войск и освободить город Ландау от вражеской блокады.

Моро-младший. Максимилиан Робеспьер (1758-1794).

Будет справедливо отметить, что якобинцам удалось в немалой степени реализовать свою задачу воспитания армии с ориентацией на новые идеалы... Последнее время в популярной исторической литературе и в средствах массовой информации очень модно описывать любую революцию (и, разумеется, Великую французскую) как продукт деятельности неполноценных личностей, маньяков, а то и просто уголовников, обращать внимание на самые темные и грязные стороны революционных событий, патологически упиваясь описанием казней или кровавых погромов. Нам никоим образом не хочется вступать в полемику относительно облика Дантона, Робеспьера или Марата, и вести дискуссию о причинах Революции, потрясшей Францию и Европу, споря о том, являлась ли она неизбежным продуктом естественного исторического процесса или была сделана кучкой заговорщиков. Все это слишком удалило бы нас от темы данного исследования. Нам важно констатировать лишь один абсолютно очевидный для нас факт: люди, ушедшие ценой своей жизни защищать Революцию в рядах новой армии, к числу политических проходимцев и маньяков с патологическими отклонениями не относились. Армия, слившаяся в единое целое благодаря "амальгаме", была охвачена волной искреннего, идущего из самой глубины сердца, энтузиазма и порыва. Этот порыв, это необычайно приподнятое состояние духа, наивной веры в то, что солдаты и офицеры, сражаясь с врагами, открывают новую эру в истории человечества, воюют за "светлое будущее", причем не только Франции, но и всего мира, надолго оставили след в сердцах и умах тех, кто в этот момент дрался под знаменами Республики.

Позже бывшие офицеры Революции, став генералами и маршалами Империи, а затем - Реставрации, познав за свою бурную жизнь смену многих режимов, будут очень обтекаемо писать в мемуарах о своем участии в революционных войнах, сосредотачивая внимание на сухих перечислениях маневров и чисто военных аспектах операций. Но даже сквозь страницы этих намеренно лишенных эмоций и политически осторожных произведений нет-нет да и будут прорываться фразы, выдающие чувства, которые некогда испытали их авторы, в молодости ушедшие сражаться во имя новой веры. "Вся страна взялась за оружие, все, кто был в состоянии выдержать тяготы войны, ушли сражаться. Молодой человек почувствовал бы себя неловко, если бы остался в такой момент дома... Война, которую я пытаюсь описать, была войной, участием в которой я горжусь, потому что она была одной из самых справедливых" 47, - вспоминал о революционных войнах военный министр Людовика XVIII и, конечно, благонамеренный "роялист", маршал Гувийон Сен- Сир. А другой маршал и по иронии судьбы королевский военный министр (при Луи-Филиппе), Жан Де Дье Сульт так писал о солдатах и офицерах французской армии 1794 г.: "Офицеры подавали пример преданности: с ранцем за спиной, без жалованья... они принимали участие в раздачах, как солдаты, и получали, как рядовые, свое обмундирование со складов... Никто, однако, не жаловался на трудности и не отвлекал свое внимание от службы, которая одна была предметом соревнования. Во всех чинах - тот же порыв, то же желание идти далее того, что предписывает долг. Если один отличился, то другой старался превзойти его своей храбростью, своими талантами, своими делами. Посредственность нигде не находила поддержки. В штабах - бесконечная работа, охватившая все области службы, и тем не менее считалось, что ее недостаточно. Мы желали принять участие во всем, что происходит. Я могу сказать, что это период моей службы, когда я более всего работал и когда начальники казались мне более всего требовательными... Что касается солдат, здесь была та же самая преданность, то же самое самоотречение. Завоеватели Голландии переходили замерзшие реки и заливы при 17 градусах мороза босыми и в лохмотьях, и это в то время, когда они находились в самой богатой стране Европы. Перед ними были все соблазны, но дисциплина соблюдалась неукоснительно. Никогда армии не были столь послушными и исполненными такого пыла. Это была эпоха, когда я видел больше всего добродетелей среди воинов"48.

В этой армии сыновья пахарей и ремесленников шли в одном строю с сыновьями буржуа и художников, вчерашние студенты соседствовали с бывшими маркизами. Многие из них горячо приветствовали Революцию, и это была не только молодежь, как, например, Бонапарт, который написал в едином порыве брошюру "Ужин в Бокере", где выступил как ярый республиканец. Здесь были люди и старшего поколения, такие как Дюгоммье, афишировавший свои революционные убеждения и безжалостно приводивший в действие закон о казни эмигрантов, взятых с оружием в руках.

Тем не менее необходимо еще раз заметить, что армия всегда оставалась средой, несколько более консервативной, чем гражданское общество. К этому вынуждает особенность военного ремесла с его неизбежным командованием и подчинением, внешними различиями чинов и их иерархией. Солдаты, а особенно офицеры, нередко вставали в оппозицию, иногда открытую, чаще пассивную, к санкюлотским попыткам превратить армию в политический клуб, блокировали активное проникновение крайне левой прессы - и не столько руководствуясь какими-то конкретными политическими убеждениями, а скорее потому, что это мешало исполнению ими служебных обязанностей.

Ранее уже отмечалось, насколько высок был процент офицеров - выходцев из рядов командного состава королевской армии, обращалось внимание и на значительное количество дворян среди офицеров республиканских войск. Все это приводило к тому, что, несмотря на чистки и репрессии, армия порой предоставляла больше возможностей для самосохранения дворянам (особенно тем, чьи родственники были в эмиграции), чем гражданское общество.

Поэтому, подчеркивая высокую степень политизации армии, необходимо все же признать, что тезис авторов начала XIX в. об армии, стоявшей за пределами политических схваток внутри страны, об "облаке славы, которое словно окутывало границы, мешая врагу видеть внутреннюю борьбу", не лишен основания.

Как известно, 9 термидора II года Республики (27 июля 1794 г.) произошел государственный переворот, свергнувший власть якобинцев. Робеспьер, Сен-Жюст и ряд их сторонников были казнены. Этот переворот поставил точку в утопическом периоде Великой французской революции. На место "кровавых романтиков" к власти пришли те, ради кого, собственно, и делалась Революция, а именно представители буржуазии. Однако в бурный, полный опасностей и неожиданных поворотов фортуны момент обогатиться сумели не тихие почтенные коммерсанты и талантливые организаторы производства, а деляги и жулики всех мастей, нажившиеся на скупке и перепродаже земель Фонда национальных имуществ, на спекуляции продовольствием и поставке в армию некачественных предметов амуниции и гнилого хлеба. Именно эти "новые богачи"* стали хозяевами жизни, именно они отныне определяли вкусы, нравы, внутреннюю и внешнюю политику страны.

* Новые богачи - nouveaux riches - "нувориши". Термин появился во Франции в период термидора.

В то время как народ нищал, спекулянты сколачивали фантасмагорические состояния. Невиданная коррупция охватила весь чиновничий аппарат, стремительная инфляция ассигнатов свела на нет доходы всех зарабатывающих честным трудом людей, бандиты властвовали на дорогах. "Деньги стали богом, единственным предметом поклонения и предметом стремлений, - писал современник, - политика - базаром, где все продается". Перо свидетелей тех лет постоянно выводило слова: цинизм, пошлость, отсутствие всякой морали, развал государства, - а в отношении народных масс эпитеты: разочарованность, безразличие к политике, апатия...

Антиякобинский переворот 9 термидора, результаты которого незамедлительно сказались на гражданском обществе, далеко не сразу отразился на армии. Мощный импульс II года продолжал воздействовать на войска. Вслед за победой под Флерюсом 26 июня 1794 г. французская армия снова заняла Бельгию, 27 декабря республиканские войска форсировали Маас и 20 января вступили в Амстердам. Голландский флот, вмерзший в лед бухты Тексель, был взят стремительной атакой французских кавалеристов, поддержанных горсткой пехотинцев и артиллеристов. Самбро-Маасская армия перешла Рейн и заняла Кёльн и Кобленц, осадив Майнц. На юге войска под командованием Периньона теснили испанцев и оккупировали часть Наварры и Каталонии. Армия Альп двигалась на Турин. Повсюду войска Республики одерживали победы за победами.

Гренадер эпохи Революции (гуашь, 1795 г.).

Под этими ударами антифранцузская коалиция начала разваливаться. 9 февраля 1795 г. была пробита первая брешь в стене вражды: великий герцог Тосканский подписал мир с Республикой, 5 апреля Пруссия также вышла из борьбы, подписав мирный договор в Базеле, где она признала оккупацию левого берега Рейна французами, и, наконец, 22 июля того же года был заключен мир с Испанией...

Однако, хотя армия продолжала одерживать победы, ее внутреннее состояние стало серьезно ухудшаться. Прежде всего, начала падать численность войск. Обычно это снижение связывают с отсутствием притока свежих сил. Эго не совсем так. Хотя, разумеется, войска получали меньше пополнений, чем в период якобинской диктатуры, численность вновь прибывших оставалась существенной. С августа 1794 г. по август 1795 г. было призвано 29 210 человек, а до лета 1796 г. - еще 30 55049.

Несмотря на это пополнение, согласно рапорту министра Петиэ, из 732 474 человек, стоящих в строю (по документам) на август 1794 г., к августу 1795 г. осталось (также по спискам) 484 363 человека, а еще через год это число уменьшилось до 396 016 человек50. Разумеется, реальная численность была еще меньше.

Эти катастрофические потери были нанесены не столько ядрами и пулями неприятеля и даже не болезнями (которые, как будет видно из последующих глав, в армиях того времени являлись основной причиной смертности), а в первую очередь повальным дезертирством, которое охватило войска в период термидорианского Конвента и Директории. Только из одной армии Альп в мессидоре III года дезертировало около трех тысяч человек, что составляло почти 10% ее численности51 . Не многим лучше обстояли дела в других армиях Республики, которые буквально захлестнуло дезертирство.

Велика была также убыль среди призываемых на службу. Из 1300 набранных в департаменте Крез в VII году только 300 присоединились к своим частям. В Верхней Луаре из 1400 солдат 1-го вспомогательного батальона 1100 отсутствовали. В VII году из 1200 новобранцев, призванных в департаменте Ланды, в конце первого дня дороги осталось только 60. В следующем году из 333 юношей, покинувших Ардеш, чтобы присоединиться к своей части в Дижоне, только 6 явились на место назначения52.

Без сомнения, главной причиной этого колоссального дезертирства является ужасающее материальное положение солдат и офицеров. Дивизионный генерал Александр Бертье, будущий знаменитый начальник штаба Великой Армии, в 1795 г. писал в Париж генералу Кларку о состоянии Итальянской армии Шерера: "Я нашел все в полной дезорганизации, я еще никогда не видел столь разваленную армию"53. Капитан Бернье из той же армии писал военному министру: "Уже пятый день как армия получает только хлеб, за исключением вчерашнего дня, когда мы получили унцию мяса... Если бы это было только временным явлением, мы бы не жаловались, но это случается слишком часто, и мы заболеваем"54.

Подобное положение было и в других армиях. Мармон рассказывает в своих мемуарах о том, как жили командиры Рейнской армии в 1795 г.: "Судьба офицеров была ужасной; ассигнаций больше никто не принимал, и потому всем офицерам, от лейтенанта до генерала, выплачивали восемь франков серебром в месяц - ровно 5 су в день..."55 И снова письмо из Итальянской армии: "В течение всей кампании (1795 г.) можно было видеть офицеров, идущих во главе своих рот на мародерство; часто бывает так, что, когда выдают жалованье солдатам, офицеры занимают у них су, чтобы побриться"36.

Было бы, конечно, явным преувеличением говорить, что реальное положение солдат и офицеров во много раз осложнилось по сравнению с эпохой якобинской диктатуры. Хотя определенное ухудшение имело место, оно не было, вероятно, столь уж значительным. Но теперь оно стало куда менее терпимым. Если еще год назад солдаты и офицеры видели, что о них заботятся, что, если они не дополучают свои рационы, то и фанатичные представители народа, такие как Сен-Жюст, живут подобной жизнью, то теперь военные комиссары "роскошествуют в пище, в то время как солдатам не хватает хлеба, и ездят на шикарных лошадях, когда в кавалерии нет и плохих"57. Если недавно солдаты и офицеры знали, что, несмотря на трудности, для них стараются сделать все, что возможно, то теперь они все больше и больше ощущали себя париями нации. Одновременно и цели войны становились для многих менее и менее понятными. У солдат протест против подобного положения выливался в дезертирство, катастрофически уменьшавшее численность войск. В результате полубригады постепенно ослабли до такой степени, что на поле боя они уже не могли дей ствовать в соответствии с регламентами. Возникла необходимость переформирования, ибо возможность заполнения вакансий в рядах за счет призыва новых рекрутов, как мы видели, стала весьма сомнительной. Это переформирование, или так называемое "второе сведение в полубригады" (Second em-brigadement), было декретировано 7 января 1796 г. и осуществлено весной того же года. В результате около двухсот существовавших к этому времени полубригад пехоты, а также еще остававшиеся "не-амальгамированными" батальоны волонтеров были сведены в 110 новых полубригад линейной и 30 полубригад легкой пехоты с одинаковыми структурой и организацией58. Заметим, что кавалерийские полки претерпели лишь незначительные изменения и оставались в большинстве своем такими, какими они были при Старом Порядке, даже сохранив почти полностью свою униформу. О степени серьезности переформирования пехоты говорит тот факт, что многие новые части были созданы из 5-10 и более старых. Так, например, 70-я линейная полубригада была сформирована в 1796 г. из 50-й, 134-й, 157-й полубригад, 73-го, 74-го полков (т. е. еще "неамальгамированных" частей старой армии), батальонов волонтеров Кальвадоса, Дордони, Эро, Лота-и-Гаронны, батальона "Равенство" и депо 12-го батальона парижских волонтеров. Впрочем, рекорд здесь принадлежит 4-й линейной и 28-й легкой полубригадам, которые были сведены из 22-х батальонов каждая; 63-я линейная была образована из 19 батальонов; 70-я - из 17 и т. д.59

Э. Детайль. Солдаты Революции на походе.

Французские гусары эпохи Революции. Гуашь, акварель с натуры, немецкого художника В. фон Коббеля (исп. ок. 1800 г.)

В результате переформирования армия стала еще более гомогенной, и с этого времени уже можно говорить о ее окончательном становлении в новой форме. Необходимо также отметить, что, несмотря на резкое падение численности войск, боевые качества тех, кто оставался под знаменами, не падали, а скорее улучшались. Армия, ряды которой сильно поредели, закалилась в боях и лишениях. Остались те, кто имел достаточно доброй воли, те, кто верил еще в справедливость войны Республики против "тиранов", и те, кто надеялся отличиться и подняться по ступеням военной иерархии.

Рапорты инспекций, подробно характеризующие качества частей в эту эпоху, очень неодинаковы. Наряду с удручающими есть и такие: "Инспектор увидел с большим удовлетворением те положительные изменения, которые произошли в 24-й полубригаде по сравнению со смотром, который он провел 19 мессидора IV года... Он нашел, что униформа офицеров в общем регулярна, что униформа унтер-офицеров и солдат настолько хороша, насколько позволяют обстоятельства... Офицеры в общем проявили много старания, чтобы экипировать и обучить часть. Солдаты показали умение и точность в упражнениях. Регулярность, с которой они действуют оружием, показывает, что с ними постоянно занимались..."60 В общем степень подготовки офицеров в 1797 г. оценивалась инспекторами как "хорошая" или "достаточно хорошая"61.

Однако лучшим критерием качества войск является практика, умение солдат и офицеров действовать в боевой обстановке. В этом смысле документы показывают явные изменения по сравнению с эпохой создания республиканской армии.

Даниэль Решель в своем исследовании, посвященном маршалу Даву, приводит отчеты о действиях на поле боя различных французских воинских частей в период Директории. Особенно он обращает внимание на дошедшее до нас подробное описание боя при Ротенсоле в кампании 1796 г., где отчетливо видны тактические приемы, в совершенстве применяемые французскими войсками. Решель делает вывод: "Исполнение этих пяти фаз боя в течение нескольких часов, когда с гибкостью переходят от наступления к обороне, когда под огнем врага по желанию выказывают то спокойствие, то поспешность, когда выделяют и снова вводят в батальоны стрелков с их взводами поддержки, когда командующий с уверенностью по неуловимым признакам определяет состояние неприятеля, - все это показывает высокое боевое мастерство, которым овладела эта армия..."62

Генерал Моро в своем письме от 5 мая 1797 г. подтверждает данную мысль: "Отброшенная часть (французская) не отходит в беспорядке и двухсот шагов; она снова строится и идет на неприятеля"63.

Но если чисто боевые качества войск скорее улучшились, чем ухудшились, то связь армии с гражданским обществом была потеряна полностью. Как было уже показано выше, якобинцы стремились до предела политизировать армию и, следовательно, держать ее в курсе политической борьбы, распространять в среде солдат и офицеров свои идеи и, как необходимое условие этого, не только держать командование в узде, но и пытаться морально вознаградить воинов, воздать должное тем, кто на поле брани проливал кровь за Республику.

Новые властители Франции, быть может, менее жестокие, но в то же время более эгоистичные, были лишены того пыла и энтузиазма, которые были свойственны части якобинских "пассионариев". Они не могли воспламенить сердца, но, как уже упоминалось, не обладали и возможностью удовлетворить желудки. Оставшиеся на передовой должны были сражаться, не чувствуя за собой поддержки страны и не надеясь, как в первые годы революционных войн, на радостный прием в чужих краях.

Мысль о том, что "Отечество коррумпировано", что Республика продается с молотка, стала распространяться в войсках. На биваках говорили, что аристократы, возвратившиеся из эмиграции, готовятся уничтожить завоевания Революции, что им помогает "аристократия богатства". Солдаты и офицеры, вернувшиеся после краткого отпуска, рассказывали, что в городах властвуют "мюскадены", что золотая молодежь избивает и убивает "патриотов" и особенно тех, кто носит военную форму. Приходилось собираться группами, чтобы отбиваться от нападений. На юге страны банды роялистов, к которым присоединились дезертиры и уклоняющиеся от военной службы, нападали на дилижансы, путников, изолированные фермы и деревни; убивали не только якобинцев, но и всех, кто носил трехцветную кокарду и, разумеется, униформу. Генерал Тьебо, в эту эпоху молодой офицер, рассказывает в своих мемуарах, с какими опасностями было сопряжено его путешествие из Парижа в Итальянскую армию: "Бас-тид был притоном сотни роялистов, составлявших одну из самых страшных банд этих краев... Разумеется, эти негодяи грабили и убивали всех тех, в ком они видели надежду на добычу, но самым главным для них была беспощадная война с теми, кто служил Франции. Наша униформа была бы для нас смертным приговором"64.

Алан Форест в своем фундаментальном исследовании "Дезертиры и уклоняющиеся в эпоху Революции и Империи" показал, сколь значительным был размах действий шаек роялистов на юге Франции, а также отразил ту особо важную роль, которую играли в них дезертиры, что придавало действиям этих банд ярко выраженный антиармейский характер63.

Еще недавно рассматриваемые как "лучшие граждане", солдаты и в особенности офицеры, превратились в отверженных, которым отказывали в самом элементарном. С горечью пишет об этом суб-лейтенант французской армии в 1796 г.: "Едва вы покидаете военный лагерь, чтобы отдохнуть на квартирах, или, победив в одном месте, вы направляетесь в другой конец страны, как вместо уважения со стороны граждан вы испытываете только унижения и даже оскорбления. Можно все вытерпеть, но не публичное презрение. Нас помещают в самые плохие, самые отвратительные места. Можно ли давать право аристократам унижать нас?.."66

Директория не выполняла и материальных обещаний, данных войскам в эпоху якобинской диктатуры. Как известно, декрет от 6 июня 1793 г. предполагал выплату значительной пенсии солдатам и офицерам, покинувшим службу из-за ранений, причем даже для младших чинов ее размеры были немалые. В войсках также был широко известен декрет о так называемом "миллиарде для ветеранов". Первоначальный его вариант, изданный 21 февраля 1793 г., гласил в своей V статье: "Национальный Конвент, желая добавить еще один знак внимания к уже обещанным и дать почувствовать это, насколько возможно, семьям храбрых защитников Республики, провозглашает, что имущество эмигрантов в сумме до 400 миллионов будет передано для выплаты пенсий и наград для военных, их вдов и детей..."67 В скором времени имущество эмигрантов, которое должно было быть использовано для этой процедуры, было зафиксировано в сумме 1 миллиард франков. В действительности же закон остался на бумаге, и огромное количество ветеранов либо вообще не получили пенсий, либо получили ничтожные, нерегулярно выплачиваемые суммы.

Л. -А.-Ж Бакле д'Альб. Переход французской армией реки По неподалеку от Пьяченцы, 7 мая 1796 г. © Photo RMN

Нищета, а порой даже голод, рваные мундиры и истертые эполеты, невыполненные обещания правительства и бюрократические проволочки, угрозы "мюскаденов" и презрение нуворишей - вот судьба солдата и офицера в эпоху Директории, причем последние обстоятельства угнетали, быть может, сильнее, чем материальные лишения. Армия большей частью была готова переносить лишения и трудности, но никак не унижения. С 1796 г. солдаты и офицеры начинают воспринимать гражданское общество как противостоящую им силу. Гражданское общество - это пороки, грязь, эгоизм, трусость и лицемерие, мир же военных - это самоотречение во имя общего блага, храбрость, честность, преданность дружбе и долгу. Наряду с презрительными кличками, даваемыми гражданским, в лексикон французских солдат прочно входит слово "аристократ". Разумеется, здесь не следует понимать это слово ни в его непосредственном значении (как термин, обозначающий представителя высшего дворянства), ни даже в том смысле, в котором его употребляли в эпоху якобинской диктатуры "дворянин, контрреволюционер, пособник эмигрантов". Слово "аристократ" отныне употребляется военными для обозначения всех "плохих" - вне зависимости от их происхождения и убеждений, всех тех, кто не исповедует моральных ценностей военной среды, ибо последняя является, по их мнению, истинным воплощением идеалов Революции, единственным прибежищем настоящих республиканцев.

Войска, отрезанные от Франции, тем более если учесть, что теперь они сражались уже за ее пределами, все более морально созревали для того, чтобы повернуть оружие против "прогнившего" гражданского общества, чтобы "переделать" его в соответствии со своими идеалами. Этому способствовали три фактора: прецеденты использования военной силы внутри страны в политических целях, слабеющий контроль правительства за дисциплиной и состоянием войск и, наконец, появление ряда генералов, и прежде всего Бонапарта, умело использовавших настроения своих полков для создания клиентелы, готовой стать орудием в борьбе за власть.

Сама Директория подала пример использования войск и призванных из Италии генералов, чтобы очистить Совет пятисот от неугодных депутатов.

А в это время в армии то и дело вспыхивают бунты: в первом батальоне 183-й полубригады в Бельгии в июне 1795 г., в 24-й полубригаде в Голландии осенью того же года; в феврале 1796 г. начался мятеж в дивизии Серрюрье в Италии; в 1797 г. взбунтовались 35-я, 36-я и 86-я полубригады Рейнской армии и 52-я полубригада Западной армии. Хотя все эти выступления и были относительно быстро подавлены, тем не менее они очень показательны. Особенно важен для понимания моральной эволюции факт военных мятежей в Риме и Мантуе весной 1798 г.

В феврале 1798 г. французские войска оккупировали папские владения в Италии и установили республиканское правление в Риме. Это не помешало наложить на "Вечный город" значительную контрибуцию. В то время как чиновники военной администрации хозяйничали в церквях и дворцах римской аристократии, армия находилась в бедственном положении. Уже несколько месяцев солдаты и офицеры не получали жалованья, часто не доедали, мундиры многих полубригад были вконец истрепаны. Но, пока армией командовал Бертье, войска терпели. Когда же на пост главнокомандующего был назначен генерал Массена, храбрец в бою, но известный в армии как человек алчный и нечистый на руку, чаша терпения переполнилась. Младшие офицеры организовали мятеж, поддержанный солдатами и старшими офицерами. Мятеж удалось загасить только тогда, когда Массена покинул армию, передав командование генералу Дальманю. Правительство вынуждено было отказаться и от попытки наказания виновных, так как это грозило еще большими волнениями.

В прокламациях и петициях возмущенных солдат и офицеров, которые они направляли в адрес командования и распространяли среди жителей, обращает на себя внимание ряд особенностей. Во-первых, в этих документах постоянно встречается мысль о том, что администрация и гражданское общество Франции коррумпированы. Им противопоставляются самоотречение и жертвенность армии: "В то время как войска нуждаются во всем, расхитители на наших глазах громоздят награбленное, выставляя напоказ возмутительную роскошь; игорные дома и места разврата полны чиновниками военной администрации, скандальное расточительство которых и громкие оргии оскорбляют нужду солдат..."68

Армия и, прежде всего, офицеры рассматривают себя как единственных носителей чести и достоинства: "Армия в нашем лице требует, чтобы правосудие свершилось над грабителями, которые бесчестят имя француза; она желает, чтобы были возмещены все разорения, содеянные против правил человечности, в домах и церквях, принадлежащих государствам, состоящим в мире с Республикой"69.

Во-вторых, армия начинает рассматривать себя как силу, которая способна и должна воздействовать на общество. В обращении офицеров 21-й полубригады, находившейся за пределами Рима, к остальным частям говорится: "Молчание, которое армия хранила до сего момента в отношении бесчисленных злоупотреблений, они приняли за оцепенение; пусть же они знают, несчастные, что если мы ждали до сего дня, то по причине нашего удаления, а не из-за незнания или страха"70. В ответ на реплику Массена: "По какому праву вы разжалуете вашего генерала? Считаете ли вы, что я буду столь малодушным, чтобы признать акты незаконной ассамблеи?" - офицеры отвечают: "Мы хорошо знаем, что наша ассамблея незаконна, но 18 фрюктидора было не более законным; у нас есть все основания делать то, что мы делаем, к тому же с оружием в руках армия - сама закон..." 71

Л.-Ф. Лежен. Бой под Лоди, 10 мая 1796 г. © Photo RMN - D. Arnaudet / G. Blot

На переднем плане генерал Бонапарт и его штаб, в центре французские войска стремительным броском овладевают переправой через реку Адда.