Контрольный выстрел

Урок Америки таков. Можно констатировать что Большая страна никогда не живет вся в настоящем времени. Всегда есть группы населения, проживающие в прошлом, недалеком и даже глубоком прошлом. Различные группы, отставшие по тем или иным причинам (в основном территориальная удаленность от культурного центра (центров) страны) от основного времени, — времени в котором живет культура страны и ее основные институции, в том числе и правительство и средства массовой информации. Т. е. можно взять административную карту Соединенных Штатов и обозначить в какую историческую эпоху живет та или иная территория. Станет ясна общая тенденция: глубинные, серединные штаты Соединенных Штатов Америки гораздо консервативнее, современные свежие идеи проникают туда медленнее. Два побережья Соединенных Штатов: Западное и Восточное современнее и живут в 21 веке. Выясняется еще одна интересная особенность Соединенных Штатов, в больших супер-городах и в малых городах на дворе разные исторические эпохи, будь эти малые городки даже столицами штатов. Если New York City обитает в блистательном 21 веке, даже чуть высунувшись бушпритом в будущее (город где был совершен первый теракт 21 века) то столица штата Нью-Йорк — городок Олбани, это могут засвидетельствовать все, кто там побывал хоть раз, не подымается во времени выше какого-нибудь 1965 года. То же самое можно сказать о столице штата Калифорния об абсолютно ничем не замечательном городке Сакраменто, полностью живущим в тени своих великих соседей Сан-Франциско и Лос-Анжелеса, но в 1965 году.

Государства среднего размера, такие как Англия, Франция или Германия более однородны. Хотя, разумеется, жители больших мегаполисов-столиц всегда живут в блистательной огнедышащей современности, тогда как их города-центры провинций отстают от них лет на 10–15, а сельские жители на 20–40 лет. Скажем во французских Пиренеях в горных городках часы остановились в 1960 году. А только что присоединившаяся десяток лет назад к Большой Германии Восточная Германия отстает от своей большой Родины-сестры лет на 50, то есть живет где-то в 1950 году, сразу после войны. (даже обилие нео-нацистов в бывшей ГДР указывает именно на это, для этой территории война кончилась лишь вчера)

Да что там части (территории) государства, даже центр мегаполиса и окружающие его, связанные си ними метро или электропоездами окраины (кварталы-спутники, спальные городки, banlieu) живут в различные эпохи. Тут уместно будет удержаться на структуре французского Города. Возьмем для примера Париж. Исторически и традиционно сложилась классическая вертикальная модель социума. В 19 веке и в первой половине 20 века каждый многоэтажный многоквартирный парижский дом представлял собой модель французского общества. В цокольном этаже (в rez-de-chausse) обычно жила консьержка и помещались какие-нибудь службы или магазины. Выше на нескольких этажах размещались в обычных квартирах с высокими потолками зажиточные буржуа. Чем выше к крыше, тем потолки становились ниже и жильцы были попроще. На каком-нибудь седьмом и восьмом обитали ремесленники и рабочие. Под самой крышей, крохотные, находились комнаты для прислуги буржуазных квартир, так называемые Chambres de bonnes. Туда после хлопотного рабочего дня прислуга подымалась спать. Впоследствии все чаще и чаще эти комнаты сдавали в наем иногородним студентам. При вертикальной классической модели французского социума, повторявшейся в десятках тысяч домов, представители различных социальных классов терлись друг о друга ежедневно, а что еще более важно — общались и росли вместе их дети, игравшие в одном дворе. Перегородки между классами существовали, но сохранялось свободное интерклассовое общение. Это была довольно здоровая модель общества, так как она уберегала общество от разделения на гетто (от геттоизации). И все общество жило в одном времени.

В последние десятилетия двадцатого века классическая вертикальная модель французского города была сломана. Геттоизация совершилась в европейских городах только в 20-веке несколько раз еще в 1960-е годы у обеспеченных семей среднего класса (то что феодалы жили в замках, а миллионеры в виллах и до этого, доказывать не приходится: ясно) появилась мода удаляться на жительство в богатые предместья городов, курсируя со службы на службу ежедневно в автомобиле. Богачи и средний класс выселились на время из городов. Однако неудобства подобной жизни на колесах были очевидны и где-то через десятилетие обеспеченные господа вернулись в города (В многонациональной Америке национальные меньшинство всегда проявляли тенденцию селиться, каждое, в своем национальном гетто. И там обычно перерабатывало и стояло, как тина на болоте, национальное время: китайское или итальянское, но эмигрантское, потому всегда отстающее от страны исторической Родины и от страны проживания. Наконец, центр города всегда был дороже, престижнее и в нем все-таки закреплялись богатые, в своем гетто. Над центром сияла современность).

Около 1980 года бурными темпами началась вдруг стремительная «джентрификация» (от слова gentry — того же корня что и джентльмен) больших городов мира. В частности, после периодов финансового упадка в 70-х годах, New York City и Paris стали в 80-е стремительно расти и богатеть, применив одну и ту же схему. Городская земля застраивалась дорогими престижными домами, квартиры в которых были доступны только богатым. Под безжалостным финансовым давлением «джентрификации» все островки бедности, все гетто ликвидировались и бедные вышвыривались туда, где они способны оплатить rent, все дальше и дальше от центра, а затем и за пределы города. В последнее десятилетие 20-го века Paris был окружен кольцом все более и более бедных по мере удаления от города поселений, лабиринтом жилых построек, городов-спутников, переходящих друг в друга. Там вынуждено живут белые бедняки, соседствуя с арабами, черными, другими нацменьшинствами и с социально не преуспевшими индивидуумами, жертвами болезней, бывшими преступниками и просто неудачниками. Сегодня Paris находится в кольце этих злых поселений. Разумеется в домах какого-нибудь Говна-Sur-Seine (Говна на Сене) царит действительность 1950-х годов, социальной неудовлетворенности, злобы, бедности, а главное чувства своей неполноценности, удаленности от цивилизации. Там бушует под пеплом будней пылающая магма страстей и по всем социальным законам она должна залить Париж. И ему подобные города. Banlieu называются эти места, т. е. место (lieu) куда добираются на ban(е) — на железной дороге. Ban привозит по субботам в Париж варваров. Подобная ситуация сложилась и в Манхеттене в центре Нью-Йорка, где нечего и думать поселиться бедняку (Начинающему писателю, предположим. Мой герой Эдичка жил в центре Нью-Йорк Сити но в 1976 году в период Депрессии города).

Вот теперь, вооруженные этими наблюдениями и концепциями, давайте поглядим на Россию. У нас есть две столицы Москва и Санкт-Петербург. Если «Белый дом», улица Тверская и еще пару районов Москвы живут в 21 веке, то Санкт-Петербург добрался до семидесятых. (Санкт-Петербург годится на роль столицы более, чем Москва. Несмотря на наличие в Москве Кремля. Питер — державный город и только на Дворцовой площади можно почувствовать русское государство: Абсолютизм похожий на французский. И только на Дворцовой возможно принимать парады.) Помимо этого есть несколько областных городов: Екатеринбург, Красноярск, Ростов-на-Дону в первую очередь, где тихо и спокойно, как в Чикаго торжествуют 60-е годы, даже замахиваясь на начало 70-х. Подавляющее же большинство областных городов тихо кемарят на рубеже 59 и 60 года. Мелкие же городки (среди них есть и областные, самые зачуханные) ползают в варварстве послевоенном, в дикости нравов, в милицейском провинциальном палачестве, увязли в своей картошке и грязи. А что творится в деревнях, особенно в далеких от центра цивилизации! Там 17 век! Теле-репортаж Марины Добровольской, журналистки из г. Красоярска, заснят в глуби красноярского края, чудовищная история о девушке, посаженной матерью на цепь, изнасилованной пьяными гостями, обморозившей конечности, ампутированной, матерью ребенка, также сидевшего на цепи — чудовищное свидетельство. Царящих на окраине нашей державы нравов (телевидение, о Боже мой, конечно соединяет как и железная дорога, Россию узами нравственно психологических коллизий. Но это нравственность передач «Криминал» и «Дорожный патруль»!)

Получается, что в одно время, географически на территориальном пространстве одной страны проживают группы людей различных психологических эпох. Да. И эти группы крайне устойчивы. Несмотря на однообразное образование в советских школах, на одни и те же книги в библиотеках, на те же программы радио и телевидения, — большинство граждан России несовременны. Помимо уже упоминавшейся нами удаленности от культурных центров, а в России с ее пространствами это хроническая удаленность, несовременность объясняется и другими важными факторами так безусловно она усугубляется принадлежностью к старшим возрастным группам. Так предсказуемо несовременны пенсионеры. Есть социальные классы более несовременные чем другие. Разнорабочие конечно же всегда будут отставать в современности от профессоров. Хотя конечно средний советский профессор на многие световые годы отстает по современности от своего французского или английского коллеги. Безусловно православие куда более дряхлая, несовременная и социально неинтересная нединамичная религия ем католицизм и даже чем мусульманская религия.

Есть несовременность, отсталость от основного mainstream (течения) цивилизации можно называть в просторечии «деревенскость», то большая часть россиян — деревенские ребята несмотря на кожаные куртки и джинсы западного покроя, пиджаки и даже галстуки — их представление о мире — это представление неразвитых людей. В последние несколько десятилетий советской власти в России успела сформироваться своя мелкобуржуазная свинская субцивилизация на основе популярных бытовых фильмов «Бриллиантовая рука» какая-нибудь или «Иван Васильевич меняет профессию» где герои кидаются черной икрой и под довольный хохот зала. А главные герои — управдом и жулик (Ну скажем для сравнения фашизм, а потом III Рейх сформировались на базе опер Вагнера, а коммунизм на базе исторической мифологии типа «Броненосца Потемкина».

Россияне уже пятнадцать лет смотрят ежевечернее фильмы мирового кино, в том числе и новейшие, но понимают их как-то по-своему. Я например, заметил что мои несколько сокамерников сменившихся за время пребывания за решеткой, смеются в тех местах фильмов, где совсем не смешно. Вряд ли тут дело во мне, или в отсутствии у меня чувства юмора или в присутствии у меня чувства юмора разительно отличающегося от других. Дело в том что у нас разные глаза, мы видим разное, я и они.

К чему ведет несовременность сознания, отсталость по исторической фазе? Ну в случае истории девушки на цепи в Красноярском крае мы видим что к обыкновенной средневековой жестокости. (Среди посещавших далекую заимку был и милицейский чин, — приезжал охотиться). Для государственных деятелей, для аналитиков, — несовременность это непонимание современного мира, и как следствие — тяжелые ошибки во внешней и во внутренней политике государств, ведущие к столкновениям, к краху государств. Простого человека в его несовременное сознание запросто вед1 т к беспомощной слепоте. Вместо многообразия конфликтов, борьбы многочисленных интересов он видит мир, где за каждым кустом притаился жид или масон, или коммунист или демократ, — как причина всех зол. В России даже антисемитизм дряхлый образца конца 19 века, времен дела Бейлиса. Несовременность мировоззрения русского человека ведет к тому, что общество не может распознать своих реальных врагов. В конечном счете междоусобица и поражение ждут несовременный деревенский народ, он будет махаться топором с призраками. Вообще нет зрелища более печального, чем непонимающий народ. Такой народ глуп, как стадо коров.

Быть современным, в данном случае имеется ввиду: не требование надевать желтый пиджак, если в желтых ходит Европа, или ездить только в иномарке, как раз таких современных индивидуумов в России достаточно. Речь идет о развитом понимании мира, о свежей здоровой морали, чуждой любви предрассудков, о здравом понимании факта, что человек — временное воинственное животное, и собравшись волею случая в храбрые и менее храбрые группы он воюет на сцене Истории. Приблизительно так!

Что можно добавить к сказанному? Что парадоксально близко порою бок о бок существуют миры, разделенные временем и качеством жизни, радикально противоположные друг другу. Так на 5-ой авеню у 93-й стрит, закончила жизнь Жаклин Онассис, — вдова президента Кеннеди. Уже через 17 блоков коротких домов, в каких-нибудь десяти минутах ходьбы, на уровне 110-й стрит, заканчивается Централ парк и начинается Гарлем. Мир богатых сливок нью-йоркского общества (на 5-й авеню вплоть до 100-й улицы редкий дом обходится без швейцара с галстуком) и мир негритянского гетто сосуществовали бок о бок. Говорят жадные руки риэлтеров добрались сейчас и до Гарлема, и его как сыр подгрызают с краев новостройки, но уверен, подобная ситуация готова образоваться где угодно.

Что еще можно добавить? Всякая страна развивается, точнее лучше говорить не о развитии, а о метаморфозах, — видоизменяется. Преобразуется с разными внутренними скоростями. Иметь современное сознание — стоит денег, или предполагает наличие ясного понимания — потому первыми захватывают себе современное сознание имеющие знание и имеющие деньги: интеллектуалы и богачи. Все другие: бедные или провинциалы, отстают. Потому в одно и то же время в каждой отдельно взятой стране исторически сосуществуют разные общества. Одно, небольшое, малонаселенное: современное, и множество прошлых. Какую выгоду можно извлечь из этого обстоятельства политик? Возможно предположить, что все или часть общественных противоречий происходит по вине столкновений этих различных сознаний между собой. Сколько сознаний столкнулось в России с февраля по октябрь 1917 года, вспомните! Победило самое современное сознание. Резонно предположить что самое современное сознание побеждает всегда.

Портрет Мэри Шелли, написанный для настеньки

Творения лорда Байрона сегодня читать невозможно. Тяжеловесные тома «Корсара», «Дон Жуана» или «Путешествия Чайльд-Гарольда» неизменно склоняют ко сну даже самых неуклонных пуристов желающих претерпеть всевозможные муки ради того чтобы бросить где-нибудь в «высшем» обществе: «А вот в песне 17-й, в «Чайльд-Гарольде», которую я кстати читал в подлиннике, Байрон говорит…» Произведения лорда полны непонятным уже современникам намеков, местной полемики и нудного описания пейзажей, которые все средней цены видеокамера покажет за полминуты. Короче произведения невыносимо устарели, а вот яркая биография лорда-бунтаря, честного плейбоя и мецената, развратника и гуляки, поехавшего в конце концов помогать восставшим против турок грекам и скончавшегося нелепо от малярии в городке Миссолунги; биография блистает во всей красе, еще и подчеркнутая временем. В пестрой жизни Байрона есть эпизод, когда поэт Перси Биши Шелли гостит у Байрона вместе с женой Мэри. Согласно легенде, да и реальные факты не противоречат этой версии, именно во время совместного визита в Италию к Джорджу Гордону лорду Байрону Мэри Шелли и написала свое знаменитое произведение — книгу о монстре, собранном из частей человека, о Франкенстайне. Точнее это ученого — творца монстра, звали Виктор Франкенстайн ну и логически что собственное его, сшитое из кусков человека дитя его, — взрослого монстра стали называть по фамилии родителя: Франкенстайн.

Последние во времени критические биографии Байрона утверждают что Мэри создавала свой шедевр, а заодно создала и жанр романа о монстрах, в то самое время как ее муж нежный поэт Шелли предавался греху мужеложства в объятиях Джорджа Гордона. Возможно так и было, Байрон имел уже у современников славу разнузданного человека, с удовольствием предававшегося разнообразным грехам и находившем особое удовольствие в их разнообразии. Возможно так не было. Но скорее всего было. Перси Биши Шелли прожил совсем недолго, вскоре утонул и свидетельств о своей преступной связи не оставил. Мэри же употребила время, использованное двумя ловеласами для взаимного растления на всуе, а создала книгу будущего. В то время как произведения двух подлых мужиков все более забываются, слава Мэри Шелли разгорается все ярче. Франкенстайн широко экранизирован можно сказать во вселенских масштабах. Сюжет романа начала 19 века стал излюбленным сценарием кинематографистов-фантастов. Франкенстайн — это классика. Так что грех мужеложства в этом случае посрамлен историей, а женскому творчеству поется «Аллилуйя!» и «Осанна!» с сотен целлулоидных фильм.

Один из первых фильмов о Франкенстайне, тот самый, где актер Борис Карлофф, громоздкий, бродит в пиджачке не по росту с короткими рукавами и трогательно свисают его здоровенные кисти рук, как у второгодника, кажется мне самым оригинальным. Там есть кадр, когда наконец наступает ночь и ученый Виктор Франкенстайн отгибает все возможные рубильники, дымятся всякие приборы, электрические зигзагообразные искры и молнии исходят и входят в тело и преступный мозг воскрешаемого. Ну, конечно, техника того времени была смешновата. И то, что избрана для отжатия рубильников классическая грозовая ночь, — это наследие истертого романтизма, какого-нибудь замшелого Шиллера. И Виктор Франкенстайн, такой свеженький ученый с нарисованными глазками корчит гримасы привычные по немым фильмам. Но если остановиться и подумать… Если подумать, — бедная Мэри нацелилась высоко, поставила планку черт знает как высоко. Воскрешение! Не больше не меньше, — вот ее сюжет взятый в работу. Воскрешение! доказательство божественной природы! Воскрешение: сюжет сотен тысяч картин и икон сквозь века. Кстати в романе Мэри Франкенстайн-монстр не такой уж и злодей, даже вовсе нет, он жертва скорее этих неблагонадежных экспериментов тщеславного и безумного доктора. Но какая тема, каков выбор, браво Мэри! Пока два романтических поэта трутся друг о друга, овечка Мэри решает такую задачу! Такую задачу! Воскрешение! Не больше не меньше! И это всего лишь навсего (точную дату создания романа не помню, но Байрон представился к Престолу Господню, если не ошибаюсь, в 1821 году; то Мэри пишет своего Франкенстайна где-то в 1815 или 1817 году!) — всего лишь навсего начало 19 века. Еще даже нет романов Бальзака! Почти два века тому назад, 185 лет тому назад, скрестив девственные ножки в белых чулочках под домашним платьем, убрав свои волосы вверх кроткая Мэри пишет гусиным пером о докторе создавшем человека из мертвых запчастей и воскресившем его к жизни, пропустив зигзаг молнии через начинку его черепа. Большое окно приоткрыто. В большом окне колышутся лавровые парковые кусты Италии. Пахнет лимоном, свежей цедрой зелени. Поскрипывает гусиное перо, черной сталью отливают застывшие на дорогой бумаге Байрона, строки Мэри трет ножку о ножку… Вдруг грохают наверху, это обрушился под двумя ловеласами диван! Они, упоенные собой, два мерзких англичанина даже и тени предвидения не имеют по поводу того, что Мэри их обскачет, обскакивает сейчас… Пока они грешат, нервничая, поглядывая на потолок, легко касаясь живота и паха, покусывая рыжее перо Мэри пишет именно сейчас бессмертное произведение, которое спустя века будет раздражать оболочки глазного яблока миллионов европейцев и миллиардов мексиканцев, индийцев, китайцев, египтян и жечь их души. Ибо ничего так не жаждет человек, ни на что так втайне не надеется как на возможность воскрешения, через машины, да хоть через мясорубку, чтоб потом встать и пойти со швами на лбу. Тяжело, полные кисти как у второгодника или лапчатого гуся свисают…

Милая кроткая жена гения встала и пошла пописать, так как начался дождь. В дождь всегда хочется писать. Голая плоть отвлекла ее на некоторое время. Недаром в женских монастырях послушниц обязывали одеваться чрезвычайно быстро, дабы не смущаться своей голой плотью и не смущать ею других. Некоторое время Мэри занималась собой. Вернулась в рабочую комнату и приняла ту же позу…

До появления кинематографа произведение созданное Мэри Шелли в те тревожные для нее дни в Италии числилось среди странных созданий человеческого гения, и только. Полное удовлетворение ее ревность получила во многочисленных экранизациях ее странного романа. Всякий раз приборы, которыми воспользовался доктор Виктор Франкенстайн для воскрешения сшитого им из кусков различных тел монстра менялись в соответствии с эпохой, в которую создавался фильм. Простые сильные пружины с неведомыми никому набалдашниками (т. е. неведомо какую роль они играют, разве что дымятся), стеклянные банки с мотками толстой проволоки внутри превращались в высокие грозные трансформаторы. Модернизировались. Появились всяческие манометры, барометры и осциллографы с мечущимися стрелками. Стрелки — это было шикарно! Движение стрелок помогало нагнетать температуру чувств в зрителе. Напряженку подымали и тем, что стрелка долго подбиралась и затем изматывающее билась у красной черты или квадрата. И зал бился в пароксизме ожидания. Но монстр лежал и не оживал. Следовал наезд крупного плана на низкий лоб, грубо подшитый к скальпу железной проволокой. (Да, Настенька, нам бы такую проволоку на любы!) Без молний, прямых, синих или фиолетовых обойтись было нельзя. Они жужжали и зудели как граверные аппараты, как дикие бормашины «жжжзззжж-ззз» И у монстра дрожали веки, и зал дрожал вместе с веками. И у зрителей рот наполнялся кислинкой электрического тока. Потому что электрический ток — кислый, кто пробовал — знает… Зал был в тревоге, о, в какой тревоге был всегда зал!

Только еще один фильм вызывал столь же высокую тревогу. Речь идет о шедевре «Доктор Джакиль и мистер Хайд». Момент, когда благородный профессор Джакиль, звезда науки, булькая выпивает из пробирки смесь шипучую и превращается, вот ломаются кости и кровь стынет в жилах, в полную и неблагородную свою противоположность, — в мистера Хайда — ключевой в фильме. Он показан несколько раз, и всякий раз по-королевски впечатляет. Фрейдовская притча о сознании и подсознании, — опять таки сюжет о втором «я», достойный стать рядом с сюжетом о воскрешении. И в «Франкенстайне» и в «Докторе Джакиле и мистере Хайде», прошу заметить взяты грандиозные сюжеты, просто колоссальной тяжести. И решены они очень успешно. В обеих случаях. Вес взят. Мэри Шелли слабенькими ручками поднимает вес воскрешения. Она современнее и талантливее ловеласов наверху на два столетия (Она похожа на тебя, Настенька!)

А приборы, как и мимика актеров, выполняют в фильмах функции актерские. Мне, признаюсь, всегда нравились научные и технические приборы. Стрелки, генераторы, аккумуляторы, оживляторы (те, что оживляют монстров), ускорители молний, гонятели зигзагов. Лучше всего и научнее смотрятся бесфутлярные приборы: скажем массивные катушки очень толстого оголенного медного провода; или старого типа шишкообразные фарфоровые изоляторы (когда-то такие можно было увидеть на телеграфных столбах всей России). Заря научного вторжения в мир выглядела более впечатляюще, приборы были громоздки, открыты, впечатляли весом, размерами, мощью. Компьютер в серой упаковке менее впечатляет, чем первые электрические приборы.

Вот что может совершить маленькая Мэри Шелли, беленькая как ты, видишь, Настенька…

Культура кладбищ

Я не видел профессора Ольгу Матич долгие годы. В середине 90-х она стала появляться в Москве. Приехала в 95-ом в шляпе из твердой соломки, длинные волосы, разумеется не помолодевшая, так как она моего возраста; не помолодевшая, но твердо овладевшая плацдармом возраста. Что я имею ввиду поясню на образном примере. Тебя сбрасывают на гнусное плато где холодно, сыро, мерзко, дует ветер. Над головой шныряют старые птицы и сорваться с плато легче легкого. Кроме этого, в открытую расхаживают у тебя за плечами всякие болезни, несчастные случаи, свистят и пули. А плато это называется: последняя треть твоей жизни: от 60 до 90-ста. Ну слабые там вообще цепенеют, и вскоре вымирают от болезни сердца. Такие, как Ольга, ведут себя как десантники: закрепляются и начинают жить. В этих новых условиях. Овладевают обстановкой, изгоняют страшных птиц, держат в подчинении болезни, уворачиваются от пуль.

Мы всегда с Ольгой друг друга уважали. Когда я с ней познакомился, у нее был черный любовник, что свидетельствовало по меньшей мере о ее храбрости. Он ворвался в мексиканский ресторан, где мы с Ольгой ужинали и устроили скандал. Стоило больших трудов убедить его, что мы с Ольгой — друзья. Да и трудно представить нас с Ольгой в постели, настолько мы два сапога пара. Это должно быть столь же противное и экстравагантное зрелище как и спаривание двух морских пехотинцев или нет, круче, двух талибов.

Первый визит Ольги застал меня не в лучшей форме. Летом 95-го я переживал разрыв с Натальей Медведевой, но я держался. Ольга Наташку знала по L. A., мы как-то даже провели в Ольгиной постели в Санта-Монике одну ночь. Обычно Ольга никому не доверяла свою постель — мне доверила. Во время происшествия с постелью Ольга уже жениховствовала с Аликом Жолковским, также профессором, моим приятелем еще с московских времен, он уже тогда изучал мое творчество. Выяснилось, что с Аликом Ольга рассталась. Мы сидели, пили ее джин, его принесла в початой литровой бутыли Ольга. Мы вспомнили ее приезд ко мне в Paris с дочкой Асей, это было или в 1980 или в 1981 году, вот не помню, скорее в 1980-Ом. Они тогда останавливались у меня: в моей первой квартире-студио на rue des Archives. Удобств в студио не было, но был камин, мы выпивали сидя у камина, ночью гуляли у Нотре-Дам и бросили в Сену бутылку из-под шампанского с запиской. Ася была наглая породистая девица 17 лет. Она мне нравилась. Увы, Асиня записка заплыла куда-то в плохие воды. Она страдает тяжелейшей редкой болезнью и еле уворачивается порой от ее ударов. Пока уворачивается.

Выпив 2/3 имеющегося джина мы перешли из прошлого в настоящее. Я рассказал ей, что выпускаю уже год газету, основал политическую партию. Оказалось что она занимается…кладбищами. Что она готовит к печати книгу о бандитских захоронениях в России. Что она ездила на бандитские кладбища по всей России, в том числе и в Екатеринбург. Что она серьезно изучает и фотографирует памятники бандитам. Что поначалу ей недоверяли, но постепенно, родители, ухаживающие за моголами, смотрители кладбищ и могилокопатели стали относиться к ней как к своей, и приглашают к столу и охотно рассказывают ей истории захоронений. Ольга остановилась и объяснила, что русская литература и русские писатели ее окончательно заебали… «И Вася?» — ехидно осведомился я, не преминув тем самым уколоть ее. В свое время у нее был роман с никогда не уважавшемся мною писателем Василием Аксеновом.

«И Вася», согласилась она. «Вообще русские писатели». Потому она решила освежить свою жизнь кладбищами.

«Да-а-а», одобрил я. «Круто. Завидую. Вообще-то это моя тема»

«Вообще-то твоя, Эдик», сказала она ехидно, «но тебе теперь меня не догнать. Я уже проделала значительную работу, а так как у меня есть профессиональные навыки работы с материалом…»

Я стал смеяться. «Помнишь, как Жолковский читал в Корнельском университете лекции с экзотическими сюжетами? «Тема окна в поэзии Пастернака…»

«А что? Я многому у Алика научилась. Например, мыслить нестандартно»

«На этой его лекции о теме окна я познакомился с Нобелевским Лауреатом Роальдом Хоффманом. Помнишь, ученый, который сумел сжать молекулу угля до такой степени что стало возможным по его методу производить промышленные алмазы. Хоффман позднее опекал меня, присылал книги, много раз приезжал в Париж…»

«Кладбища, — тема не хуже окон», — заметила Ольга. «Налей!»

«Главное, всегда актуальная», одобрил я. «А тебя, конечно принимают за вдребезги отмороженную… Ты кстати говоришь им, что ты американка?»

«Угу», — она закусила торт. «Ограбить не пытаются, но тем не менее, напротив. Пытаются соблазнить.»

«Захватывающая жизнь для внучки белого офицера., правнучки знаменитого Шульгина, американской профессорши…»

«Я теперь в Беркли работаю, ты знаешь, Эдик?»

«Нет, откуда»

«В Беркли. Лос-Анжелес надоел. Там я была молодая, не хер мне там делать. Дружу в Беркли с Карлинским, он тебе привет передает…»

«Еще жив?»

«Такие как он вообще не умирают»

В 2000 году она приехала еще раз. Еще более крепкая. Вид у нее был как у женщины, охотящийся за скальпами. Деловитая, с какой-то железной папкой, чтоб ударять по голове налетчиков. Еще она была похожа на немецкую исследовательницу, измеряющую и фотографирующую в Африке члены туземцев.

Я дал ее с сбой подшивку «Лимонки» и она увезла газету в Беркли. Надеюсь что она сдала их в Университет.

В 1998 году я таки увидел знаменитое Екатеринбургское кладбище. Действительно впечатляет. Особенно гигантский горельеф стоящего в костюме братана. Сработан в отличном оригинальном стиле. Небывалом доселе, я бы сказал стиле. Не нужно думать, что только старое «великое» искусство имеет право на существование. Ежедневно с нами формируются новые нравы и новое искусство. И почему не на кладбище? Какой в заднице Эрнст Неизвестный сделал бы лучше, чем этот пробитый силуэт простого братана, погибшего в расцвете лет просто и с достоинством. Ученый скульптор сделал бы обыкновенный округлый памятник. Не было бы трагизма этих рваных углов костюма, этих тяжелых туфель, этого поразительного точно ложащегося в 90-е годы простого рисунка. Я уверен что ремесленник автор делал не мудрствуя лукаво, и сделал отлично. Если поместить эту тяжелую плиту стоять рядом с Лениными, Дзержинскими, Свердловыми туда к ЦДХ, на берег Москвы-реки, этот портрет братана останется сурово-грозным и оригинальным даже среди талантливых памятников, собранных там.

Наиболее ценно оригинальное искусство. Первый кто посадил каменного всадника на каменную лошадь был гениален. Все остальные — уже менее. Однако излишняя форматичность может сделать работу смешной. А тут в скульптуре просто применен рисунок — за основу было взято искусство выцарапывания на штукатурке. Возможно автор провел свое детство в разрушенных зданиях.

Что до бандитов, то их простая и суровая жизнь может вызывать уважение, если ты только не конченный мент. Кладбище ведь ожидает всех, исключая огнепоклонников. Так почему бы не приехать туда пораньше, после того как ты застрелен горячей пулей на перекрестке горячих улиц, а?

Я подумал, что мое небольшое эссе «культура кладбищ» не может быть полным без напечатанного в газете «Лимонка» № 185 письма из Барнаула, касающегося меня и кладбища, в данном случае Власихинского кладбища в городе Барнауле.

«В ночь с 1 на 2 ноября, пишет руководитель Барнаульского НБП Дмитрий Колесников, — меня разбудил звонок. Голос в телефонной трубке поведал мне что «их» двое, и что «они» из московского отделения НБП, и что надо срочно встретиться. А также передали привет от «Лесовика» (т. е. от Лимонова). Я, ничего не подозревая, как последний идиот оделся и вышел из дома в 2 часа ночи. К условленному месту встречи должны были подъехать «Жигули».

Когда подъехала машина, я сел в нее. «Партийцами» оказались старший уполномоченный ФСБ капитан Жданов А.В. и какой-то старый х… лет 50-ти. Когда я просек ситуацию, машина уже ехала на полной скорости. Проделав длинный путь, мы оказались за городом на Власихинском кладбище. Начался разговор. Старец, который сидел на заднем сидении двинул мутную философскую телегу, а в конце сказал, что он давний друг Лимонова, и прибыл на Алтай с «великой миссией». Товарищ Жданов (он допрашивал меня летом по делу Лимонова) стал объясняться в любви к НБП, и сказал, что ФСБ на такие говнюки, какими их представляют в «Лимонке». Под конец он предложил помощь и «крышу» в лице ФСБ для отделения НБП в Барнауле. Взамен он потребовал ничтожную малость, а именно — подписать бумаги о сотрудничестве со спецслужбами… Я отказался. Тогда он вытащил меня из машины и повел вглубь кладбища. Пройдя метров 20–30, он вытащил ПМ и, подставив ствол к моей голове, спросил, не передумал ли я. Я сказал, что не передумал. Тогда он для убедительности выстрелил в сторону. Еще минут 15 он вертел пистолетом перед моим носом, но поняв, что все напрасно, сел в машину и уехал. А я остался ночью на кладбище.

Вот такое странное происшествие. И то вкратце. Врать не буду было страшно. Я реально поверил, что мне пиздец. Зато в следующий раз не буду таким доверчивым идиотом.

Прокуратура неохотно взялась за дело. Жданова вызывали для дачи объяснений. Он все описывает по-другому. Мол, дружеский разговор со мной был, не планируем ли мы на 7-ое ноября какой-нибудь «теракт». А я вроде как все это выдумал для саморекламы и опорочил в глазах общественности бедного ФСБешника. Чего доброго обвинят меня в клевете. Ну, ладно, поживем- увидим». Дмитрий Колесников. Барнаул.

Вот точно, увидим еще. Но даже за то, что уже увидели и узнали, — впечатляет. Пока граждане спят, во какие вещи происходят на кладбищах! Жданов этот, — капитан ФСБ и его товарищ старик — просто маньяки и убийцы. Ведь до этого у нас погибли в Барнауле два товарища: 17 ноября 2000 года выброшен из окна Виктор Золотарев, сопровождавший меня на Алтае в августе-сентябре 2000 года. А когда прокуратура Алтайского края производила проверку смерти Золотарева с 15.10.2001 года — до 13.11.2001 года, странным образом погиб Олег Михеев — национал-большевик, первым обнаруживший Золотарева в морге затем и затем пытавшийся расследовать обстоятельства его гибели самостоятельно. Его нашли у железнодорожной насыпи, мертвым. Прокуратура же Алтайского края занималась расследованием жизни Золотарева не по своей конечно воле. Это я забросал генеральную прокуратуру все новыми и новыми ходатайствами о возбуждении дела. В конце концов 13 ноября 2001 года дела по признакам преступления предусмотренным ч.1 статьи 105 было возбуждено. А уже нужно было возбуждать дело по убийству Михеева и угрозе убийства Колесникова.

Это конечно еще не значит что капитан Жданов будет осужден: герой кладбища.

Ангелы Ада и Адам Смит

На «Серпе и Молоте», в литейке, я работал в три смены. Когда шел на третью под тусклыми и редкими лампочками поселка вначале мелкой тропкой, потом выходил на тротуар, то ко мне из всех домов присоединялись спутники. Хлопали двери, стучали ботинки, безмолвная, все увеличивалась наша армия. Все новые мрачные солдаты выходили из-за старых дверей, все шумнее сотрясали поселок уже сотни ботинок. Дело было всегда около полуночи, потому разговаривали мало. Окраины провинциальных городов освещены слабо, так что были видны лишь силуэты работяг, да огоньки цигарок в зубах. То были 60-е годы, курили тогда «Беломор».

Зимой было светлее — больше света от земли. В дождь было мрачнее. Впрочем и без дождя было мрачно. Только самые молодые Ии хулиганистые переговаривались, воспринимая ночь как вызов, — боясь ночи. Но их молодая спесь подавлялась мрачной косностью привычных и пожилых. Перейдя через трамвайные пути у остановки ДК «Стахановский», наш стучащий ботинками ручей вливался в большой поток. Рабочих сотнями спешно сгружали трамваи.

Мне было двадцать лет потом двадцать один. Я был полон мрачной гордости за себя, за свой класс отверженных, класс третьей смены. Ближе к проходной завода нас уже была река. Завод был могучий. Проходных было несколько. Та, в которую входил я с Салтовки не была Центральной. Центральная располагалась во многих километрах на противоположном конце — на Сталинском проспекте. Мы угрожающе бурлили, шуршали, стучали ногами во мраке. Я же говорю, провинциальные города были и есть освещены слабо, а заводские проходные еще слабее, тем более те проходные, что не центральные. У проходной нас завихривало, заносило, и мы сурово, но без жалоб толкались, употребляя плечи и локти чтобы добраться до желаемого горлышка бутылки, торопились на территорию, где нас станут эксплуатировать. Во мраке наши лица под кепками и шапками были мистичны, квадраты и прямоугольники лиц, туго обтянутых кожей, сложенных в гримасы, и в девяти случаях из десяти губы сжимают «беломорину». Носы жадно ловят возбуждающий запах железных опилок жаренных в машинном масле, характерный запах «Серпа», — где был калильный Термический цех. Авоська с завтраком обмотана вокруг запястья, руки в карманах старых пальто и бушлатов. Молчаливые рыцари труда и капитала пошатывались всей толпой с ноги на ногу, в нетерпении войти в большие, грязные вонючие помещения, чтобы крутить штурвалы, нажимать кнопки, опускать и поднимать рубильники, ездить на подъемниках. Я переваливался, чтобы загрузить шахту, магнезию, породу, стальной лом. Я работал в комплексной бригаде сталеваров.

Наша мистическая толпа каждую ночь мрачно надвигалась на площадь перед проходной, откуда только что была исторгнута заводом другая многотысячная толпа. Каменные статуи командоров, воняющие табаком, закостенелые, полусонные, меланхоличные — мы надвигались на завод Ангелами Ада. Неторопливо подымая и опуская негнущиеся ноги.

Город засыпал. Возвращаясь с танцев в Стахановском и «Бомбее» наши подружки — рабочие девочки, их грели в подъездах у батарей наши пацаны. Давно заснула страна. А мы, проникнув сквозь узкое горло проходной потом долго растекались по огромному чреву завода, по узким тропам и аллеям. Я обычно проникал в свой цех сквозь грузовые ворота, мимо вагонеток с шихтой и по завалам шлака. Сквозь отворенные ворота в цеху видно было как пылает адская масса расплавленного ковша, распространяя вокруг сияние, словно божество Ада. Цех дышал горячо. Мои товарищи похожие на гладиаторов в брезентовых робах бесстрастно окружали ковш, везли его в нужном направлении. Гладиаторы отбрасывали огромные тени. Я входил…

Безотрадная страшная гордость и горечь теснились во мне. Я гордился принадлежностью к касте самых отверженных, работающих в ночи. Даже среди работяг — безропотных роботов существует иерархия. Работая в третьей смене, даже девушку трудно было при себе удержать, разве она тоже работает в третьей смене. Люди ночи в брезентовых латах (каждая нить этого брезента казалась толщиной в прут. Эти латы не прожигали брызги металла!) мы находились в самом низу рабочей лестницы. Дальше опускаться было некуда. Впрочем было, — в шахтеры, уже под землей, в норах.

Рабочий — личность страшная. Работой — этим гнусным занятием, можно заниматься случайно, недолго. Извращенность современного общества в том, что оно предоставило сотням миллионов человеческих существ гнусное право быть навозными жуками навсегда. Но скатывая перед собой грязь, толкая застывающий шар грязи, навозный жук перекатывает в голове мрачные глыбы мыслей, перекатывает с места на место целые каменные горы мыслей. В основном он решает страшен ли он. Он страшен, тяжел, недостоин, и если катит свой шар более пары лет подряд, он будет катить его далее всю свою трагичную жизнь. Рыцари руда — они же его жертвы, простодушные ангелы пища для грозных заводов, хрипло дышащих в ночи.

Двадцатилетний, я понимал что «Серп и Молот» переваривает нас всех, громко икая, каждую ночь. И выпускает, довольный, хриплые дымы из труб. Но я выходил из темного подъезда на темную улочку поселка и присоединялся к людям-теням. Хлопнула дверь — выпустив ангела ада. И в соседних домах хлопают двери. Каменными статуями командоров, цигарки у губ, мы движемся по направлению к нашему мучителю — заводу. Прямо к проходной, в его открытый рот. Вспоминается старая антикапиталистическая гравюра: Молох-капитал пожирает рабочих поступающих к нему в рот на конвейерной ленте. Возможно также, что такой гравюры не существует, и это образ из моего кошмарного липкого сна под утро. Каждую ночь мы проходим сквозь его внутренности и стенки их высасывают наши силы. Молодые силы, у тех кто молод, пожилые, у тех кто пожил. Загипнотизированные, как зомби-персонажи гаитянского культа «вуду» — живые мертвецы, мы тяжело движемся ко рту, к проходной. А вот кто это смеется истерично в безмолвии?? А это бесовка, затесавшаяся среди нас, ангелов Ада. У бесовки узкие глаза, грубые руки-лапы и горячий живот. Она трудится на соседнем участке. «Здравствуй, Люба!»

Все плотнее ряды статуй — зомби. Все труднее дышать. Сотрясается земля под нашими ногами. Работать, затем возвращаться в родную нору. Зачинать, сотрясаясь роняя светлые капли в нечистую самку. Плодить себе подобных рабочих ангелов Ада с сильными челюстями и передними лапами. С неразвитыми задними лапами статуй. Ибо некуда бегать. Лапы нужны, чтобы только дотопать до проходной. Вот тебе и весь Адам Смит.

Я тогда не знал, кто он такой. Между тем, этот тип написал труд «О богатстве народов», где впервые изложил основные принципы капитализма. Ассимилированный Англией шотландец. Шел 18-й век. В 18-ом веке у них уже вовсю дымили в Англии и сосали человечину свои «Серпы и Молоты», хотя и не такие большие, как наш. По Адаму Смиту, таким образом мы шли на ночную смену: железные когорты пролетариата, ангелы с мозолистыми руками, творцы всякой вещественности из железа и стали. Завод изготовлял моторы для тракторов и танков. Творцы индустриального могущества, — ангелы Ада, отлепившись от жен и подруг, — мы гулко пересекали ночь, не зная что всякий производственный труд создает стоимость.

Ангел, — существо наивное, даже низвергнутый в Ад. Он невинен как барашек, пусть от адовой жары облетели белые перья и потрескалась морщинами и стали кирпичной плоть. Пусть он и приземисты и квадратный, а в зубах «Беломор», и в тени козырька кепки — пустые глаза живого мертвеца-зомби. Вначале они выходят на улицы Магадана и Камчатки. Затем, когда крыло ночи проходит по Сибири, то статуи командоров в сапогах и ботинках и валенках скрипят по ночному снегу Сибири. И ночь приближается к Красноярску и быстро идет на Омск и Тюмень и переваливает Уральский хребет и неумолимо движется по европейской России. И выходят навстречу ей с молитвенно пустыми глазницами Ангелы Ада.

Так надо? Не шотландец же, ассимилированный англичанами выводит на улицы железные когорты зомби. Он только записал то, что уже было. В два тома под общим названием «Исследование о природе и причинах богатства народов. Сочинение Адама Смита, доктора прав, члена Королевского общества, ранее профессора нравственной философии в г. Глазго». Впервые были изданы в 1776 году.

Среди прочих положений книги Смита главное и самое неприятное: «разделение труда увеличивает богатство». Неприятное для Ангелов Ада. В раннем рукописном варианте «Богатства народов» есть мучительное признание, не вошедшее впоследствии в книгу: «Бедный работник, который как бы тащит на своих плечах все знание человеческого общества находится в самом низшем слое этого общества. Он придавлен его тяжестью и точно ушел в землю, так что его даже не видно на поверхности». (Вспомним, что уже в 20 веке Герберт Уэллс сочинит «Машину времени», где таки положит пролетариат будущего под землю. Там подземные уродцы работают с машинами и лишь по ночам выходят на поверхность дабы похитить и съесть счастливых жителей счастливого общества будущего). «подавлен и ушел в землю». То есть Смит знал выхваляя свой модный тогда уже капитализм, знал что будет. Знал. Сохранился конспект одного из его студентов в Глазго, за десяток лет до выхода первого издания «Богатства народов» в 1763 году тот записывал за учителем: «развитие промышленности и торговли несет с собой и ряд отрицательных следствий. Во-первых оно сужает умственный кругозор людей… Это очень сильно проявляется когда все внимание человека устремлено на 1/17 часть булавки или на 1/80 часть пуговицы. Таково разделение труда в этих производствах. Другое неблагоприятное следствие состоит в сильном пренебрежении к образованию. В богатых и промышленных странах разделение труда, сводя все профессии к очень простым операциям, позволяет занимать детей работой в очень раннем возрасте. В Бирмингеме мальчик 6–7 лет может зарабатывать свои три или шесть пенсов в день и родители считают выгодным посылать таких детей на работу. Ясно что они остаются без образования».

Что было тогда на месте завода «Серп и Молот» в 1763 году? Кажется казаки гонялись за татарами, а татары за казаками, а с севера медленно шли полки молодой Екатерины II, которая вскоре ликвидирует запорожскую сечь. Ковыли, степь была на месте завода «Серп и Молот», благородная синяя степь. «Действительная цена каждого товара, то есть то, что каждый предмет стоит желающему приобрести его, есть труд и усилия, которые нужно затратить для изготовления. /…/ «Естественно, что предмет, обычно производимый в течении двух дней или двух часов труда должен стоить в два раза больше, чем продукт одного дня или одного часа труда…»

Вот тебе и Адам Смит.

Мальчики

Недавно мясистый президент Македонии приезжал и в Россию и во время пресс-конференции уверял всех, что македонцы — мирная нация. Возможно. Возможно они изжили за два с лишним тысячелетия гены ребят, ходивших македонской фалангой за своим царем-полковником Филиппом, а потом за сыном его Александром Великим прозванным «Македонским». А может все это сказки и ничего этого не было. Но факт однако, что первое анархисты высоко ценили бомбы «македонки». Круглые такие, с хвостиком. Это был конец 19-го, начало 20 веков.

Поэт Ваня Каляев и его товарищ Егор Сазонов, ребята из боевой организации социалистов-революционеров напрягаясь тащили на дело целые пудовые сооружения, адские машины, где две гремучие субстанции были связаны между собой стеклянной трубкой с перегородкой. Любое падение снаряда оземь вызывало взрыв, даже если споткнулся. Македонки же были поменьше, от них отходил какой-то хвостик, очевидно бикфордов шнур или его прототип. Корпус был из чугуна. Удобнее в обращении, чем русские метательные снаряды, — македонки не всегда взрывались и уступали русским адским машинкам в убойной силе. Это с «македонками» ездил Блюмкин и Андреев к послу Мирбаху.

Анархистам и эсерам сочувствовала часть общества. Красивые женщины, если им удавалось встретиться, влюблялись в эсеров и анархистов. Взглянуть на Ваню Каляева в тюрьму пошла вдова убитого им Великого Князя и долго оставалась с ним наедине. Впоследствии каждый из них опровергал другого письменно, но они встречались. Богатые люди после серии удачных терактов натаскали в кассу Боевой Организации эсеров столько денег, что проблем с финансированием у Савинкова и Азефа не было. Сами они жили на широкую ногу и будущие герои «метальщики», чьими именами позже называли улицы советских городов были приобщены к гостинично-ресторанной жизни. К современности то есть, если округлись все это. Герой должен перед подвигом жить достойно. Так?

Где-то в ту же эпоху, в те же годы чуткий поэт Игорь Северянин писал удивительные на самом деле стихи поэтизировавшие прорезиненные плащи и бензиновые ландолеты, к которым можно добавить и бомбы «македонки» и английские костюмы организатора терактов БО Савинкова.

«И садясь комфортабельно в ландолете бензиновом

жизнь отдайте Вы мальчику в макинтоше резиновом

и закройте глаза ему Вашим платьем муаровым

шумным платьем муаровым…»

Резиновый макинтош носил и я где-то в конце 60-х 20 века. Рукав реглан, заграничное изделие он, увы, драматически сужал плечи, потому впоследствии я от макинтоша резинового отказался. Борис же Савинков был англоман, и совсем мальчик лет 25 когда на него свалилось это бремя: организация терактов. В ландолете бензиновом каталась храбрая двадцатилетняя жена богача красотка Лена Щапова. Был 1971 год, и ландолетом был белый Мерседес. Рано было для мерсов. Но как все absolute beginners я рано начал, и проехался в ландолете несколько раз с богачом и его красоткой в 1971 и 1972-ом. А потом я украл у богача его красотку, как и полагается романтическому герою. И после этого почувствовал себя всемогущим. Советую каждому пацану с амбициями совершить такой подвиг. Очень вырастаешь в собственных глазах. Однако двадцатилетних красоток в ландалетах не так много, хотя количество ландалетов возросло астрономически. Обыкновенно там сидят в муаровых платьях перезрелые тетки с толстыми ляжками, пошлые бабищи типа писательницы Татьяны Толстой. Если юная девочка закрывает глаза шумным платьем муаровым — голова кружится от страсти, если Татьяна Толстая или валя Матвиенко, не дай Бог вспоминается кладбище, некрофилия, крыльцо отделения клинической психиатрии с чахлой сиренью, усики профессорши психиатра… желтый цвет короче пошел.

Я помню в жару 1999 году приехал в Москву из Самары поэт Сергей Соловей, руководитель самарской организации НБП. Оказывается он приехал проситься в Севастопольскую акцию. Я случайно узнал об этом и прогнал его в Самару — руководить организацией. Мы встретились тогда у Мосгорсуда. Я отметил про себя что он явился в белом пиджаке похожем на смокинг. Там впереди была верная тюрьма, ждала тюрьма. А он просился умолял в этом пиджаке. Я его зауважал с тех пор. Сергей сделан из того же теста что и Ваня Каляев. В России всегда существовал тип таких вот мальчиков. Ну, условно говоря, с гвоздикой в петлице и бомбой в кармане. С македонкой. Были и такие, что с морковкой в петлице и бомбой в кармане. В России советская власть извела эту породу мальчиков с гвоздикой в петлице и бомбой в кармане. А зачем? Сделали революцию, и хватит, больше такие не были нужны. В последний десяток лет они опять появились. Соловей родился в семидесятые. Их много родившихся в 80-е годы. Их будут толпы среди пацанов, родившихся в 90-е легкий бросок расчески по волосам… Взгляд на себя в зеркало. Русская жизнь, что и при социализме, что при капитализме — сплошная пошлость и свинство, потому хочется конечно макинтошей резиновых. Плюс «македонка».

Сергей своего добился. Приговорили к пятнадцати. Сидит в Рижском централе уже полтора года. Сидеть противно, но это аскеза, это инициация в герои, это муки на кресте. Это надо. В революционном деле поражение — это отказ от революции, уход в обыватели, в овощи. Смерть и тюрьма в революционном деле — это полбеды.

(Я счастливее моих следователей. Я иду под конвоем, — руки назад, голова гордо поднята, в 18.00, после ознакомления с делом в мою тюрьму, в камеру. Волосы мои отрасли гривой жестко лежат на шее. Я иду к моей святости, к моим мукам, к серьезной и страшной жизни, а следователь идет в свое свинство, к обывательским делам, к болтовне, к сауне, к ремонту автомашины. Это символично, что мой следователь плешив, а я густоволос. Это было, впрочем отступление.)

Сергей Соловей не убил Великого Князя только потому что партия ему этого не приказывала, партия дала ему другой приказ.

Так вот. Крупный план на этот самый ландалет. Юная бестия с физией миледи (помните, ее играла Милен Демонджо) сидит комфортабельно и прикрывает муаровым платьем лицо Сергея Соловья. У Сергея, я отметил, странная избранническая форма ушей, они заостренные. Мистика революции, гнусная гулкость Рижского централа требует таких ушей. Вдумываясь в смысл «лишение свободы» я в первую очередь слышу запах тюрьмы: запах «дальняка» — гнусная вонь + казенный запах баланды, «самой лучшей в мире»(так уверяют следователи» — лефортовской. На самом деле воняет закисшая жирная кухонная тряпка сваренная в кипятке. Американский шпион Эдмонд Поут или же немецкий эксцентричный Матиас Руст, посадивший самолет на Красной площади, не помню кто из них сказал что отсидел срок в России «в общественном туалете». Это верно, камера российской тюрьмы даже такой избранной как Лефортово есть ни что иное, как общественный туалет. И все-таки «в ландолете бензиновом», «в макинтоше резиновом».

Есть фотографии Гаврилы Принципа, сербского пацана из националистической организации «Черная рука» серьезный задумчивый мальчик в темном костюмчике, житель Сараево. Соловей — житель Самары. Подумать только, этот восемнадцатилетний пацан, дострелив эрцгерцога Фердинанда Габсбурга, столкнул столько держав в I-ой Мировой войне, а костюмчик не на что было приобрести. Мамка с папкой не купили. В летний день это случилось, 1914 года, Гавриле было 18 лет, следовательно родился он в 1896-ом а умер он в тюрьме от туберкулеза уже через пару лет. Его намеренно поселили в саму сырую камеру, чтоб погубить. И не лечили. Говорят, он выхаркивал куски легких. Ну и что? Он бессмертен навсегда.

Утверждают, что Фердинанд, австрийский эрцгерцог и наследник престола, был сторонником славян, и якобы даже по-своему отстаивал их права в Австрийской империи. Историки пеняют школярам из «Черной руки» (а они все еще учились в школе эти ребята), что мол те неверно выбрали мишень, мол Фердинанд и его супруга покушения не заслуживали. Есть данные, что «Черную руку» возможно курировал сербский полковник — разведчик из мамки Сербии. Называют фамилию, публикуют фотографию, однако точно, — полковник связался со школярами. Хотя возможно это был исключительно умный полковник, и понимал, что школяры — наилучший человеческий материал. Точно известно, что обиралась горстка школяров и пылко мечтала свергнуть австрийское владычество в Боснии. Какая отличная, значительная фамилия: Принцип! Человек принципиальный. Серьезный пацан, выросший из костюмчика. Возможно, когда он шел на покушение, руки у него были еще в чернилах. Название же организации, слишком черно-романтическое, отдает еще детством. Вот тебе и детство, уже к концу года по всей Европе ухали бои.

Принцип! А какой аккуратный, красивый и талантливый был Александр Ильич Ульянов! В цареубийцах, как удачливых, так и неудачливых, есть нечто чарующее. Они близки к ангелам. Грубоватым вчера еще подростковым ангелам, сегодня уже мужчинам. У Гаврилы на той фотографии торчат из рукавов голые костяшки рук, десяток жестких волосков пробили кожу кисти правой руки, той самой, что сжимала чуть позже смертоносное оружие от которой свалился с плюмажем, т. е. с перьями на шляпе, усатый немчура Фердинанд. В каске, похожей на пожарную, клепаной жести укреплены были эти перья. Летом в Сараево сплошная жара, город лежит в котловине, не продуваемой ветрами, потому даже собаки там особенно ленивы (Меня звали в еще мирный город в самом начале 92 года, мои поклонники сербы, а осенью 1992 мне уже показывал свой сожженный дом с окружающих гор Родован Караджич). И вот эти сербские мальчики, превозмогая жару, шли убивать оккупанта. Может пили воду у разносчика, пальцами в пятнышках чернил, разбирая стаканы. Больше всего подвигов совершено юношами. Юноша еще вчера подросток, уже не мальчик. И еще не мужчина. Мужчина же это косный возраст, откровенно сломленный уже обществом лишенный веры в сверхъестественные идеалы, но еще физически крепкий, чтобы не быть жалким, мужчина — это воинствующий циник и обыватель. Юноша еще верит во все, ко всему относится серьезно, идеальный мир для него реальнее материального. Ломающийся голос. Первая щетина, оставшаяся от детства улыбка, — юноша живет серьезно. Несправедливое устройство мира ранит его лично. Потому он идет и убивает наглого вонючего немецкого офицера с усами и перьями на шляпе, в этой его дурной каске.

Постепенно забывают что Гаврила принцип убил немецкого оккупанта своей земли. Можно услышать суждение, что вот злодеи из националистической организации «Черная рука» разъярили I-ую Мировую Войну. Нужно думать, что I-ая Мировая — лишь косвенное последствие убийства Фердинанда. Она могла быть, могла не быть, она случилась потому что правители государств так прореагировали на убийство в Сараево. А школьники убили оккупанта. И правильно сделали. Оккупантов следует убивать. Так же как и тиранов. На эту «террористическую работу» всегда найдутся мальчики. Привет Вам тираноборцы. Благословляю.

Бегущие эстетики современности

В самом начале жизненного пути я эстетически пристраивался к модным веяниям эпох, через которые жил, и менял свою эстетику в соответствии с требованиями времени.

Я родился давно. Когда еще был жив Адольф Гитлер. Правда только что тогда случился Сталинградский разгром армии Паулюса, на той стороне Волги виднелась немецким солдатам Азия. Вверх по Волге они летали нас бомбить и мать помещала меня в ящик из-под снарядов и задвигала под стол, отец усилил стол досками. Так что колыбель у меня был снарядный ящик в городе Дзержинске. Задвинув меня под стол мать убегала на завод изготавливать бомбы и снаряды.

Под завязку «Великой Эпохи» в начале пятидесятых годов я был смазливый маленький мальчик в коротких штанишках на помочах, остриженный под ноль как Zoldaten. Сохранилась фотография. Я похож на юного тощего еврейчика. Темноглазый какой-то. Стою в углу. Что до штанишек, то история умалчивает, были ли это оригинальные трофейные немецкие штанишки, снятые с гитлер-югендовца или уже сшитые моей матерью по выкройке снятой с трофейных. Я был в этих штанишках сверхсовременен. Обычный детский послевоенный контингент носил длинные штаны мешками. Короткие — придавали мне европейский лоск. Правда эту эстетику гитлер-югенда выбрала мне мама. Мои сверстники — Джордж Харрисон, с этим мы родились с разницей в два года, Мик Джагер или Дейвид Боуи, я видел во французских книжках о них, в те послевоенные годы выглядели как я, или я выглядел как они. Так что мама соблюдала общеевропейскую мальчиковую моду своего времени.

В пятнадцать я был дерзким отроком. Я стригся коротко, выбривал пробор, носил широкие короткие чешские пальто на трех пуговицах с рукавом реглан. Или желтую куртку. Я увековечил это сооружение из обивочной ткани в книге «Подросток Савенко». Вот эту эстетику выбирал уже я сам. Правда, когда я окончил школу мне пришлось потеснить эту свою восточно-европейскую эстетику (пальто было чешское, а стриг меня парикмахер-поляк) русской пролетарской. Осенью 1960-го, монтажником-высотником семнадцати лет ездил я на работу в морозных трамваях этаким тамплиером пролетариата: в солдатских сапогах и фуфайке, подобной той, в которой сейчас сижу в камере 22/23 и пишу эти строки. На голове у меня была отцовская военная шапка. Помню однажды, спустившись с колбасы трамвая в таком виде я столкнулся на одной из остановок с влюбленной в меня в школе красивой губастой девочкой Олей Олянич, в компании ее старшего брата. Я шокировал Олю и разочаровал. «Мы думали ты в литературный институт поступишь… Ты же стихи писал», — мямлила она. Хорошо еще, что трамвай наконец поехал дальше и я занял место на колбасе. (Признаюсь здесь в слабости. Встреча эта не прошла для меня безнаказанной. Вскоре я уволился из строительно-монтажного треста и завода имени Малышева. Виновата Оля Олянич.)

Осень 1961 обнаружила меня в том же коротком модном пальто, куда я спасительно нырнул опять, в том же в котором ходил в пятнадцать, уже в потертом. Я стал посещать в нем жаркие классы кулинарного училища. Пальто, я не сообщил, было темно-коричневое. Брюки мои были такие узкие, что нога с большим трудом протискивалась в штанину. Очевидно я был тщеславен и хотел быть заметен. В осень 1961 и весну 1962 года в городе Харькове таких как я было немного… В кулинарном училище был еще только один, с отделения официантов, но он был попроще. Собственно говоря, поступая в училище, я хотел стать официантом («Иди Эд, в халдеи там всегда будешь с бабками!», — поощрял меня мясник Саня Красный, мой старший друг. Это была его идея). Но набор в официанты, оказалось был уже закончен, пришлось идти на отделение, которое готовило поваров. Училище при всей своей социальной ничтожности располагалось в самом центре города на Сумской улице, напротив «Зеркальной» струи в лабиринте одноэтажных флигельков, наискосок от театрального института. Что делал в это время в Ливерпуле Джордж Харрисон, возможно продавал мороженое или был учеником слесаря, я не помню, но он уже держал гитару, а я с 1958 года писал стихи.

Меня дергало в конвульсиях, я никак не мог выбрать стиль современности, т. е. никак не мог выбрать какой будет моя жизнь. Потому в течении следующих нескольких лет мне не раз еще пришлось совершать радикальные переодевания: то тамплиер пролетариата, то желтая куртка, то белые джинсы. Впоследствии подобные резкие скачки амплитуды колебания стиля стали характерными для моей жизни.

В 1963–1964 годах я работяга-литейщик, в три смены загружаю печи, пью соленую газировку, исповедую философию рабочего класса. Настроение, — как у рекрута едущего на работу. (Читатель смотри «Ангелов Ада и Адама Смита»). К осени 1964 года у меня однако огромный гардероб — шесть костюмов, три пальто, каждую субботу, — молодые рабочие мы посещаем ресторан «Кристалл» с нашими девушками. Короче была этакая атмосфера американских фильмов о рабочем классе. Джордж Харрисон уже выступает в «Пирамиде», «Биттлз» уже начинают становиться очень известными. В октябре 1964 года судьба закручивает меня в воронку и швыряет в харьковскую богему — я молодой сожитель еврейской девушки старше меня на шесть лет. Вино, стихи, книги. Эстетика меняется и оформляется соответствующим с жанром bildungsroman, романа о воспитании, рабочий парень спешно переделывается в молодого интеллектуала и поэта.

Следующий этап bildungsroman: сцена 30 сентября 1967 года: молодой поэт приземляется на Курском вокзале в Москве с большим чемоданом. Одет он, правда, в обноски эстетики прошлого периода на мне черное длинное ратиновое пальто, черная кепка аэродром (портной был — армянин) американские сапоги, черные брюки и жилет. К Че Геваре в джунглях Боливии уже приближался в эти дни его смертный час. В Китае, второй год по зову Мао вовсю бушевали хунвейбины: миллионы детей и старших школьников. В следующем году взорвется молодежь в Европе: в Праге и Париже, в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе уже бродят хиппи, возникшие первые (?) в калифорнии и в берлине. Популярны: Тимоти (?) пророк ЛСД, философ Герберт Маркузе, писатель-мистик Кастанеда. Парижский и берлинский молодежные бунты оставляют миру имена рыжего Даниэля Кон-Бендита и Руди Дучке.

В Москву я попал в среду художников нон-конформистов. Пил вино у Соостера похмелялся у Кабанова, спал у Бачурина, спорил с Ворошиловым, шил штаны Эрнсту Неизвестному. В 1971 году, когда у поэта Сапгира в доме я познакомился с будущей героиней книги «Это я, Эдичка» я представлял из себя двадцативосьмилетнего парня в красной рубахе и белых джинсах, очень загорелого, мускулистого, уже известного как автора своеобразных стихов. Она была тоненькой, еще 20-летней девочкой, стоящей на пороге 21 года, женой богатого московского художника и дельца. Она носила очень короткие платья, была как две капли воды похожа на девочку из западных модных журналов, и более того, была значительно лучше девочек из таких журналов. Муж Виктор, старше ее на 27 лет, лыс, в очках в золотой оправе, носил «клубный» пиджак и серые брюки. Обожал девочку-жену. Елена писала тихи — какие пишут богатые девочки, любила бухать малиновый джин, и мы влюбились друг в друга. Оглядываясь назад, вижу, что при всей своей оригинальности, я и она были вполне современные молодые люди, правда в контексте России мы опередили общую современность лет на двадцать, я полагаю. С того времени и начинается мой сдвиг по фазе, с тех пор я неизменно тороплюсь, живу вперед и попадаю из-за этого в трагические ситуации, так как оказываюсь чужеродным своей эпохе. В 1974 году мы перемещаемся в Европу. В Италии разгар терроризма, левого и правого. «Красные бригады» и «Черный орден» — названия этих организаций не сходят со страниц газет. 18 февраля 1975 года Мара Кагуль с пятью вооруженными товарищами освобождает своего мужа Ренато Курчио (лидера «Красных бригад») из тюрьмы. В этот день мы с Еленой летим в штаты. Багаж раскладывают на летном поле, опасаясь что в самолете «Панам» — бомба. Осенью 1975 убивают Пазолини.

В 1976, в феврале мрачно выглядящий эмигрант 33-х лет, в тонком кожаном пальто, длинные запущенные волосы и некая усталая печаль во всем облике, я становлюсь добычей своей самки. Ужалив меня и обливаясь слезами Елена уходит в мир. Вот в этот-то момент, подвергшись бесчисленным унижениям, весной 1976 года я превращаюсь впервые в того человека, который сейчас, через четверть века, сидит в камере 22/23 и пишет. На самом деле, унижения — это сильнейший стимул, шоковая терапия для людей высокого предназначения. Унижения выводят их из состояния отупления и бессмысленности или малосмысленности, в которой пребывают обычные экземпляры человечества и вынуждают на подвиги. Унижения, которым подвергся бродяжка Гитлер в юные годы в вене, пробудили его, его постигло озарение. Подобное же озарение испытал и я 4 марта 1976 года. Озарение — это момент, когда становится ясна природа человека и своя собственная судьба, когда открыто будущее. Только часть из знания и предвидения данных мне озарением я использовал в книгах «Это я, Эдичка» и «Дневник Неудачника».