Контрольный выстрел

Компьютер прошел мимо меня, так как с конца 80-х кончился мой оседлый период, и жизнь превратилась в кочевую, военную: Вуковар, Тирасполь, Книн и прочие города, поселки и окопы. Какой там компьютер, хорошо если был огрызок свечи. Мобильный телефон дали мне впервые в Красноярске, он мешался у меня в кармане и я пользовался им крайне редко, для вызова автомобиля.

Для нужд партии в разное время мною были куплены два «Уазика»-буханки. Один — в Мытищах, другой — на Алтае, медицинский. Фару у него скрутили местные племена. Любимое мое средство передвижения — это бэтээр. Нет для меня краше зрелища, чем прущие по таджикским горам два бэтээра разведки. Это моя любимая gadgets.

Цивилизация алкоголя и гашиша

Представьте себе, что на постаменте, ярко освещенный, стоят два не совсем обычных символа двух цивилизаций. Аптекарская бутыль со спиртом — символ христианской цивилизации. Темно-зеленый, ударяющий в цвет шоколада, пахучий кусок, похожий на жирную смолу — это гашиш, символ мусульманской цивилизации. Обыкновенно для обозначения названных цивилизаций употребляются другие символы, а именно: крест для христианства и полумесяц — для мусульманства. Однако эти символы, выражая различие между религиями, не выражают настоящего различия между цивилизациями, создавшимися вокруг этих религий. А ведь цивилизация это привычки, обычаи, культура, поведение сложившееся вокруг религий. А ведь несомненно, поведение христианина и мусульманина различны. Достаточно посмотреть на «успехи», на ведущую роль в мире христианской цивилизации, на тот мир науки, искусства, мир бытового комфорта и изобретений который она создала (и увлекла за собой нехристианский мир). И достаточно посмотреть на традиционное мусульманское общество: на бедность, «отсталость», архаичность мусульманских стран оставшихся порою как кажется на несколько веков позади стран христианских. Достаточно обратить внимание на политическое, экономическое и военное лидерство христианских стран, чтобы убедиться в различных путях которыми пошла христианская и мусульманская цивилизации. Почему так случилось? Ведь по сути дела (во всяком случае так представляется просвещенному атеисту) в основе обеих религий лежат некие дряхлые нравоучительные мифы. Почему же цивилизация, ведомая одним дряхлым мифом «преуспела», а цивилизация ведомая другим даже чуть менее дряхлым — не преуспела? (Следует понять что здесь «преуспение» употребляется без знака, просто в значении «вырвалась вперед». Между тем, многие консерваторские достоинства мусульманской цивилизации очевидны. Так, она сохранила семью и коллектив — общину «умму»). Получается, что не в мифе дело. Обычаи предков, «адат» тянул мусульманство назад, на место? Но у христиан тоже были и есть обычаи предков, почему же они их не удержали?

Следует взглянуть попристальнее на поведенческие коды обеих религий, сформировавших цивилизации: что в них можно, а что нельзя. То что мусульманам нельзя есть мясо нечистых животных в частности свинину, вряд ли имело значение. То что мусульманин имеет кораническое право взять нескольких жен имело огромное значение: обеспечило рост потомства и бесконечный рост популяции. Но все равно не объясняет, почему христиане завоевали мир и в прямом и в переносном смысле, а мусульмане нет. И тут вот появляются на постаменте алкоголь и гашиш, то что принимают внутрь в желудок и кишки ежедневно христиане, и то чем одымляют свои легкие веками мусульмане. Резонно предположить что эти два наркотика (потому что алкоголь тоже наркотик), и сформировали поведенческий тип христианина и мусульманина, ведь их употребляют веками, ведь на протяжении многих десятков поколений, ведь ежедневно.

Мусульманская религия запрещает своим верующим употребление продуктов виноградной лозы и алкоголя вообще в современном смысле слова. В результате для разрядки мусульмане традиционно обращались к различного рода наркотическим веществам. Курение сухой травы растения «индийская конопля» и курение приготовленной из нее же пластины жирной смолы под названием «гашиш» было известно афганским племенам и от них всей Азии задолго до прибытия табака с Американского континента. Христианство же не только не запрещало употребление продуктов из винограда, но и использовало вино в качестве священного напитка при своих богослужениях. К курению табака, когда курение появилось в Европе, католическая церковь отнеслась более или менее терпимо, как к легкому греху. Табак в Европу привезли из Америки, могли привезти гашиш из Азии, но так и не случилось (скорее всего мешала лежащая на пути враждебная Оттоманская империя), привезли, стали привозить сравнительно поздно. Гашиш был распространен только среди немногих избранных, — choosen few. Так в 1840 годах Бодлер и его друзья наслаждались гашишем в Париже, но в клуб «гашишинов» входила лишь горстка модных литераторов: Шарль Бодлер, Теофиль Готье, Теодор де Банвиль да чернокожая подружка Бодлера Жанн Дюваль. Только к 1960-ым годам «индийская конопля» пробилась в Европу в массовых количествах.

В результате полного запрета на употребление алкоголя на Востоке и железного занавеса Оттоманской империи, останавливающей экспорт «индийской конопли» и ее производных на Запад (опий кстати тоже долгое время оставался распространен только в своей резервации: в Восточной и Юго-Восточной Азии), создались две разные поведенические цивилизации. Потому что и алкоголь и гашиш были не просто средствами расслабиться и искусственно усилить удовольствие жизни, но они стали передаваемыми из поколения в поколение стереотипами жизненного поведения. Алкоголь приобрел в жизни европейца влияние сильнейшее, большее, чем церковь. Об этом свидетельствовало хотя бы количество питейных заведений в европейских городах. Церквей же было и есть значительно меньше. Алкогольные церемонии и обряды сопровождали христианина через всю жизнь. влияние алкоголя — беспокоящее, жгущее кишки, подхлестывающее энергию, — создало христианина, беспокойный тип. Выгнало его в крестовые походы и завоевания, выгнало его на поиски пути в Индию и Америку. Все завоевания, междоусобные европейские войны и колониальные походы европейцев — следствие алкогольного беспокойства.

Мусульманская же цивилизация задымливала себе легкие и мозги — гашишем, и этот наркотик давал другой вид энергии — расслабляющий, мягкий, влекущий к чувственным, созерцательным удовольствиям. Накурившись мусульмане делали детей и видели прекрасные цветы и узоры. Да, Великому Старцу Горы удавалось из своего сирийского убежища засылать своих обкуренных ребят гашишинов (впоследствии превратившихся в европейских языках в убийц — assassin'ов) совершать отдельные убийства глав государств: но на долгое, возбужденное состояние постоянной агрессивности мусульманский мир оказался неспособен.

Гашиш дает горячий пот, алкоголь — холодный. Гашиш дает расслабленное, ровное наслаждение. Алкоголь серию отчаянных порывов. Арабские напевы заунывны, это повторяющиеся небольшие волны эмоций, вливающиеся одна в одну. Мусульманин едет далеко-далеко и медленно-медленно. Алкоголь — взрывает, его влияние — зачастую неконтролируемая ярость. Те мои сограждане, что тестировали и то, и другое, понимают о чем я говорю: суть дела — различные характеры кайфов. Гениально писал прозорливый Лермонтов:

«Не боюся я Востока/ отвечал Казбек

Род людской там спит глубоко/Уж девятый век

И склонясь в дыму кальяна/На цветной диван

У жемчужного фонтана/ Дремлет Тегеран…»

Люди века Лермонтова, знавшие Восток — мусульманский мир, таким его и видели — кальян падает из рук, дремлет на цветном диване мусульманский мир. А к нему врывается бледнолицый европеец в холодном поту, в приступе белой горячки. (Кстати многое в европейском искусстве сделано в приступах «белки». Тот же Дюрер) Как всадники Апокалипсиса у Дюрера с мечами. Крестоносцы забивают насмерть человека с кальяном. Их толкала вечная неутоленность и послеалкогольная жажда (особенно после шампанского), непоседливость, беспокойство, охота к перемене мест. С похмелья хочется обязательно гулять, совершать что-то, идти, ехать, отправляться. Отравленный алкоголем просыпается рано, бежит, мчится, рвется, скандалит, кажется себе гениальным, кричит, бормочет…

Тот, кто проснулся после гашиша, у него еще дым в мозгах, он движется медленно. (Если алкоголь исчезает из организма в три дня, марихуана и гашиш полностью выходят через тридцать дней). Вот где собака зарыта: алкоголь быстр и агрессивен, гашиш медлен и расслаблен. Христианин и мусульманин, это быстрый и медленный. Первого жжет изнутри, а у второго мозги обволакивает.

Восток проспал все десять веков, но в 1980 году вспыхнула консервативная мусульманская революция в Иране. И против ожидания, победила алкоголизированных сторонников шаха. В Турции и Египте до сих пор у власти проалкогольные режимы американских марионеток. Гейдар Джемаль рассказал мне, что у турецких военных в обычае есть ежегодный визит в бар. В самый разгар мусульманского поста Рамадан, заслуженный генерал входит в бар, заказывает бокал коньяка и выпивает у всех на глазах, дабы засвидетельствовать свою антимусульманскую суть.

Мохаммед Атта и его 18 сподвижников, совершившие рейд на Башни международного торгового центра и Пентагон, были, как утверждают некоторые источники, современными молодыми людьми. Учась в германии, они ходили в дансинги и употребляли алкоголь. И 11 сентября они не склонились в дыму кальяна на цветной диван, но крепко сжимали в руках штурвалы серебристых фаллосов-минаретов. Аллах акбар!

Русские? Во времена нашей небольшой агрессивной колониальной экспансии, к 1860 году в России насчитывалось 77 386 кабаков. В 1859 году кабатчики заплатили в казну сумму составлявшую 46 % «обыкновенных государственных доходов».

Пролетарские девочки

Наташа. Совсем простое личико. Фарфоровый лобик с мелким прыщиком, замазанным пудрой. Широкий носик, натянутые пленки глазок, изобличающие наличие в прошлом татаро-монгольского лиса в треухе, вцепившегося в славянку. Короткие, обкусанные ногтики, тяжеловатые красные кисти рук. Волосы выжжены хлогидридом чуть ли не с третьего класса. Чуть тяжеловатые, но пристойной длины, ноги. Наташа. Почему все русские девушки Наташи, а пацаны — Коляны? Дочь токаря высшего какого-то разряда. Мало говорящая. Природно неглупая. Но не развитая. И все-таки непонятно что в жизни делать. 21 год.

Училась средне. Нюхала клей «Момент» с мальчишками, забравшись на школьный чердак, чтобы улетать. Потому, что если не улетать, то крайне скучно жить. Чтобы улетать больше и дальше, стала (так сама, смеясь обозначала) «жить половой жизнью». Попробовала с теми же мальчишками, с кем нюхала клей «Момент». Двое были младше ее на два года и только третий — ее возраста. Взрослых мужиков боялась. Малолетки ее не обижали, ценили, могли за нее убить. (Только через несколько лет сообразила, что предавалась с малолетками «оргиям»).

Отца уволили с работы из престижного НИИ. Все равно подошел пенсионный возраст. (Есть брат, старше на 13 лет, давно живет почему-то в Карачаево-Черкессии). Потому родители стали все больше времени стали проводить на приусадебном участке, где отец давно построил небольшой, отапливаемый домик. Малолеток забрали в Чечню, где одному продырявили голову так, что было не починить, а другой пропал без вести, то ли дезертировал, то ли украли. Ровесник Наташи женился, и встречаясь с нею, стеснительно смотрит в сторону. Наташа нигде не работает, читает книги и «совокупляется в случайных связях» (опять-таки ее выражение). Того что приносит в ее квартиру (к ним она старается не ходить, и редко отступает от правила) одна случайная связь, хватает до другой случайной связи. Так и живет. Нет, денег за свои услуги она не берет, да и какие услуги если она тоже получает удовольствие. Ей же нетрудно. Где находит случайный связи? Да повсюду, с этим проблем нет. У нее глаза такие… Родители приезжают на недельку-другую, зимой пару раз. Родители поставляют в дом картошку и другую огородно — садовую продукцию. Наташа считает, что так и нужно жить. А как еще? Я тоже воспользовался ее гостеприимством.

…Некоторое время я спал с молодой женщиной, с матерью двоих детей, она работала диспетчером в ЖЭКЕ. Она была вся такая изумленная, неразговорчивая, но ласковая. Ей снились странные сны о том, как она одна сидит на каком-то шестке посреди огромного океана. Конечно, ее звали Люда. Однажды мы целую ночь смотрели в постели оперу «Вий» и там еще гроб летал ужасно. Даже страшно было. Чтоб было нестрашно, мы с ней совокуплялись. Она была хорошая и добрая. Ходила в кожаной шоколадного цвета исцарапанной куртке и в юбке. Муж у нее (бывший) почему-то был фашист.

Она мне нравилась. Я отрывал ее у детей. Где-то там сидели ее дети с ее старушкой-матерью, бедняги, не представляя, что их мамочку какой-то странный тип гладит сейчас по белой прозрачной попе. Как-то я взял ее с собой на торжество в Дом молодежи. Тогда я еще ходил на такие тусовки. Помню, что Хакамада метала там дротик, а Жириновский прыгал в длину. В холле на ступенях меня и Люду атаковали телекамеры и фотографы. Она очень смутилась. «Кто Ваша девушка?» — спросили журналисты. «Я диспетчер в ЖЭКЕ», — честно сказала Люда. Все были шокированы, но думаю не поверили и понимающе заулыбались. Я расстался с Людой только потому что влюбился в Лизу.

…А то еще спал с курьершей из одного модного журнала. Она ездила на мотоцикле, была наголо обрита, колечки и звездочки по всему лицу, в носу тоже. Здоровенная девка, руки красноватые. Шлем в руке, — кожаные штаны, короткая куртка — такой она впервые предстала передо мной. Голос у нее был хриплый, сама она была из какой-то дальней Московской области. В общем то, что я люблю. Руки шершавые и холодные. Молоденькая как зеленой яблоко. Однажды, наступило лето, — она пришла в коротеньком белом платье в черный горох. Платье тесное, коленки торчат, руки висят красные, просто класс, а не девчонка! Глаза серые круглые, реснички повыдергивала от психопатства. Она себя называла IRA, как Ирландская Республиканская Армия, с ударением на А. на нее у меня просто рук нехватало, шел 95-й год и у меня было полным-полно девушек, я их набрал столько, что не способен был справиться.

В то время меня одолевали мысли председателя партии НБП, нормально ли это, то что я живу такой вот грешной жизнью, короче говоря, что все эти девочки, вон Ленин ведь был другой?.. Можно сказать аскет, подруга — Крупская, до этого правда была странная свободная женщина Инесса Арманд, о которой он плакал, когда она умерла потом от тифа в 1920-ом.

Я решал свою большую одинокую проблему один: никто не мог дать ответ. И поверьте, это было нелегко. Получалось: или вождь партии, и тогда аскет. Или гуляй с сотнями девочек, но тогда нечего людей под знаменем водить, так? постепенно я себе разрешил и простил повышенную сексуальную активность. Я подбодрил себя историческими примерами. Гитлер жил со своей племянницей Гели Рубель, а потом с Евой Браун и Ева была на 23 года его моложе. Ему явственно нравились девочки. Французский президент Клемансо по прозвище «Тигр» умер в 88 лет во время сеанса любви с дамой 36 лет, в комнате свиданий, за его служебным кабинетом. «Тигр» встречался с нею в этой комнатке дважды в неделю. Позднее, когда я прочел в хорошей английской книге до чего же похотлив был Мао, я перестал чувствовать какую-либо неполноценность. Еженедельно в павильоне Небесного спокойствия для Мао у страивались танцы под оркестр. Присутствовали исключительно молоденькие курсантки Народной Армии. Мао выходил из-за занавески и приглашал девушек танцевать. Во время танца он выбирал девочек. Выбрав себе подружку, он утанцовывал ее за занавес. Присутствующие расходились. Причем Мао уже было черт знает сколько лет. Короче, аскетизм Ленина был скорее исключением. Например Иосиф Броз Тито был также любвеобилен. До Йованки, густобровой красавицы, офицера его личной охраны он был женат множество раз. Первая его жена была русская, ее звали Пелагея и Тито привез ее из русского плена уже после революции 1917 года. короче великие примеры ободрили меня. От себя я думаю, что раз можно было им, то можно и мне.

Мне никогда не нравились очень красивые женщины. Мне всегда нравились зеленые неуклюжие существа с примесью вульгарности. В пролетарских девушках я всегда находил прелесть и грацию необыкновенную. Мне нравилось как они ходят едят, скандалят. И лгут. Так что да здравствует Лиза Дулитлл из пьесы «Пигмалион»! вот она плетется, ковыряя пальцем в носу, в прямом или переносном смысле. Вспотела, платье перекручено. «Девушка куда ты идешь? Здравствуй» — я перегорожу тебе путь…

Краткая история костюма

Есть люди куртки, есть люди свитеров. Я — человек костюма. Во всяком случае я представляю идеального себя в костюме. Двубортным. Черным в белую редкую полоску. Такой у меня был тридцать лет назад. Году кажется в 1970-м, случилось так, что я закупил в комиссионном магазине на Преображенской площади именно черный шерстяной костюм в белую редкую полоску. Двубортный, брюки с обшлагами — целое сложное сооружение, как рояль в мире музыкальных инструментов был тот костюм таких уже в то время не делали, а если не производили, то не из такой благородной ткани. Такую благородную ткань просто перестали производить, времена то шли легкомысленные. Увидев ЕГО на плечиках в нафталиновой тьме комиссионки я в него немедленно влюбился. От него веяло гангстеризмом, сухим законом, Уэмфри Богартом, Аль Капоном, ночью Святого Валентина, семью трупами в гараже и автоматами с круглым диском «Томсон», кажется называется, На таком костюме на сгибе рукава должна висеть тонкая белая леди, — подумал я, и не ошибся.

Закупил. Сам переделал брюки, так как первоначально они предназначались для человека с вдвое большими бедрами, чем у меня. Стал одевать. И где-то через полгода нашел себе белую леди, способной достойно выглядеть висящей на сгибе рукава. Это была чужая жена Елена Сергеевна Козлова — Щапова, 20 лет, красивая как ангел. Чтобы ее заполучить, мне пришлось однажды ночью перерезать себе вены в ее квартире. Не то что я хотел там умереть, просто надо было доказать себя. Когда однажды мы выходили с просмотра фильма «Бонни энд Клайд» народ шептался сзади с почтительным уважением. Мы были так похожи на роковую бандитскую парочку, так молоды, так красивы и на мне был костюм как у Клайда, этот мой, полоску. Я верю что вещи переделывают под себя, имеют на нас глубочайшее влияние. Несомненно, что тот костюм на меня повлиял.

Когда родились такие костюмы? О, после первой мировой войны, после всех этих Верденов, где тысячи мужиков гибли ежедневно (!) и с той и с другой стороны, мясорубка была вот что, тогда и появился двубортный, слизанный с кителя. Грудь выложена, военные плечи разогнаны, стать, броня, все как военное. Носили его со шляпой или с кепкой все двадцатые и тридцатые. Если б не грянула опять мужественная эпоха, Вторая Всеевропейская и она же Мировая, то двубортный наверное исчез бы, видоизменился бы, стал бы мягким, и исчез бы. Но близкие родственники: коммунизм, капитализм и фашизм взялись хуярить друг друга совершенно серьезно, промышленно индустриально убивать. Так что серьезному стилю уходить было рано.

О военной форме, о галифе, шинели и сапогах отца и платье с плечами матери я хорошо написал в книге «У нас была Великая Эпоха», книге очень удачной, она как «Тарас Бульба» останется, эпическая радовать народ. Я написал о военных шинелях разбитых армий на послевоенной барахолке, как ветхий Гомер о кораблях греков.

Сразу после войны восстановилась мода довоенная. Мужественная. Все мужчины выглядели приблизительно одного возраста из-за этих бронированных двубортных, и подросток и старик. Эпоха серьезности. Костюм преобладал над телесами. Они под ним ходили скрытые, а не он облегал их таких, какие они есть. Эти костюмы все еще продолжение войны и военных нравов. Эпоха тоталитаризма. Поджигатель войны Черчилль в двубортном, с сигарой. Поджигатель войны Трумэн с сигарой и в Шляпе. Гонитель свободы сенатор Маккартни в двубортном (Сталин, де Голль, Эйзенхауэр, Тито, Чан Кайши — по-прежнему в генеральских мундирах). Двубортные тоталитаристские продержались 20-е, 30-е, 40-е, 50-е и почти конца 60-х. Все участники трагедии семьи Кеннеди — вглядитесь в документальные кадры, 1963 год, сам Джон Кеннеди, Освальд, Руби, гангстер Джек Руби, вы вспомните, а губернатор Техаса которого поразило пулей вместе с Кеннеди, Коннели, или Коннол его фамилия, — все одеты в два борта! Брат Джона Кеннеди, Роберт, убитый через пять лет на кухне индийского ресторана — так же одет в два борта. Правда его убийца Сирхан Сирхан уже в рубашке. (есть фото Ли Харви Освальда в рубашке, но это летняя рубашка «поло»). То есть серьезные люди убивают серьезных людей в серьезной одежде. Даже легкомысленный Хрущ ездит по Америке в двубортном. Парится, отдувается, обмахивается шляпой.

Катящаяся с лета 1966 года на Европу и Америку китайская молодежная революция меняет моду на куда более неформальную: джинсы, свитера, рубашки, однобортные легкие костюмчики веселых цветов. Как костюмчики «битлз». (Плюс еще их челки — вышучивают костюм — мужскую серьезную одежду). В том что молодежные «революции» в Париже, в Праге, в Беркли, в Калифорнии и Чикаго имели результатом лишь смену общественных мод в одежде, а не политические изменения — видно поражение молодежи. В 1968 году под натиском молодежи. Уходит мужественный де Голль, но приходит двубортный(все еще) Помпиду. Начинается эпоха разнообразия стилей и одежд. Официальные Европа и Америка продолжает придерживаться делового (с галстуком) и вечернего костюма, в то время как все большее количество передовых, свободомыслящих людей из либеральной и левой интеллигенции исповедуют свободный стиль в одежде. Профессора являются преподавать с кафедр в джинсах и свитерах и рубашках. Калифорнийские хиппи расхаживают по улицам L.A. и Frisco в индийских рубахах, в костюмах всех времен и народов, а то и как Христы, в одних набедренных. Благо климат теплый. Одновременно с уничтожение тирании мужского двубортного костюма распространяются вместе с мягкой одеждой и более мягкие нравы. Костюм, одежда авторитарная, скреплял и держал семью. Хламидомонадные накидки, пончо и разлетайки хиппи не могли удерживать семью и не хотели, — распространяется промискуитет. А может быть иначе в обстановке всеобщей расхлябанности, полуодетости, недостаточной одетости, среди мягких, подчеркивающих обнажающих одежд, как может быть иначе! В этой среде в обиход входят наркотики — курение индийской конопли — марихуаны становится безгрешным делом, народ глотает LSD, жрет наркотические кактусы и галлюцинаторные грибы (В американской провинции, в тех штатах, где нетепло и которые далеки от двух побережий, — нравы конечно сохраняются более консервативные). В Европе процессы приблизительно те же, с некоторыми местными отклонениями. Порядок повсюду шатается все семидесятые годы и вот-вот упадет. То, что не произошло практически в конце 60-х вот-вот произойдет через падение нравов — Запад выглядит как Содом и Гоморра или Новый Вавилон. Никто не хочет добраться до Вьетнама и в 1975 году Штаты окончательно выбираются с той части планеты. Как раз в тот год в феврале я прилетаю в Нью-Йорк рейсом PAN-American Airlines. Порядок шатается: 1975, 76, 77, 78, 79, 80-й — вот-вот упадет.

Чтобы спасти порядок во время появляется Бич Божий — AIDS (он же СПИД русского языка) — первые случаи заражения якобы датированы осенью 1980 года (22 мая 1980 года я улетаю во Францию), общество же осознает заболевание несколько позже — через несколько лет. Осознав опасность, общество пугается, и нравы, разболтавшиеся до практически отметки «О» — zero, начинают стягиваться и ужесточаться. Появляются New Born Christians, также как пуританские секты в 16 веке, когда Европу залила эпидемия сифилиса. Случайные связи становятся опасны. Реакция торжествует. И хотя двубортная крепость костюма не торжествует в той же степени грозности, восстановление серьезной крепости в обществе налицо.

Очень и очень возможно, что AIDS изобрели в лабораториях SIA и выпустили в мир совершенно сознательно, понимая, что делают, администрация Соединенных Штатов, возможно с консультацией нескольких правительств Европы и нескольких элитных международных клубов. Такая гипотеза предоставляется очень вероятной. Почему?

Ну, Американская империя всегда осознавала себя силой универсальной, глобальной. Еще в период войны за независимость они во всю подражали Римлянам, слизывали с Рима и подписывались в газетах римскими псевдонимами. Нация, учредившая у себя «сенат», назвавшая здание в столице «Капитолием», столь выпячивающая римскую категорию «гражданин, ведь эта нация хладнокровно приняла решение о применении» ядерного оружия. И Вот такая нация закономерно и в той же логике сохранения здоровья нации, могла, и я уверен, приняла решение о создании вируса, который мог бы остановить нравственное разложение американского общества. И остановил разложение. Ценой какого количества тысяч жизней «деградантов»? практически задаром.

На Капитолии большинство носят два борта. Именно туда летел четвертый минарет-фаллос 11 сентября.

Удовольствие надеть хороший костюм. Ах, когда же я его одену! Холодный, потому что шелк или сорта подкладки холодят. Костюм должен быть твердым, холодным, чуть топорщиться. И обязательно двубортным. К моей бороде и тощему зековскому торсу будет нормально.

Идеология сказки

И вот настал 21 век. 11 сентября. Бандит Мишка спал после обеда на шконке, я сидел на своей и краем глаза глядел на экран телевизора, ожидая 17-часовых новостей по ТВ-6. новости на ТВ-6 кажутся мне самыми достоверными. Голубое небо было на экране. Серебристо светились на летнем нью-йоркском солнце корпуса башен World Trade Center. Одна башня горела… (Я помню, как их сооружали. Я жил тогда в Нью-Йорке. Ночами они светились огнями и сполохами электросварки в окне дома, за стеклом его, я, накурившись марихуаны made love с нью-йоркской еврейской девочкой по кличке «Неандертальский мальчик») Если момент первого пробития девственной плевы Америки ускользнул от камеры CNN, то второй удар когда самолет компании American Airlines мощным заостренным фаллосом пробивает девственную плеву, останется навечно в анналах истории человечества. Захват четырех самолетов-фаллосов совершили 19 арабских юношей во главе с человеком по имени Мохаммед Атта. Ассасины (Вспомнил что «старец Горы» — Old man of the Mountains, в средние века посылал своих убийц-юношей, накурившихся гашиша, отсюда гашишины, видоизменившихся в «ассасины», посылал ликвидировать врагов ислама и враждебных государей. Старца звали Гасан) во главе с Аттой погибли. Герои ислама находятся сейчас в мусульманской Валгалле, в мусульманском Раю, где их обслуживают гурии Рая. Атта и его друзья мертвы, их не накажешь.

Empire (Соединенные Штаты) понимает, что необходимо как можно быстрее отомстить, to Strike Back, да-да, также как в сказочных «Звездных войнах» и вообще в сказках народных и голливудских. Ассасины мертвы, им не отомстишь, но ведь можно отомстить Гасану-старцу, он же Old man of the Mountains, он же Кащей русских сказок. Неизвестно посылал ли он Ассасинов, и вообще посылал ли кто-либо, вероятнее всего assasins сами себя послали на этот самоубийственный подвиг. Но если согласиться с тем, что сами себя послали, то некому мстить. По счастью для Империи, в стране чрезвычайно далекой и пустынной, в Афганистане есть мусульманский Old man. Самобытный, символичный с длинной седой бородой, в чалме, декларирующий в последние годы себя врагом Соединенных Штатов. Empire радостно посылает свои летающие крепости за множество морей, где в пустынях спит величаво древняя страна, где Old man of the Mountains. Его, как полагается, охраняет сил Зла. Их принято называть «талибы», а когда их особенно много, то называют «талибан». Под непрекращающейся бомбежкой летающих крепостей силы Зла отступают к пещерам Тора-Бора. Название словно придумано гениальным голливудским сценаристом, так же как и имя Усама бин Ладен и весь внешний облик Old man of the Mountains. Следующие кадры: в пещерах тора-Бора американские юноши (пропустив благоразумно воинов местных дружественных племен, пообещав им богатое вознаграждение за поимку старца) ищут старика с длинной седой бородой и в чалме. Старик просто удивительно кинематографичный: не дать ни взять — персонаж фильмов «Багдадского вора» и «Али-Бабы и сорока разбойников», перевоплощение Салладина и уже много раз упоминавшегося «Старца горы», который в XII–XIII веках, расположившись в сирийских горах посылал обкуренных юношей на убийства христианских и мусульманских государей…

Вслед за воинами дружественных племен американские юноши врываются в пещеры, однако старец успешно ускользнул вместе со своими ближайшим приспешником одноглазым (Одноглазым! Что тут сказать: perfect, adorable, великолепно, неподражаемо!) муллой Омаром. Сколько отличных поучительных комиксов можно выпустить об этой паре: Старец и Одноглазый Мулла. Я уверен, что дети 21-го века будут балдеть от этих убойных комиксов. Плюс пещеры Торы-боры…

Шутки в сторону, но идеология этой в высшей степени невероятно, тотально иррациональной истории — это сказка, миф. И та и другая сторона не размениваются на скучные арифметические различия, как было между капитализмом и коммунизмом, или борьбу за территорию или там рынка сбыта. Ту идеология куда круче. Противники запросто и честно считают себя каждый «Добром», а противостоящую сторону «Злом».

То есть вот что произошло: на смену рациональным идеологиям: марксизм, социализм, национализм. Фашизм, либерализм, демократия, капитализм, — пришла иррациональная, чувственная идеология «НАШИХ» и НЕНАШИХ. НАШИ — Добро, НЕНАШИ — они Зло. Соединенные Штаты с 80-х годов пытались адаптировать такую идеологию, им всегда было свойственно мещанское мировоззрение, вспомнили что президент Реган называл СССР — «империей ЗЛА». Но тогда США противостоял СССР и его коммунистической идеологии, потому отвечать приходилось в соответствующих идеологических терминах, — либерально-демократическом-капиталистическом языке. Как только СССР покончил с собой, Соединенные Штаты могли наконец отказаться от надоевшей им идеологической прозы и перейти на любимые ими категории: библейские. Вот и появились страны-Изгои, и военные операции стали называться в библейской терминологии: удары по злу, восстановление Божьей справедливости, или как там янки хотели назвать первоначальную операцию в Афганистане, но все же постеснялись. В социальном смысле США исповедует сегодня идеологию избранного народа — регрессивную. Потому средневековый ислам стал вровень с ними. Они говорят на одном языке «джихада» — священных войн. А те, кто еще живет в государствах старого рационального идеологического типа, наблюдают и недоумевают. (Что до России, то это наше правительство безобразно глупое и не понимает происходящего).

Где-то на каком-то повороте на оси цивилизации. На каком-то этапе Соединенные Штаты соскочили с нарезки цивилизации и рухнули вниз. Они рухнули 11 сентября 2001 года. Где их поджидал Ислам. Там внизу хорошо. Там жарко, чувственно и возможно доказать свою правоту только с помощью хорошей воняющей крови многолетней священной войны в масштабе всего мира.

Вряд ли остающаяся часть человечества сможет противиться этому обрушению всех ценностей цивилизации, этой примитивизации мира. Прощайте умные достижения французской философии и международного права. До свидания Сартр, Камю, Фуко и Деррида. Как могучий Шварцнеггер в фильме о Конане Варваре разрушил храм Змеи, так Мохаммед Атта с дружиной из 18 воинов совершил богоборческую акцию. В лице двухголовых Башен он на самом деле сокрушил миф о неуязвимости Америки. В мире символов, Мохаммед Атта выиграл навсегда. Потому что телекартинка, которую предъявил и оставил миру Атта — фаллос-минарет, протаранивающий девственную плеву Америки не может быть стерт ничем. Американское правительство может поймать и казнить старца бин Ладена и муллу Омара в прямом эфире CNN, разбомбить крылатыми ракетами священный камень Каабы, но ей не стереть оставленную 19-тью assassins. Вся история Америки отныне будет подавлена этим мифическим образом. Потому Америке не жить. Все в прошлом: могущество, власть над земным шаром, культура небоскребов — храмов золотого тельца, безжалостное проживание за три моря, богоподобное ядерное оружие все в прошлом. Америка больше не верит и не поверит в свою неуязвимость. А тот кто не верит в свою неуязвимость, тот скоро умрет. Между тем выход к спасению был: покаяние. Признание своей злобною сути. Прекращение злобной попытки убийств инакомыслящих стран. Но Америка пошла по злобному пути упорствования во Зле. Она хочет быстрее умереть.

«Декабристы»

14 декабря 2001 год в 7.40 утра показалась в кормушке физиономия молоденького sous-lieutenant, под-лейтенантика. «Гулять будем?» «Да, конечно». «В восемь часов». Кормушка закрылась.

Отлил. Посморкался. Одел тапочки. Пополнил запас леденцов в мешочке в кармане бушлата. Поставил у двери две картонки для отжимания на снегу. Надел бушлат. Перевернул красный таз. Сел на таз. Взял на колени мини-телевизор, подаренный мне в тюрьму полковником Алкснисом. Перевернул скользящую кнопку. В восемь с копейками увидел на экране гнусную, теперь уже откровенно гнусную рожу Андрея Исаева, депутат Гос Думы, заместителя председателя Комитета по труду и законодательству. Толстая рожа начинающего борова и тонкие очки. Некая алкогольная припухлость лица. Пьет от стыда за себя? Бывший вождь российского анархизма, потом анархо-синдикализма, бывший редактор профсоюзной газеты «Солидарность» говорил из студии РТР в гостинице «Россия» о том, что дескать общественная голодовка протеста автодиспетчеров не помешает принятию КЗОТа. Профсоюзные тенденции. Нет, не понимают бедняги, потому и голодают. Новый КЗОТ — великолепная вещь. Сейчас он объяснит. И начал спокойным, взвешенным голосом объяснять. Перед принятие КЗОТа в первом чтении коллега и бывший босс Исаева (Андрей Исаев служил секретарем в ФНПР) председатель федерации независимых (!) профсоюзов России господин Шмаков приветствовал реструктуризацию Министерства Путей Сообщения, в результате которой потеряют работу 500 тысяч железнодорожников. Шмаков нагло лгал, что всех из переквалифицируют т. е. назначат делать что-нибудь другое, и трудоустроят. Якобы. Где трудоустроят он не сказал. Приветствовал увольнение полумиллиона рабочих! Да самый прожженный мафиозный профсоюзный босс на Западе восстал бы против правительства с такими планами. Да если б не восстал, его бы киллеры замочили. А тут председатель! Независимых! Приветствует! Пол-миллиона увольнений! Охуеть можно! Теперь лжет Исаев. Подшерсток бывшего анархиста короткий, блестит как у жирной кормленой собаки, рожа увеличилась вдвое против последнего появления и стала типичной водочно-суровой мордой чиновника. Анархист, ты ли это?!

В феврале 1992 года (то есть без малого десять лет миновали) принимал меня в газете «Солидарность» на втором этаже дома в Бобровом переулке (это в районе Главпочтамта на Мясницкой, за домом акционерного общества «Россия») длинноволосый, ломающийся под Махно юноша в высоких сапогах! Андрюша Исаев. Редакция помещалась в двух комнатах. В одной существовали журналисты: она была захламлена, забита газетами, пачками бумаги, анархистскими публикациями и плакатами, девочками, мальчиками, пишущими, пьющими кофе, стоящими на одной ноге, грызущими бутерброд, дописывающими, достукивающими по машинке. Другая комната служила кабинетом главному анархисту России. там, в кабинете, Андрюша Исаев и Борис (?), пришедший с рюкзачком, взяли у меня интервью. Впоследствии оно было опубликовано на двух полосах газеты. Исаев начал с того, что извинился за то, что занимает должность редактора газеты профсоюзов. «Подрядился. Попросили. Существовать ведь надо. Зато вот помещение. Какая-никакая, — база». В тот день они у меня спросили, среди прочего, верю ли я в будущее левого движения в России. я ответил что не верю. С течением времени выяснилось, что я ошибся и не ошибся. Избиратель (процентов на 30–35) упорно голосует за КПРФ. Но КПРФ — не будущее, а прошлое, избиратель в ее лице голосует за прошлое, и у власти не левые, но оголтелые чиновники — государственный «фашизм». А сам я оказался через десять лет, вопреки моему желанию, вождем самой левой партии России: НБП. И смотрю на толстомордого боровичка Исаева в тюрьме. Из тюрьмы.

Почему с ним это случилось? Ну трудно устоять сквозь годы. У большинства функционеров революции воля не длинная. Нормальный процесс ренегатства. Он и тогда, десять лет назад был подозрителен, очень уж картинный, обильно волосатый: волосы густой скобкой, и эти сапоги, better then life, само напрашивалось предположение: позер. Тот, кто приходит в самое модное движение покрасоваться. Позднее увяз в профсоюзном движении, прилепился к Шмакову, а там деньги, машины, разъезды, выступления, слепили неживую «Партию Труда», вместе со Шмаковым, вошли в «отечество». Вместо романтики махновских тачанок получилась романтика чиновничьих кабинетов. Давно уже неверное возили в служебном автомобиле с личным шофером, «членовоз» называется. Относительно молодой человек. Ренегат. Вас как зовут? Андрей Ренегат. По всей вероятности у него есть семья, несколько толстомордых и толстоногих детей. Обширная квартира, дача в хорошем чиновничьем гнезде Подмосковья. Че Гевара из него категорически не вышел. Бомбист, как Губкин, не получился. Настоящих буйных мало. История цинично перешагнет, сплюнет на костюм, поваленных на дороге ренегатов всегда очень много валяется, всех туш не упомнишь, на всех свет не прольешь. И только я его из тюрьмы в эти моменты обессмертил чуть-чуть. Зачем? Ну просто удивился, что из такого красивого мальчика получается, из анархиста — жирный холуй…

В двери моей камеры захрустел ключ. Пришли забирать на прогулку. Я передвинул кнопку телевизора и убрал Ренегата с экран.

Вечером показали убогий 13-ый съезд ЛДПР. В каком-то зальчике. Телеоператор снимал сцену сзади: видны были только лысины. Состарились элдэпээровцы или старых в состав набрали. Показали помятого Жирика. Наглый и заискивающий одновременно, Жирик объявил, что ЛДПР приняла новые установки: она отказывается от анти-американизма, от антинатовской позиции. То есть теперь даже стеба не будет, потому что, конечно же весь антиамериканизм Жирика был только словесным поливом. Бедный жирный Митрофанов что же он теперь будет говорить, у него забрали весь его репертуар, право поливать Америку… Теперь у партии в строю остался только дед Щукарь — Жириновский в его амплуа характерного актера, всем надоевшего, но с ним свыклись и привычно смеются одному его уже появлению. Немноголюдный съезд старых проигравшихся во всю дядек — зрелище печальное, зрелище поражения, разгрома. Геморроидальные ребята с шагреневыми лицами…

За десять лет на моих глазах совершилось превращение живого в мертвое. Я встретил этих людей в феврале 1992 года (я тогда встретил всех актеров будущего российского спектакля) — горящих, живых, захваченных процессов революции. ЛДПР помещалась в бытовой коммуналке на Рыбниковом переулке, стекла в окнах были кое-где выбиты и заделаны картоном. Люди сидели в пальто. Люди были чудовищные, уже тогда множество прощелыг, но бегал энергичный Архипов, веселый Жариков разглагольствовал в треухе. Безумный Жириновский Джокондой в бронежилете оскорблял японских журналистов и угрожал им ядерной бомбой, грея зад у единственного калорифера. Все было внове. Неизвестно как должно было быть. Я пошел с ними рядом и прошел до тех пор пока не обнаружил скучный обман. Потом пошел своей дорогой. В декабре 1993 года, они, ни в чем не участвовавшие, не подставляющие себя в событиях октября (я подставлял вовсю, в полный рост и у мэрии и у Останкино), за хорошее поведение были допущены царем Додоном к выборам и выиграли на выборах! Неожиданно для самих себя! (Они уже хотели самораспускаться. Весь 1993 год было не до них. К ним никто серьезно не относился.) И вот выиграли, семьдесят депутатов от ЛДПР пошли в Думу! Охрана, шоферы, кого только не подписывали, людей-то не было! Потому что избиратели — народ хоть таким образом хотел насолить власти, устроившей кровавую бойню в центре Москвы, показать ей задницу этой власти, вот и показал: ЛДПР. Задница народа. И тут Жирик обнажил свою морду ХАМА. «Я хам! я хам!» — кричал он. Пьянствовал, толкался, икал, рычал, ликовал, вел себя как лох и мудак. Ссорился, таскал за волосы, давал себя снимать с беременным волосатым животом, кемарящим пьяным сном на даче, только что не срал перед телекамерой, а помимо этого делал все. Кроме того он позволил власти иметь своих депутатов куда она только хочет. Поливом, брюзжанием, криком, он отвлекал внимание народных масс, срывал аплодисменты, а фракцию ЛДПР заставлял голосовать как власть того хочет. Сто процентов раз ЛДПР голосовала за законы, предложенные властью.

И так он пришел к 13 съезду. С жеваной мордой обрюзгшей проститутки. Я предполагаю, что будет справедливо если он умрет от запора. Я молю об этом провидение. Удостой его заслуженной смерти!

В 1994 году я написал о нем книгу «Лимонов против Жириновского». Я ему сильно польстил тогда.

Так что я сподобился увидеть 14 декабря, в день восстания, двух декабристов, двух бывших можно сказать «революционеров», а ныне через десять лет две циничные человеческие оболочки.

В музее изобразительных искусств имени а.с. пушкина

Барская усадьба с комнатами, целый дворец с комнатами собственно, стоит на Волхонке и небольшой парк разбит перед фасадом. Чугунная решетка в рост человека. Летом в этом квартале необычный запах — смолистых (?) из парка. Совсем не русский запах. Смола растапливается в короткую московскую жару и заставляет верить, — ты в Италии. Рядом, если спуститься по короткой улице Ленивке — набережная Москвы-реки. На той стороне — дом на набережной. Там недолго работала в одном модном журнале моя подруга Лиза в 1997-ом. Я попал в музей кажется еще в первый свой приезд в Москву в 1966. Лене было 23 года и я приехал из Харькова вместе с художником (??) завоевывать Москву. Обстоятельств, при которых я оказался в музее, не помню (ну, наверное нормально повели провинциала блеснуть сокровищами). Помню внутренности музея, где был гардероб, помню, мумию сигарного цвета с двумя кокосовыми, удивительно свежими зубами. Помню синие (?) перед музеем и табличку на которую мне указали сообщив с уважением «Музей основал и был первым директором — отец Марины Цветаевой». От Марины Цветаевой и ее ритмических (?) я не был в восторге, так что рекомендация была плохая.

Живя впоследствии в Москве, я туда довольно часто наведывался. Вероятнее всего я ходил туда, как верующие ходят в церковь, я веровал в искусство и мне было хорошо быть среди предметов искусства, среди запахов моего культа: старой краски, старых холстов, камня, гипса и дерева. У них, помню, были выставлены тогда во множестве залов импрессионисты и пост-импрессионисты и даже фовисты с Матиссом во главе. Вот только не помню, их это была постоянная экспозиция тогда или сборная холстов со всей России… Висело много хороших, но несколько однообразных Клодов Моне, была парочка Эдгаров Мане, были великолепные Ван Гоги, уступающие им темные Гогены, была пара-тройка холстов таможенника Руссо, неправдоподобный Леопард, человек играющий в гуще джунглей на волшебной флейте — анаконды и кагуары в чаще. Если не ошибаюсь, был даже Одилон Редон, — глаз, парящий над городом как воздушный шар на ниточке. Менее всего мне понравился Матисс — ярко-красная разварившиеся сосиски людей, стоймя водившие хоровод на сплошной зелени. Против всех других картин Матисс смотрелся как халтура, неоконченный подмалевок. «Щукин зря купил эту мазню» — помню сказал я кому-то, сопровождавшему меня, чье имя не сохранила История.

Каждый раз возвращаясь из музея в свою убогую комнату, я аккуратно доставал чешский словарь современного изобразительного искусства и сверял имена записанные мною в музее художников со словарем. Это было уникальное в своем роде издание, где каждая статья о художнике была сопровождена иллюстрацией хотя бы одной его работы, и большинство иллюстраций были цветными. Словарь был подарком моей подруги Анны, мы привезли его из Харькова. Этому великолепному чешскому пособию я был обязан тем, что неплохо знаю современное искусство вплоть до третьеразрядных его представителей. Скажут «Густав Климт», я знаю, кто это. «Берта Моризо» — а я знаю. В словаре были и сюрреалисты и абстракционисты и все кто чем-либо запомнился в современном искусстве. А еще словарь этот был как Евангелие от Искусства, переворачивая благоговейно страницы, я вдохновился святыми людьми искусства и мечтал стать столь же прославленным и почитаемым как они. Где-то там на словаре осталась моя гордая клятва красным шариком: «Клянусь стать таким же Великим, как эти гении искусства. Э. Лимонов» Надпись была более претенциозной и пышной и сентиментальной, я уверен, но суть сводилась именно к претенциозной цели: таким же Великим… Нет, я не собирался стать художником, но я клялся искусством, а для меня изобразительная часть нашего общего айсберга была ярко зримой, ей легче было поклоняться, чем литературе, вот я и поклонялся.

В музее на Волхонке было тепло, советские батареи грели ровно настолько, насколько было необходимо, паркетно-желтые полы были покрыты лаком. Хорошо, хотя и утомительно (запах краски быстро утомляет — поверьте!) пахло холстами и старой краской. В то время когда грязные и неуютные московские улицы или трескались от морозов или просачивались от дождей. Я плохо ел в те годы, и потому чувствовал себя на улице неуютно. К тому же яркие южные импрессионисты и пост-импрессионисты, волшебные закорючки Ван-Гога создающие иллюзии напряженного южного неба, экзотический тропический Руссо, душный провансальский Сезанн, создавали особый жаркий мир искусства, прямо противоположный миру мерзлой некрасивой Москвы (так и звучит в ушах ласковый голос Андрюшки лозина, юного московского пуантилиста 60-х годов: «Вот и Сезанчик, Эд, полюбуйся, вот вид на гору Сан-Виктуар» уже через 12 лет после этого восклицания Андрюшки в музее имени Пушкина, я буду карабкаться в августе 1980 года на гору Сан-Виктуар тяжело дыша и отплевываясь, вместе с Жюльеном Блейном, французским поэтом перформанса, перед самой грозой! На полотне к которому призывал меня Андрюшка был вид «вид горы Сан-Виктуар перед грозой!») Так что я туда прятался, в музей.

Помимо залов импрессионистов, я часто посещал Египетский зал. Вот не помню, были ли тогда уже установлены умелые подсветки, которые позднее превратили Египетский зал в место жительства иллюзиониста. Но помню, что мелкие поделки ювелирного свойства, фигурки богов, украшения, не вызывали во мне особого изумления. Зато я при каждом посещении неизменно шел в угол зала, где почивала в своих бурых марлях сигарного цвета мумия. Вот она вызывала во мне священный трепет. Само «Время» лежало передо мной ссохшееся в стеклянном ящике. Я с изумлением рассматривал волосы мумии и эти ее зубы. А за окнами мела пурга и было непонятно, почему мы, русские, живем тут ыв ссылке, на совсем неподходящей для жизни территории. И был еще тут один зал который я посещал с удовольствием. Это зал где висели голландские натюрморты. С явным удовольствием написанные, все эти жирные подбрюшья селедок на серебре, тонкое плетение нитей столовых салфеток, крошки и ломти хлеба. Я недоедал в те годы постоянно, и представлял должно быть любопытное зрелище, когда стоял перед этими картинами: обильно заросший волосами разночинец в потрепанном черном костюме (костюм остался от лучших времен когда я работал сталеваром в Харькове) и хлопчатобумажном свитере под горло, плюс интеллигентские очки в тонкой круглой оправе. Было беспощадно ясно, что человек хочет есть и стоит забывшись натюрмортами, изображающими еду, как перед витриной продовольственного магазина.

Это были годы 1968, 1969, 1970-й. Иногда рядом со мной стояла седая женщина в вельветовых платьях, к которым бесконечно перестирывая его она подшивала один и тот же кружевной воротник — Анна Рубинштейн, подруга дней моих суровых. Косточки ее ныне покоются на центральном кладбище города Харькова, — вход с Пушкинской улицы (Остались у нее косточки как в 18 лет, а ненавистное ей ее излишнее мясо съели обитатели земли). Зимой Анна обыкновенно ходила в капоре, самодельно сшитом ею из махерового шарфа. Глаза ее горели и стреляли по сторонам, щеки алели. То были лучшие ее годы. Психически заболела она уже в конце 1970 года.

Потом пошли годы, в которые у меня не было времени на музей изобразительных искусств. Я был влюблен, затем меня преследовали, а еще позднее я выехал за границу. В Вене, где я застрял на несколько месяцев, и в Риме где прожил целую зиму я переел искусства. Я посетил такое количество богатейших музеев, что в конце-концов меня стало тошнить от холстов и стендов с экспонатами.

Вновь моя нога ступила на паркет музея имени Пушкина (то, что он имени Пушкина, меня дико раздражает как и вообще пушкинофилия, во Франции в одно время с ним жили 5–6 «Пушкиных» — Альфред де Мюссе и Проспер Мериме хотя бы называю наугад!) — хуюшкина только году в 1996-ом, куда я пришел вместе с моей подружкой Лизой на выставку «Золото Трои». Золота оказалось всего-ничего какие-то жалкие листочки, на одном нашем новом русском куда больше золота, чем на всей этой выставке, смеялись мы с Лизой. Похоже было, что русский народ наебали. Возможны были два варианта: либо привезли не все золото Трои, а лишь чемоданчик, атташе-кейс. Второе: хитрый фриц Шлиман раскопал на самом деле не Трою, а какую-нибудь притроянскую или вообще раннетурецкую деревню, а в деревне много золота не бывает. После золота Трои я побродил с Лизой по музею, я хотел оживить воспоминания. Лучше б я этого не делал! (Никогда не встречайтесь с женщинами или с музеями в которых Вы были влюблены когда-то!) Греко-римская античность вся оказалась представлена грубыми гипсовыми копиями-обрубками. Гипсом воняло повсюду. Вообще копий было неприличное количество. Египетский зал и слившийся с ним зал Древнего Востока выглядели как бы средней руки краеведческий музей в провинции, если бы не умелая подсветка-наебка, спасающая вполне банальные экспонаты, большинство из которых, я полагаю, — умелые подделки конца 19-го, начала 20-го века. Изготовленные в мастерских в Бейруте и перенаправленные в Египет на продажу доверчивым иностранцам в эпоху бума египтологии. Надо сказать, чьто мода на египетские вещицы родилась в Европе сразу после похода туда Наполеона (где он бросил свои войска, этот член!) и смысл в изготовлении подделок был прямой. Подделки продолжают изготовлять индустриальным методом. Мода на египетские безделушки не проходит. (Я поступил, когда мне захотелось иметь в 1979 году, сувенир древнего Египта радикально, — я поручил старшему сыну моего босса мультимиллионера Питера Спрэга отколоть для меня кусок камня с вершины старейшей пирамиды Хуфу, что он и исполнил, отличный мальчик).

Пройдясь еще немного по музею имени Пушкина, я открыл его заново. В сравнении с великими музеями Вены и Рима он оказался жалким, маленьким и захолустным, право слово, краеведческим. Да что там, в сравнении с музеями! В Риме я начинал обычно утро с прогулки: через холм Сан-Николо, мимо великих статуй направлялся в Ватикан, спускался к собору святого Петра, проходил в собор, тогда уже поврежденной маньяком белокаменной «Пьеты» работы Микеланджело! Каждый день!

Импрессионисты музея Пушкина, оказалось, не то были рассеяны по залам, не то уехали на выставки в другие города, но я не увидел ни одного. Правда меня торопила Лиза, мы куда-то должны были идти. Но все же я зашел к мумии. Мумия лежала на прежнем месте. Она ничуть не постарела. Тот же оскал кокосовых зубов. Я обрадовался встрече со старой знакомой. «Здравствуй!» — сказал я, наклонившись над стеклом. «Я вернулся». В ответ она подумала обо мне. Я не сомневаюсь, что она меня узнала. У них обычно, хорошая память на лица.

Зато у меня появились о музее Пушкина другие воспоминания. Поскольку я проживал с марта 1995 года по март 2001 года совсем рядом, — по другую сторону Гоголевского бульвара, по адресу Калошин переулок, то я часто гулял с моими девочками по Волхонке, по Ленивке, по набережным. Теперь я помню горячий запах смолы голубых пиний по другим случаям. Через смолу я обоняю тот день, когда во дворе музея жарко обнимала меня девочка маша, скончавшаяся впоследствии от передоза героина. А под одной из пиний мы укрывались от дождя с Лизой-Лизонькой, допивая шелестевший в банках ром с кока-колой. Та же Маша Забродина сопровождала меня, помню, во время подобной экскурсии по другому знаменитому русскому музею — по Эрмитажу. Экскурсию организовал для меня юный перуанец Жвания — тогдашний руководитель питерского отделении Национал-Большевистской партии, а старательным и квалифицированным гидом была его мать экскурсия по Эрмитажу заняла тогда несколько часов. Терпеливая Маша ненавязчиво следовала за нами то рядом, слушая пояснения, то на дистанции. Остановились мы у того окна Зимнего Дворца, где некогда на раме наследник престола мальчик Николя (будущий император Николай-II Кровавый) выцарапал признание, что ему скучно. Впрочем это уже другой музей, I am sorry. Тогда я сказал, глядя из окна, что Зимний Дворец нужно снести, Дворцовая площадь таким образом расширится, и будем принимать на ней Национал-Большевистские Парады.

Властители дум

Когда в 1988/89 годах я писал в Париже книгу «Дисциплинарный санаторий», я констатировал смерть последних Великих культурных героев Запада (еще их называют matre a pensee во Франции или «властители дум» в России). Селин умер в 1963 году, Мисима в 1970, совершил ритуальное групповое самоубийство «сепукку», Пазолини убили в 1975 году, Жан Жене умер в 1986 (и мне поручили написать его некролог для журнала Французской Компартии «Революсьен»), Генри Миллер умер, кажется в 1980 в глубокой старости в Калифорнии. А новых не появилось. Ну не Кундера же, не Умберто Эко ведь, не Чеслав Милош, всего лишь гибкие профессионалы. Я высказал тогда мысль, что победившая полная демократия в ее «дисциплинарном» виде не может генерировать культуру.

С тех пор дела не наладились. Последний великий — Уильям Берроуз умер в девяностые, год вот, правда не помню. И на нем запас великих истощился. Хотя, постойте, нет, возможно добавить одного. Можно с известной натяжкой допустить в компанию ушедших Последних Великих философа Ги Дебора, автора оригинальной, полу-гениальной книги «Общество спектакля», главы последней «школы» Интернационала Ситуационистов. По многим он подходит тем паче, что последний troublemaker Европы Ги Дебор также отмечал исчезновение гениев и размышлял над феноменом. В тонкой последней своей книжке, почти брошюре «Комментарии к «Обществу спектакля», Дебор писал что «Общество спектакля» не терпит и не потерпит оппозиции, что ныне появление звезды «неспектакулярного», то есть не интегрированного в спектакль типа, немыслимо. Что он сам с его репутацией загадочного философа нон-конформиста — исключение, уникум в своем роде. Тем самым Дебор заявлял о невозможности формирования Великого Культурного Героя нон-конформистского типа в недрах современного загадочного общества. В начале 90-х Ги Дебор покончил с собой (Он был фигурой легендарной и загадочной. Существует лишь несколько его фотографий. В 1984 году его друг и издатель «Les champs libres» Жерар (?) был застрелен в Парижском паркинге).

Так что Великие умерли, а новых все нет. Вот уже лет тридцать как нет, лишь вымирали сформировавшиеся в середине прошлого века где властители дум, указыватели пути? Не появились. Раньше ведь всегда были какие-то… Такое впечатление, что даже великие интерпретаторы-исполнители, и те закончились. Где тут великие актеры? Умер Рудольф Нуриев и на смену не пришел даже отдаленно подобный ему яркий танцовщик… Такое впечатление что скоро не будет даже солидных профессионалов, таких как Чеслав Милош или Умберто Эко…

Когда в 1988/89 годах я написал что «демократия» (имелось ввиду типовое западное общество: французское, немецкое, американское и их совокупность) не может более генерировать культурных гениев (а значит — культуру) я все же втайне надеялся, что может. В конце-концов вокруг меня, именно в те годы жили и работали талантливейшие французские писатели и журналисты — коллектив газеты L'Idiot International.нас была целая мощная группа, человек тридцать во главе со «стариком» — Vieux Жан-Эдерн Аллиером. Патрик Бессон, Марк Эдуард Наб, Морган Спортес, Шарль Дантцит, Кристиан Лаборд, Марк Коэн, Жан-Поль Круз, знаменитый новый философ Ален де Бенуа, Мишель Хокель всех не перечислить. Сегодня все эти люди известные писатели, лауреаты всяческих премий. Мишель Хокель стал недавно лауреатом Гонкуровской премии, он — модный писатель, а ведь он был самым младшим из нас. Я лично считал самым талантливым из нас «старика» Аллиера, Бессона, Спортеса, Наба. Однако спустя десятилетие, увы, ни ядовитый Марк Эдуард Наб, блестяще дебютировавший «Марсельезой», ни трудоголик, остроумный журналист и твердой руки романист Бессон, никто из них не находился на полпути к величию. Не один не сумел создать те несколько фундаментальных культовых книг по которым узнается гений. Ибо «властитель дум» часто даже не самый лучший профессионал своего времени, но это всегда тип, играющий на больных струнах психики общества. Мои товарищи по коллективу L' Idiot доказали всего лишь что они отличные писатели, и только. Между тем, именно Франция всегда была той тонкой и умной страной, где ВСЕГДА зажигали какой-то огонь для остального человечества: один, два огня — горели там. Сейчас — мрак.

К России в этом смысле меньше претензий. Чуть ли не весь 20-й век она была отрезана от остального культурного мира и ее сегодняшние «творцы» — это беспомощные бедняги, которые просто не понимают современности. У нас даже читателей нормальных мало, откуда взяться современным писателям. Потому я не могу использовать вместо Жан-Эдерн Аллиера, Патрика Бессона, или Марка Эдуарда Наба — примеры русских писателей и русскими фамилиями. Но Франция! Но мои очень и очень талантливые, умные товарищи! Почему?

Полагаю проблема не только в них: нет некоей нужды, нет нужной напряженности в социальном климате Франции (по крайней мере в климате того социального слоя в котором живут авторы «L' Idiot»), чтобы дать моим товарищам по «L' Idiot» решимость на величие. (Чуть дальше я объясню эту несколько загадочную фразу). «Старик» Жан-Эдерн, тот хотя бы посягал на особую позицию. Дитя своего времени он бунтовал со студентами в 1968 и ездил к Пол Поту в только что занятый Красными Кхмерами Пном Пень. Старше всех нас, он основал «L' Idiot» в 1973 году вместе с Великим (ну возможно не столь Великим, как казалось, но культурным героем) Сартром и Симон де Бовуар. Жан-Эдерн конкретно знал, что Великие были, он их видел, общался, жил рядом. Жан-Эдерн написал два десятка демагогических, суетных, светских, модных книг в которых были претензии на величие. Страницы последних его книг очень хороши. Какие-то из них. Но полемицист, позер и бонвиван все же пересиливает в нем величие. Если представить труд каждого Властителя Дум как собрание сочинений, то вот первые и последние тома у Vieux есть, однако отсутствуют основные, серединные, зрелые.

Из коллектива L' Idiot ближе всех к особой позиции по отношению к обществу (в его случае презрения и высокомерия) стал Марк Эдуард Наб, в его «дневниках», шикарно изданных издательством Rosher. Но за декларируемым высокомерием не было права на высокомерие, не было культовых книг. Потому Наб был несколько смешон. Себялюбивый, начитанный модник.

Что такое «властитель дум», он же культовый герой, он же культовая фигура? Что общего между уже упомянутыми Селином, Мисимой, Жене, Пазолини, Берроузом? 1) Наличие культовых книг, в которых неистово и мощно выражено особое мировоззрение, яркий, самостоятельный и оригинальный взгляд на мир; 2) Конфликт между писателем (творцом) и обществом, выражающийся в столкновении особой социальной позиции автора (выраженной в текстах его книг, но зачастую также в журналистских статьях, а более всего в социальном поведении автора) с банальной социальной позицией общества. 3) Как следствие двух первых компонентов имеющихся в наличии, неизбежен и результат конфликта: трагическая судьба, трагический эпизод судьбы культурного героя. Селин в датской тюрьме, приговоренный к смерти и последующие года остракизма его во Франции; эпизод неудавшегося захвата Генерального штаба японской армии, приведший к в ноябре 1970 года к сепукку Мисимы; трагическая жизнь и смерть Жана Жене в последующее десятилетие его бойкотировало общество за поддержку «палестинцев», «черных пантер», «банды Баадера»; зверское убийство Пазолини одним из его героев; Берроуз вечно на обочине, в маргинальности в родных соединенных Штатах, более известный в Европе, чем на Родине в Америке; алкоголизм и затворничество Дебора. Такова плата за гениальность и за противостояние обществу.

Теперь попробую ответить на вопрос, почему не получилось ни единого matres a pensee из самой талантливой литературной группы, работавшей во Франции десять лет тому назад, из редакции L' Idiot?

Политическая новая позиция была в стадии формирования: в редакции терлись боками левые и крайне правые, уже одно это обстоятельство делало нас уникальными. У нас была конфликтная социальная позиция. Изначально.

Однако когда нас стали затаптывать летом 1993 года, когда возник у нас уже не просто интеллектуальный конфликт с французским обществом, а возникла проблема выживания, мои товарищи, те из них, кто проходил главными обвиняемыми вместе со мной: писатель Жан-Эдер Аллиер, журналисты Жан Поль Круз и Марк Коэн, философ Ален де Бенуа свои конфликты испуганно затушили, в то время как я свой раздул, усугубил, рецидивировал множество раз в Сербии и России. (И в конце концов очутился в тюрьме). Мой конфликт был не только интеллектуальным, это был и жизненный, физический конфликт. Ангажированный, я занял физически сторону последних политически корректных сил Европы: Сербии, крайне право/левых сил во Франции, националистов в России, и стал, в конце концов во главе идеологии национал-большевизма. Что разъярило западных и отечественных черносотенцев от политкорректности. В процессе конфликта я написал откровенно конфликтные, неполиткорректные книги: «Дисциплинарный Санаторий», «Убийство часового», «Анатомия героя». Две из них успели выйти во Франции по-французски: «Le Grand Hospice Occidental» и «Ya Sentinelle assassinee», и ухудшили мою и без того чудовищную, репутацию. «Анатомия героя» изданная по-русски в 1998 году оказала сильное влияние на офицеров ФСБ, которые меня арестовывали, и на тех кто впоследствии проводил следствие.

Безусловно, что и все мои книги, опубликованные до этого, начиная с «Это я, Эдичка» были конфликтными. Но в них еще были частные конфликты: русский поэт — Америка, неудачник — Америка, подросток Савенко — Харьков. Это были заведомо бунтарские книги. Таких бунтарских книг у моих (более молодых, но начавших писательскую карьеру раньше, чем я) французских сотоварищей по L' Idiot в их послужных списках у каждого значилось. У них значились остроумные, хлесткие, талантливые, живые романы, но не книги личной трагедии. Патрик Бессон, сын югославской матери и французского отца, едва за 30 лет был уже автором полутора десятков романов, почти живым классиком. Мы вместе издавали в издательстве Allin-Michel. Более того, Бессон числился в попутчиках тогда еще могущественной Французской Компании и его журналистские книги выходили в издательстве ФКП, в «Мессидор». Патрик был агрессивным, хлестким молодым человеком, его статьи в L' Idiot были примером сатиры и злого языка. Бессон счастливо сочетал в себе насмешника-журналиста, легкого политического оппозиционера и нравящегося обществу романиста. Он получил все возможные премии, кроме разве что Гонкуровской, которая ему почему-то не давалась. Но почему, почему он не стал matre a pensee? Ответ можно попытаться сформулировать. В том что Бессон писал, он не доходил до трагедии, до некрасивости. Ему не хватает глубины. Его романы были слишком уютными конструкциями. В них было мало черного цвета. А его политические взгляды не были ожесточенными (Я тут употребляю прошедшее время, ибо последнее время не слежу за его творчеством).

Может ли существовать сегодня Великий писатель, живущий в ладу с обществом? То есть просто писатель, просто профессионал? Нет, не может. Ему не о чем будет писать. То, что он будет производить, не будет затрагивать читателя. Сто и даже пятьдесят лет назад еще возможны были судебные процессы общества против якобы безнравственных книг. Моего первого французского издателя Жан-Жака Повера (Jean- Jaques Pauvert) в 1957 году за публикацию собрания сочинений де Сада. В 60-х состоялся процесс над издателями «Любовника леди Чаттерлей». Сегодня общество Запада практически стало обществом вседозволенности в области личных отношений. Конфликт неверной жены Эммы Бовари, леди Чаттерлей или Анны Карениной не есть сегодня конфликт. Это мелкий эпизод личных отношений. Все личные проблемы давно не трогают читателя. Гомосексуализм? Были тонны книг по этой проблеме. Смерть от AIDS? — были тонны книг. Инцест? Тонны книг. После Фрейда и Ромео и Джульетты понятны. Писатель, углубившийся только в проблемы морали и нравственности не может стать властителем дум. А вот фашист Ромео с кусками динамита против государства — это всегда азартная тема. Что я хочу сказать, что Великим литературным конфликтом в наше время может быть только конфликт межобщественных сил общества и человека. Потому писатель сегодня обречен быть философом, социологом и этим самым Ромео с куском динамита. Только тогда он будет властвовать над думами, или переводя с французского буквально будет «учителем мысли».

Ну, и конечно, роман сам по себе выродился в неконфликтный жанр, реакционный жанр. (А буржуазным он и был, появившись на свет именно в эпоху становления буржуазии во Франции и в Англии). Роман, — это жанр констатации, это принятие общества каким оно есть. Нероман, трудно принимается издателями во всем мире. Марк Эдуард Наб загипнотизировал своего издателя Жан-Поль Бертрана, чтоб тот публиковал его «Дневники», в то время когда Набу было всего лет тридцать! Других таких примеров я не знаю).

Дети общества куда более развитого чем российское, французские писатели (даже такого уникального направления, как собравшиеся вокруг L' Idiot International) склонны были в творчестве и в жизни, если не избегать конфликтов, то минимизировать их. Не следует забывать, что в те годы, когда я жил во Франции там был моден, и во всю проповедовался consensus. В то время как я гордился конфликтами, как наградами.

Традиционно властитель дум, культурный герой, культовая фигура искусства — человек конфликта par excellence, человек скандала. Упомянутые мной Селин (правые книги, связь с фашистами), Мисима (националист, монархист, самоубийство), Жене (вор, гений, поддерживающий палестинцев, черных пантер, террористов RAF), Пазолини (культовый страшный режиссер «Сало, или 120 дней Содома», попутчик компартии) и другие — были ненавидимы частью общества и обожаемы другой частью. Их мнения вызывали споры и кипение страстей. (Чтобы это произошло, мнения должны быть крайними, экстремальными). Если не все из последних matre a pensee были врагами общества, то в минимальном случае были его яростными оппонентами, как Пазолини и Берроуз.

В конце 60-х — начале 70-х и ее space-колонии (США, Канада, Австралия, новая Зеландия, Израиль) — пришло великое благосостояние. Изобилие, обилие благ радикальным образом изменило характер западного общества. Об этом я писал книгу «Дисциплинарный санаторий». Современному обществу consensus(а) больше не нужны ни революционеры ни оппоненты. И в первую очередь ненужны и вредны Учителя революционности и оппозиционности. Ибо если общество достигло Блаженства, то зачем его разрушать, до еще и учить разрушать. Роль независимого морального арбитра, которую обыкновенно выполняли в обществе недосягаемых гении, великие писатели, эту роль сурового критика, общество больше не хочет чтобы кто-либо впредь исполнял. Должность непредвзятого морального арбитра комментирующего общество упразднена за ненадобностью. Если проблемы в обществе решаются бесконфликтно. Примирением (на самом деле они не решаются, а игнорируются), то значит нет и спроса на конфликтных индивидуумов. Великих людей нет, потому что нет на них спроса. Потому они не формируются. Они потенциально рождаются, но не востребованы. Великий человек как редкая профессия на рынке труда — не котируется. Раз нету востребованности на такую профессию, она исчезла, ей не учатся более. Нужно быть исключительно сильным, безумным человеком, чтобы вопреки всем социальным «нет», «не требуется», «не нужны», приготовить себя к величию и стать Великим. Сколько интересно Лениных или Ганди, остановило в начале пути телевидение своей бесконфликтностью? Но возвратимся к культурным гениям.

Конфликтная, трагическая, требующая от человечества бесконфликтной гонки и изменения, мыслящая, такая культура нынче не нужна. Функции же обслуживания общества легкими литературными, музыкальными, визуальными грезами, легкие развлекательные функции, — вполне выполняет цивилизация. Нужны песенки — пожалуйста, в каждой стране есть сотни средненьких авторов и исполнителей. Каждый сезон они выбрасывают на рынок свою одноразовую продукцию. Она служит один сезон, и выбрасывается в следующем сезоне. Нужно убить время в вагоне железной дороги, в кабинете у дантиста или в приемной у чиновника — существуют сотни авторов, записывающих такого рода тексты для залов ожидания: детективы, любовные романы. Культура — индивидуальна. Ее делает небольшая группа творцов. Ее делает 3–5 главных творцов, ну семь в самые богатые времена, и еще 15–20 вокруг, ну до тридцати, помельче. Работают эти люди обыкновенно 1/3 века, не более. Резкой смены поколений культуры нет. Идет плавное перетекание одной группы в другую.

Цивилизация же массова. В цивилизации работают десятки тысяч. Если культура творит навсегда, то цивилизация производит продукты мгновенно, одноразового пользования. Символы цивилизации — это бумажная посуда, вымазанная обильно остатками пищи, которую вышвыривают в мусорный бак к вечеру… Вот так…

Моим французским друзьям к тому же не оставалось идеологической позиции, с устойчивой, солидной платформы которой можно было оппонировать существующей Системе. Если их предшественники сюрреалисты (Бретон, Элюар, Арагон) или Пикассо могли опериться, пошли к коммунистам, а такие культурные фигуры как Селин или Дрио ла Рошель, — к фашистам, то ребятам из L' Idiot некуда было идти, не на что опереться чтобы превозмочь индивидуальное бессилие. Левая идеология подвергалась атакам все 60-е и 70-е годы (в 1977 году активно атаковали «Новые философы» во главе с Бернаром Анри Леви, опубликовавшем «Варварство с человеческим лицом»), а впоследствии рухнули вместе с СССР. Фашизм же, — идеология очерненная и сама себя скомпрометировавшая, не была привлекательна. Ну совсем не была. К «лепенизму» — умеренному современному варианту крайне правой европейской идеологии — работа чудовищно тяжелая. Мы пытались сварить вместе две. Нам не дали. Нас разгромили.

Подведем итоги. Культура обществу более не нужна. Автор в ранге творца и указателя дороги — не нужен. Якобы он вызывает слишком много проблем. Всегда существует к тому же опасность что matre завести не туда. Индивидуальная критическая мировоззренческая позиция не индивидуальна, она — массова. Цивилизация безлична. Она производит продукты одноразового пользования. Вот таким мне представляется ответ на вопрос: почему перевелись Властители Дум?

Именно сейчас их нет. Но та ситуация о которой я говорил была. И продержалась лет тридцать. Так только что было, но уже не есть так. Мир вокруг сдвинулся одним рывком с точки кажущегося спокойствия, где он пребывал лет тридцать. Я вижу развалины Мировых Торговых Центров в Нью-Йорке, я вижу яростные толпы мусульман, я вижу флаги антиглобалистов. Им нужны новые matre a pensee (Пока что они пользуются старыми, всеми сразу, как о том свидетельствует состав антиглобалистской коалиции).

О себе: я безусловно культовый писатель. И безусловно властитель дум (Ни о каком кокетстве, в моем случае не может идти и речи. Тюрьма — подтверждение моей серьезности. Статьи по которым меня обвиняют: создание незаконных вооруженных формирований и план вторжения на территорию сопредельного государства Казахстан, не стыдно предъявить и Степану Разину). Но я сформировалсян6а таком сложном стыке исторических и культурных ситуаций, что я глубоко нетипичен, — очень большое исключение просто редкий мутант. И родился я в исторически культурно отсталой стране и формировался кособоко и привольно в диких условиях без запретов и ограничений в культурно-социальном климате трех стран. У меня бывало ранее такое впечатление порой, как у Ги Дебора, что я последний в своей расе. Очень надеюсь, что это не так. Я сумел унести из «L' Idiot» священный огонь, который раздул в газете «Лимонка» и там, меж ее страницами, я вижу вон они, появляются великолепные осатанелые физиономии воспитанных мною новых варваров, Новые Беспрецедентные Полчища.

У них нет других отцов, кроме меня. На свои вопросы они получают ответы только у меня. Это и есть — быть властителем дум. Властвовать думами. Вы, конечно, можете меня сгноить, но Ваши дети, которых я воспитал — уроют Вас. Это не Ваши дети, но мои, я отобрал у Вас Ваших детей. Ибо Вы недостойны.

Живущие в разные времена

В общей талантливости французы порою уступают другим нациям. Но в искусстве понимания у французов есть чему поучиться. Возможно наследие картезианства (по имени философа Рене Декарта) объясняет их умение понимать. Не берусь судить но несомненно французы умеют отлично разложить любую проблему по полочкам и таким образом понять ее. Живя в Paris, я посетил немало семинаров и искренне учился у моих французов. Русское образование косное — оно как стоячее болото. Оно не учит понимать, это догматичное отгружение определенного продукта, самосвалов тупых, грубых знаний. А француз выходит перед аудиторией, говорит, вот я предлагаю несколько следующих тезисов для обсуждения и все дружно разбираются.

Ниже приводятся мои размышления касающиеся феномена различного возраста социальной ментальности различных групп граждан в пределах одной страны. Феномена, когда к примеру в одной и той же большой стране столица живет в 21 веке, а некие далекие лесные районы лишь в начале 20-го. Дам для начала несколько примеров-посылок. В Соединенных Штатах, города расположены по двум побережьям страны на East и West Coasts прогрессивнее и несомненно живут в самом что ни на есть 21 веке. На East Coasts — на Восточном побережье доминирует конечно же огромный интеллектуальный центр Нью-Йорка City и такой, рафинированный когда-то, но затем превратившийся в реликтовый город Бостон. Известно выражение «бостонские интеллектуалы», но оно устарело. Бостон не играет уже такую роль престижного центра Новой Англии, как некогда. Это скорее лишь центр WaSP(овских) традиций. А бостонские интеллектуалы давно перекочевали в Нью-Йорк. На Западном берегу доминируют несомненно два города: более старый, более сдержанный, более элитарный Сан-Франциско; и растянувшийся на 80 миль вдоль Транскалифорнийского Хайвэя, супер город барачного типа, адский, вонючий Лос-Анжелес, напоминающий уже близкие здесь мексиканские города. Можно сказать, что лучшие интеллектуальные силы все размещены в этих трех форпостах культуры: «N. Y., L. A.» аnd Frisco. Нью-Йорк деловитее, холоднее, дистанционнее и эффективнее этих двух других центров. Иногда можно слышать что Нью-Йорк — это продолжение Европы, перенесенное через Атлантику. L. A. и Frisco более расслабленные, более южные центры, так же как и более молодые. Нью-Йорк как «Нью-Йорк Таймз» имеет солидный исторический глянец и свой собственный двубортный шарм, свои институции театров на Бродвее и вне Бродвея и комплексный сгусток истории, политики и культуры. Однако Сан-Франциско уже успел дать американской культуре в исторической наследство небольшие культовые издательства вроде City Lights или SpaRRow Books, впервые озвучившие движение битников (Керуака, Гинзберта, Фермингети, Берроуза). А в конце 60-х Сан-Франциско стал родиной движения хиппи. Здесь в квартале Ashberry Hights бродили ее гуру и в мелких кооперативных магазинах продавали Кастанеду и крашеную вручную одежду. В Сан-Франциско же в районе Кастро-Стрит первое в Америке гетто гомосексуалистов. Все три упомянутых города на побережье двух океанов: Атлантического и Тихого живут вровень со временем. В начале 21 века.

Между Восточным и Западным побережьем простирается собственно Америка. Вот эта Америка живет уже как придется, главным образом в середине 20-го века. Крупные города живут в основном где-то в начале 60-х годов 20-го века. В 60-х живет например Чикаго, и индустриальные центры вокруг Великих Озер, такие как Детройт. Социальные идеи береговых Великих городов уходят в глубину Америки как свет далеких звезд. Дистанция исчисляется не в километрах, но в световых годах. В штате Миннесота, внутреннем, холодном, где с удовольствием поселилось множество скандинавов, повсюду разбросаны в городках и поселках колонии протестантских сект, в основном различные секты баптизма: меннокиты, квакеры и еще более экзотические, от одних названий которых ломается язык. Они стараются жить без достижения цивилизации: без электричества, соответственно без телевидения и перемещаются на лошадях. Есть однако еще болота штата Луизиана, где живут одичавшие потомки французских колонизаторов смешавшиеся с потомками африканских рабов из белых криминалов. У тех есть блага цивилизации: скоростные боты, скорострельные карабины. Но нравы сохраняются патриархально-маниакальными. Зенофобия т. е. ненависть к чужакам, кланово-родовые зверские обычаи таковы, что вполне напоминают век 19-й, или в крайнем случае 1920-е годы. Есть совсем скотоводческие, Богом забытые каменистые штаты: Вайоминг, какая-нибудь Юта, Дакота или Нью-Мексико, где жалкие индейцы вместе с отбросами общества белых обитают, с трудом удерживаясь на рубеже 18-го и 19-го веков, боясь скатиться в 18-й. (ну конечно «ландроматы» есть и в Нью-Мексико)