Евгений Винокуров
1925–1993
«Тоска по детству – ерунда!..»
Тоска по детству – ерунда!Вот детство! Что на свете слаже?..А я не захотел тудаВернулся на мгновенье даже.Наморщь-ка лоб; чем одаритНас память?Это ж все знакомо:В снежки играем, дифтеритДа скука над законом Ома…Зато – о, юность!Как острыВоспоминанья!И чем старше,Тем резче помню —от жарыСвой первый обморок на марше…1960
Женщина
Весна. Мне пятнадцать лет. Я пишу стихи.Я собираюсь ехать в Сокольники,Чтобы бродить с записной книжкойПо сырым тропинкам.Я выхожу из парадного.Кирпичный колодец двора.Я поднимаю глаза: там вдалеке, в проруби,Мерцает, как вода, голубая бесконечность.Но я вижу и другое.В каждом окне я вижу женские ноги.Моют окна. Идёт весенняя стирка и мойка.Весёлые поломойни! Они, как греческие праздне —ства,В пору сбора винограда.Оголяются руки. Зашпиливаются узлом волосы.Подтыкаются подолы. Сверкают локти и колени.Я думаю о тайне кривой линии.Кривая женской фигуры!Почему перехватывает дыхание?О, чудовищное лекало человеческого тела!Я опускаю глаза. Хочу пройти через двор.Он весь увешан женским бельём на верёвках.Это – огромная выставка интима. Музей испод —него.Гигантская профанация женственности.Здесь торжествуют два цвета: голубое и розовое.В чудовищном своём бесстыдном разгуле плотьПодняла эти два цвета, как знамя,Коварно похитив их у наивности.Я пытаюсь всё-таки прорваться на улицу,Увернувшись от наволочки.Я ныряю под ночную сорочку,Я выныриваю так, что шёлковые,Чуть влажноватые чулкиПроволакиваются по моему лицу.Я поднимаю глаза. Там, вдалеке, в проруби,Как вода, мерцает голубая бесконечность.Я облегчённо вздыхаю.Но вижу, что и там проплывает облако,Округлое,как женщина.1962
«Как трудно оторваться от зеркал…»
Как трудно оторваться от зеркал
В семнадцать лет! И служат зеркаламиРека Москва и озеро Байкал,Браслетка и стекло в оконной раме.С велосипедом парень. И как разС девчонкою наладилась беседа.Она молчит. И все ж скосила глазНа никель обода велосипеда.И девушка-геолог попила,Рюкзак огромный скинув, из болотца,А все глядится…! Встань! Уже пора!..»А все никак, никак не отровется.Наверное, в том все же что-то есть…В трюмо себя счастливым взглядом смерьте!Но где-то там за все готова месть:Завешивают зеркало при смерти.1966
«В семнадцать лет я не гулял по паркам…»
В семнадцать лет я не гулял по паркам,В семнадцать лет на танцах не кружил,В семнадцать лет цигарочным огаркомЯ больше, чем любовью дорожил.В семнадцать лет средь тощих однолетокЯ шел, и бил мне в спину котелок.И песня измерялась не в куплетах,А в километрах пройденных дорог.…А я бы мог быть нежен, смел и кроток,Чтоб губы в губы, чтоб хрустел плетень!..В семнадцать лет с измызганных обмотокМой начинался и кончался день.1952
Вода
Я до тепла был в молодости падок!Еще б о печке не мечтать, когдаПо желобку меж стынущих лопатокСтруится холодющая вода!От той смертельной, муторной щекоткиСпирает дух, как на полке́ в парной,Особенно когда еще обмоткиПропитаны водою ледяной.Шинель моя намокла, как мочало.Умерь попробуй звонкий лязг зубной!Вода стонала,хлюпала,пищалаВ зазоре меж подошвой и ступней.Она была обильною и злою,Текла с дерев на лоб, на щеки, в рот.Ее с лица я отирал полою,Как возле топки отирают пот.В разливы рек я брел и брел по шею,Я воду клял и клял на все лады.Я не запомнил ничего страшнееХолодной этой мартовской воды.1953
«Когда-то в юности надменной…»
Когда-то в юности надменнойПытался я, решив рискнуть,Враз над вселеннойОбъятья слабые сомкнуть.И надорвался я, чудила,От сверхъестественных потуг:Маня, как призрак, уходилаМоя вселенная из рук.И загрустил я, оробело и вяло голову клоня……А жизнь сверкала и звенелаИ танцевала вкруг меня.1968
Давид Самойлов
1920–1990
Сороковые
Сороковые, роковые,Военные и фронтовые,Где извещенья похоронныеИ перестуки эшелонные.Гудят накатанные рельсы.Просторно. Холодно. Высоко.И погорельцы, погорельцыКочуют с запада к востоку…А это я на полустанке,В своей замурзанной ушанке,Где звездочка не уставная,А вырезанная из банки.Да, это я на белом свете,Худой, веселый и задорный.И у меня табак в кисете,И у меня мундштук наборный.И я с девчонкой балагурю,И больше нужного хромаю.И пайку надвое ломаю,И все на свете понимаю.Как это было! Как совпало —Война, беда, мечта и юность!И это все в меня запалоИ лишь потом во мне очнулось!..Сороковые, роковые,Свинцовые, пороховые!..Война гуляет по России,А мы такие молодые!«Тогда я был наивен…»
Тогда я был наивен,Не ведал, в чем есть толк.Купите за пять гривен,А если надо – в долг.Тогда я был возвышен,Как всадник на коне.Не знал, что десять пишемИ держим два в уме.Тогда я был не этим —Я был совсем другим.Не знал, зачем мы светимИ почему горим.Тогда я был прекрасен,Бездельник молодой.Тогда не падал наземьПеред любой бедой.Александр Межиров
1923–2009
«Как я молод – и страх мне неведом…»
Как я молод – и страх мне неведом,Как я зол – и сам черт мне не брат,Пораженьям своим и победамВ одинаковой степени рад.В драке бью без промашки под ребра,Хохочу окровавленным ртом,Все недобро во мне, все недобро.…Я опомнюсь, опомнюсь потом.Евгений Евтушенко
1932–2017
«В пальто незимнем, в кепке рыжей…»
В пальто незимнем, в кепке рыжейвыходит парень из ворот.Сосульку, пахнущую крышей,он в зубы зябкие берет.Он перешагивает лужи,он улыбается заре.Кого он любит? С кем он дружит?Чего он хочет на земле?Его умело отводилиот наболевших «почему».Усердно критики твердилио бесконфликтности ему.Он был заверен кем-то весков предельной гладкости пути,но череда несоответствиймогла к безверью привести.Он устоял. Он глаз не прятал.Он не забудет ничего.Заклятый враг его – неправда,и ей не скрыться от него.Втираясь к людям, как родная,она украдкой гнет свое,большую правду подменяяигрой постыдною в нее.Клеймит людей судом суровым.Вздувает, глядя на листок,перенасыщенный сиропомсвой газированный восторг.Но все уловки и улыбки,ее искательность и прытьдля парня этого – улики,чтобы лицо ее открыть.В большое пенное кипеньевыходит парень из ворот.Он в кепке, мокрой от капели,по громким улицам идет.И рядом – с болью и весельемо том же думают, грустяти тем же льдом хрустят весенним,того же самого хотят.«Я шатаюсь в толкучке столичной…»
Я шатаюсь в толкучке столичнойнад веселой апрельской водой,возмутительно нелогичный,непростительно молодой.Занимаю трамваи с бою,увлеченно кому-то лгу,и бегу я сам за собою,и догнать себя не могу.Удивляюсь баржам бокастым,самолетам, стихам своим…Наделили меня богатством,Не сказали, что делать с ним.«О, нашей молодости споры…»
О, нашей молодости споры,о, эти взбалмошные сборы,о, эти наши вечера!О, наше комнатное пекло,на чайных блюдцах горки пепла,и сидра пузырьки, и пена,и баклажанная икра!Здесь разговоров нет окольных.Здесь исполнитель арий сольныхи скульптор в кедах баскетбольныхкричат, махая колбасой.Высокомерно и судебноздесь разглагольствует студенткас тяжелокованой косой.Здесь песни под рояль поются,и пол трещит, и блюдца бьются,здесь безнаказанно смеютсянад платьем голых королей.Здесь столько мнений, столько пренийи о путях России прежней,и о сегодняшней о ней.Все дышат радостно и грозно.И расходиться уже поздно.Пусть это кажется игрой:не зря мы в спорах этих сипнем,не зря насмешками мы сыплем,не зря стаканы с бледным сидромстоят в соседстве с хлебом ситными баклажанною икрой!1 сентября 1957
Геннадий Шпаликов
1937–1974
«На меня надвигается…»
На меня надвигаетсяПо реке битый лед.На реке навигация,На реке пароход.Пароход белый-беленький,Дым над красной трубой.Мы по палубе бегали —Целовались с тобой.Пахнет палуба клевером,Хорошо, как в лесу.И бумажка наклеенаУ тебя на носу.Ах ты, палуба, палуба,Ты меня раскачай,Ты печаль мою, палуба,Расколи о причал.Андрей Вознесенский
1933–2010
Пожар в Архитектурном
Пожар в Архитектурном!По залам, чертежам,амнистией по тюрьмам —пожар, пожар!По сонному фасадубесстыже, озорно,гориллойкраснозадойвзвивается окно!А мы уже дипломники,нам защищать пора.Трещат в шкафу под пломбамимои выговора!Ватман – как подраненный,красный листопад.Горят мои подрамники,города горят.Бутылью керосиновойвзвилось пять лет и зим…Кариночка Красильникова,ой! горим!Прощай, архитектура!Пылайте широко,коровники в амурах,райклубы в рококо!О юность, феникс, дурочка,весь в пламени диплом!Ты машешь красной юбочкойи дразнишь язычком.Прощай, пора окраин!Жизнь – смена пепелищ.Мы все перегораем.Живешь – горишь.А завтра, в палец чиркнувши,вонзится злей пчелыиголочка от циркуляиз горсточки золы…… Все выгорело начисто.Милиции полно.Все – кончено!Все – начато!Айда в кино!1958
Белла Ахмадулина
1937–2010
Это я
Е. Ю. и В. М. Россельс
Это я – в два часа пополудниповитухой добытый трофей.Надо мною играют на лютне.Мне щекотно от палочек фей.Лишь расплыв золотистого цветапонимает душа – это яв знойный день довоенного летаозираю красу бытия.«Буря мглою…» и баюшки-баю,я повадилась жить, но, увы, —это я от войны погибаюпод угрюмым присмотром Уфы.Как белеют зима и больница!Замечаю, что не умерла.В облаках неразборчивы лицатех, кто умерли вместо меня.С непригожим голубеньким ликом,еле выпростав тело из мук,это я в предвкушенье великомслышу нечто, что меньше, чем звук.Лишь потом оценю я привычкуслушать вечную, точно прибой,безымянных вещей перекличкус именующей вещи душой.Это я – мой наряд фиолетов,я надменна, юна и толста,но к предсмертной улыбке поэтовя уже приучила уста.Словно дрожь между сердцем и сердцем,есть меж словом и словом игра.Дело лишь за бесхитростным средствомобвести ее вязью пера.– Быть словам женихом и невестой! —это я говорю и смеюсь.Как священник в глуши деревенской,я венчаю их тайный союз.Вот зачем мимолетные феиосыпали свой шепот и смех.Лбом и певческим выгибом шеи,о, как я не похожа на всех.Я люблю эту мету несходства,и, за дальней добычей спеша,юной гончей мой почерк несется,вот настиг – и озябла душа.Это я проклинаю и плачу.Смотрит в щели людская молва.Мне с небес диктовали задачу —я ее разрешить не смогла.Я измучила упряжью шею.Как другие плетут письмена —я не знаю, нет сил, не умею,не могу, отпустите меня.Как друг с другом прохожие схожи.Нам пора, лишь подует зима,На раздумье о детской одёжеобратить вдохновенье ума.Это я человек-невеличка,всем, кто есть, прихожусь близнецом,сплю, покуда идет электричка,пав на сумку невзрачным лицом.Мне не выпало лишней удачи,слава богу, не выпало мнебыть заслуженней или богачевсех соседей моих по земле.Плоть от плоти сограждан усталых,хорошо, что в их длинном строюв магазинах, в кино, на вокзалахя последнею в кассу стоюпозади паренька удалогои старухи в пуховом платке,слившись с ними, как слово и словона моем и на их языке.1968
Нина Искренко
1951–1995
Поход эпигонов
Рожденный послеЛомать не строитьНас бросала молодостьПод лежачий каменьНас водила молодостьСтроем по нуждеВеличала молодостьКорешки вершкамиИ желала счастья намВ далекой КулундеНаучила уступатьСтаршим лейтенантамМерить сантиметрамиПлощадь потолкаИ локатором ловитьГолос континентаИ глушить без просыпаИ писать в ЦКНас имела молодостьНа колесах чертовыхНас манила молодостьСловно грудь четвертогоТрудовым починомПочинили насЦелиной-сучаномИсцелили насЧтобы не глядели мыСловно волки в лесЧтобы мы не вздумалиОтойти от массФизики и шизикиМедики и педикиЧижики и пыжикиТузы и королиСамовары-чайникиГраждане-начальникиЧукчи и арцахиПсы и патрулиБерегите молодостьОт дурного глазаНа дубовой вешалкеВ номерном шкафуЧтобы не пристала к нейЧуждая заразаЧтобы не пришили к нейПункт или графуБерегите молодость —Ивушку зеленуюНад рекой склоненнуюПод-воду концыБерегите принципыОрешки каленыеФигушки карманныеТалоны и шприцыШитому и крытомуДосыта не битомуШептуну горбатомуКрестному отцуВсем потрафит молодостьНаша душка-молодостьНаша пышка-молодостьНаша гоп-цацаВся она как стеклышкоОт шнурка до колышкаВсем она под горлышкоВсем она к лицуСпим как победителиБдим как победителиНам как победителямВсе плывет самоС нами наша молодостьНаша комсомолодостьВечная как молодостьПрочная как чмоБорис Гребенщиков
1953
Мы никогда не станем старше
Я не знал, что все так просто,Я даже стал теперь другого роста,Но в этих реках такая вода,Что я пью, не дождавшись тоста.Наши секреты стали шрифтом по стенам,Наши подарки подвержены ценам,И я кричу тебе через барьер,Пока актеры не сошли со сцены,Мы никогда не станем старше,Мы никогда не станем старше,Мы пили воду, мы пили эту чистую воду,И мы никогда не станем старше.У нас был сад, но мы не знали входа,У нас был путь, но мы боялись лезть в воду.Теперь я вижу чистое небо,И мне не нужен прогноз погоды.И мы никогда не станем старше,Мы никогда не станем старше,Мы пили воду, мы пили эту чистую воду,И мы никогда не станем старше.Что они сделали с этой землей,Что они сделали с нашей прекрасной сестрой,Где тот дом, в котором я?Где те окна, небо в которых было всегда голубым?Странные звери приходят ко мне по утрам.Все по местам!Мы будем строить новый храм,Я буду верить вашим рукам,Я буду верить только вашим рукам.Кто там? Я спрашиваю – кто там?Любовь или смерть —Ваши лица плывут, как туман.Но мы шли по этим холмам,мы шли по этим холмам,Мы шли по зеленым холмам,И мы пили эту чистую воду,Мы пили эту чистую воду,И мы никогда не станем старше.Мы пили эту чистую воду,чистую, чистую, чистую, чистую воду.Мы пили эту чистую воду,и мы не станем старше.1981
Катя Капович
1960
«Когда я сдохну в городе пустынном…»
Когда я сдохну в городе пустынноми Бог мою душонку приберет,моим стихам, как драгоценным винам,настанет свой черёд.И вспомню я, как в юности все было,когда меня будила красота,на улицу средь ночи выводилаи там не объясняла ни черта.Иди себе и думай посторонне:все будет так прекрасно, как в стихах,и мир пошлют тебе, как сыр – вороне,и жизнь ты проморгаешь точно так.«Когда бы молодость всё знала…»
Когда бы молодость всё зналапро этот гибельный запас,весь день бы музыка играладля вас, любимые, для вас.Здесь с теми, с кем отрадно сходство,растет китайская стена,и расставаться было б просто,когда бы даль была ясна.Когда бы тьма была короче,когда бы среди темноты,не падала звезда средь ночи,не умирали бы цветы.Когда б не то, когда б не это,когда бы не стихи до слезна зимы многие и летадля бормотания под нос.Тогда-то пальцы вдруг лезгинкойв гостях в скоплении большом,не справившись с ножом и вилкой,с дрожащей вилкой и ножом.Дмитрий Быков
1967
Киноведческие записки
Противна молодость. Противна!Признаем это объективно.Она собой упоена,Хотя не может ни хрена.Она навязчива, болтлива,Глупа, потлива, похотлива,Смешна гарольдовым плащомИ вулканическим прыщом.Ее настырное соседство(В отличье, может быть, от детства)Наводит мысли о конце.И мы меняемся в лице.Как, как?! И этому телятиС такими бабами гулятиИ не заботиться о том,Что с ними станется потом?..Он так спешит открыться миру,Он только с пылу, с жару, с жиру, —С него и бесится, покаЕще горит его щекаОт бритвы, а не от пощечин;Пока он мало озабоченУместностью своих словесВ компании других повес.На всех кидается с объятьем,Чужие пошлости твердит,И все, за что мы нынче платим,Ему еще дают в кредит.Ему практически задаромДостались шляния по барам,Полночной улицы пейзаж,Который был когда-то наш,Скамейки, лужи, светофоры,Бульвары, Ленинские горы…Читатель вспомнит сгорячаПро фильм «Застава Ильича» —И впрямь: кино шестидесятыхТеперь об этих поросятах.В цепи прибавилось звено.А в девяностых нет кино:Есть мир расчиcленный, в которомОстались горечь, скука, гнет,Нам никогда не подмигнет…Как ни геройствуй, ни усердствуй,Владеет бедною душойНе грусть о юности ушедшей,А зависть к юности чужой.Но тайной радостью для взораИ утешеньем для ума,Что безболезненно и скороОна, как жизнь, пройдет сама.Зрелость
Василий Жуковский
1783–1852
К самому себе
Ты унываешь о днях, невозвратно протекших,Горестной мыслью, тоской безнадежнойих призывая —Будь настоящее твой утешительный гений!Веря ему, свой день проводи безмятежно!Легким полетом несутся дни быстрые жизни!Только успеем достигнуть до полныя зрелостимыслей,Только увидим достойную цель пред очами —Все уж для нас прошло, как мечта сновиденья,Призрак фантазии, то представляющей взоруЛуг, испещренный цветами, веселые холмы,долины;То пролетающей в мрачной одежде печалиДикую степь, леса и ужасные бездны.Следуй же мудрым! всегда неизменный душою,Что посылает судьба, принимай и не сетуй!БезумноСкорбью бесплодной о благе навеки погибшемТо отвергать, что нам предлагает минута!1813
Михаил Лермонтов
1814–1841
«Я верю: под одной звездою…»
Графине Ростопчиной
Я верю: под одной звездоюМы с вами были рождены;Мы шли дорогою одною,Нас обманули те же сны.Но что ж! – от цели благороднойОторван бурею страстей,Я позабыл в борьбе бесплоднойПреданья юности моей.Предвидя вечную разлуку,Боюсь я сердцу волю дать;Боюсь предательскому звукуМечту напрасную вверять…Так две волны несутся дружноСлучайной, вольною четойВ пустыне моря голубой:Их гонит вместе ветер южный;Но их разрознит где-нибудьУтеса каменная грудь…И, полны холодом привычным,Они несут брегам различным,Без сожаленья и любви,Свой ропот сладостный и томный,Свой бурный шум, свой блеск заемныйИ ласки вечные свои.Середина апреля 1841
Весна
Когда весной разбитый ледРекой взволнованной идет,Когда среди полей местамиЧернеет голая земляИ мгла ложится облакамиНа полуюные поля, —Мечтанье злое грусть лелеетВ душе неопытной моей;Гляжу, природа молодеет,Но молодеть лишь только ей;Ланит спокойных пламень алыйС собою время уведет,И тот, кто так страдал, бывало,Любви к ней в сердце не найдет.1830
Афанасий Фет
1820–1892
Пчелы
Пропаду от тоски я и лени,Одинокая жизнь не мила,Сердце ноет, слабеют колени,В каждый гвоздик душистой сирени,Распевая, вползает пчела.Дай хоть выйду я в чистое полеИль совсем потеряюсь в лесу…С каждым шагом не легче на воле,Сердце пышет всё боле и боле,Точно уголь в груди я несу.Нет, постой же! С тоскою моеюЗдесь расстанусь. Черемуха спит.Ах, опять эти пчелы под нею!И никак я понять не умею,На цветах ли, в ушах ли звенит.<1854>
«Я в жизни обмирал и чувство это знаю…»
Я в жизни обмирал и чувство это знаю,Где мукам всем конец и сладок томный хмель;Вот почему я вас без страха ожидаю,Ночь безрассветная и вечная постель!Пусть головы моей рука твоя коснетсяИ ты сотрешь меня со списка бытия,Но пред моим судом, покуда сердце бьется,Мы силы равные, и торжествую я.Еще ты каждый миг моей покорна воле,Ты тень у ног моих, безличный призрак ты;Покуда я дышу – ты мысль моя, не боле,Игрушка шаткая тоскующей мечты.«Ты прав: мы старимся. Зима недалека…»
Ты прав: мы старимся. Зима недалека,Нам кто-то праздновать мешает,И кудри темные незримая рукаИ серебрит и обрывает.В пути приутомясь, покорней мы другихВ лицо нам веющим невзгодам;И не под силу нам безумцев молодыхЗадорным править хороводом.Так что ж! ужели нам, покуда мы живем,Вздыхать, оборотясь к закату,Как некогда, томясь любви живым огнем,Любви певали мы утрату?Нет, мы не отжили! Мы властны день любойЧертою белою отметить,И музы сирые еще на зов ночнойНам поторопятся ответить.К чему пытать судьбу? Быть может, короткаВ руках у парки нитка наша!Eщe разымчива, душиста и сладкаНам Гебы пенистая чаша.Зажжет, как прежде, нам во глубине сердецЕе огонь благие чувства, —Так пей же из нее, любимый наш певец:В ней есть искусство для искусства.1860(?)
В саду
Приветствую тебя, мой добрый, старый сад,Цветущих лет цветущее наследство!С улыбкой горькою я пью твой аромат,Которым некогда дышало детство.Густые липы те ж, но заросли слова,Которые в тени я вырезал искусно,Хватает за ноги заглохшая трава,И чувствую, что там, в лесу, мне будет грустно.Как будто с трепетом здесь каждого листаМоя пробудится и затрепещет совесть,И станут лепетать знакомые местаДавно забытую, оплаканную повесть.И скажут: «Помним мы, как ты играл и рос,Мы помним, как потом, в последний час разлуки,Венком из молодых и благовонных розТебя здесь нежные благословляли руки.Скажи: где розы те, которые такойВеселой радостью и свежестью дышали?»Одни я раздарил с безумством и тоской,Другие растерял – и все они увяли.А вы – вы молоды и пышны до конца.Я рад – и радости вполне вкусить не смею;Стою как блудный сын перед лицом отца,И плакать бы хотел – и плакать не умею!1854
Александр Блок
1880–1921
«Я стар душой. Какой-то жребий черный…»
Я стар душой. Какой-то жребий черный —Мой долгий путь.Тяжелый сон, проклятый и упорный,Мне душит грудь.Так мало лет, так много дум ужасных!Тяжел недуг…Спаси меня от призраков неясных,Безвестный друг!Мне друг один – в сыром ночном туманеДорога вдаль.Там нет жилья – как в темном океане —Одна печаль.Я стар душой. Какой-то жребий черный —Мой долгий путь.Тяжелый сон – проклятый и упорный —Мне душит грудь.6 июня 1918
«Прошли года, но ты – все та же…»
Прошли года, но ты – все та же:Строга, прекрасна и ясна;Лишь волосы немного глаже,И в них сверкает седина.А я – склонен над грудой книжной,Высокий, сгорбленный старик, —С одною думой непостижнойСмотрю на твой спокойный лик.Да. Нас года не изменили.Живем и дышим, как тогда,И, вспоминая, сохранили те баснословные года…Их светлый пепел – в длинной урне.Наш светлый дух – в лазурной мгле.И все чудесней, все лазурней —Дышать прошедшим на земле.Владислав Ходасевич
1886–1939
Перед зеркалом
Nel mezzo del cammin di nostra vita[3].
Я, я, я. Что за дикое слово!Неужели вон тот – это я?Разве мама любила такого,Желто-серого, полуседогоИ всезнающего, как змея?Разве мальчик, в Останкине летомТанцевавший на дачных балах, —Это я, тот, кто каждым ответомЖелторотым внушает поэтамОтвращение, злобу и страх?Разве тот, кто в полночные спорыВсю мальчишечью вкладывал прыть, —Это я, тот же самый, которыйНа трагические разговорыНаучился молчать и шутить?Впрочем – так и всегда на срединеРокового земного пути:От ничтожной причины – к причине,А глядишь – заплутался в пустыне,И своих же следов не найти.Да, меня не пантера прыжкамиНа парижский чердак загнала.И Виргилия нет за плечами —Только есть одиночество – в рамеГоворящего правду стекла.18—23 июля 1924
