Контрольный выстрел

Всегда инструктивно наблюдать как женщины едят. У Лизы при этом всегда потел носик. «Ням», — говорила она. «ням-ням». От еды, особенно от свинины она получала большое удовольствие. Это потому что еда и секс, оба, — удовольствия. Женщины вообще едят более плотоядно чем мужчины, но конечно нужно какое-то время чтобы она привыкла к Вам, стала Вам доверять, и как следствие вела бы себя в еде естественно. Я не встречал вялых в еде женщин мне такие не попадались может быть потому, что еда кажется напрямую связана с сексуальной активностью. А партнерши у меня были сексуально активные, других я не искал. Как ест женщина, так и делает свою женскую работу, — очевидно будет справедливо заключить.

Так как большинство — рохли и олухи, то даже зная как надо, они будут продолжать жрать свои сдобы, ходить двигая гиппопотамьими ляжками, икать, рыгать, вонять и ходить в туалет в самые странные часы.

Опера и балет

И опера и балет — комплексные виды искусства, появившиеся на свет при королевских дворах Европы, — это королевское искусство, как есть королевские пудели и королевская мантия. Только королевские дворы Европы могли позволить себе содержать комплексную труппу профессиональных певцов и танцоров и в придачу к ним огромные комплексные оркестры, требующиеся для исполнения балетной и оперной музыки. Потому время рождения оперы совпадает со временем рождения абсолютизма: это 17 век. Просто вельможа поднять подобные финансовые затраты конечно не мог. Лишь Его Королевское, а предпочтительнее императорское высочество. Потому эти blockbusters писались по заказу монархов. Лучшие оперы это конечно же оперы Моцарта: его несравненный «Don Giovanni», он же Дон — Жуан., о Дон — Жуане естественно, «Cosi fan tutte» («Так поступают все») и восхитительная «Die Zauberflote» («Волшебная флейта»). Все они написаны в конце 18 века. Историю Дон-Жуана знает весь мир и русские тоже. «так поступают все» — история о том, как два офицера Феррандо и Гульельмо решают испытать верность своих невест Дорабеллы и Фьердилиджи. Ну, а «Волшебная флейта» — это история о том как принц Талино играет на флейте, способной управлять человеческими страстями.

В связи с принцем Талино: австриец как и Моцарт, Гитлер (на самом деле они два великих австрийца: Моцарт и Гитлер). И если уж кто и был способен управлять человеческими страстями это Адольф Гитлер, как принц Талино. Раздумывая над этим в один из тюремных вечеров в камере № 13 я написал следующее неполиткорректное стихотворение.

Принцем Талино, с винтовкой и ранцем

Немец австрийский Гитлер с румянцем

По полю французскому славно шагал

Но под атаку газов попал

Кози фан тутте ди Зауберфлете

Австрийского немца моцартовы ноты

Ездил в Париж. Жил полжизни в каретах

Музыку сфер записал он в дуэтах

Курфюрсты. Эрцгерцоги. Клары. Кораллы

Наци вина нацедили в бокалы

Гомо — фашисты, Эрнст — Ремы и гомо

Имя Моцарта фашистам знакомо.

Будь я ээсовцем юным и смелым

Слушал бы Фьердилидж с Дорабеллой

Два офицера: Гульельмо, Феррандо

Их Муссолини прислал контрабандо

Двух итальянцев, — штабистов смешливых

В наше кафе кобылиц боязливых

Как я люблю тебя Моцарт — товарищ,

Гитлер — товарищ не перевариш,

Гитлер амиго принцем Талино

Нежно рисует домы в руино…

Причудливое мое произведение упоминает рисующего «домы в руино» Гитлера совсем не по причине рифмы. Будучи связным между линией фронта и штабом своего подразделения (Гитлер добирался до фронта на самокате-велосипеде) Гитлер имел в Первую Мировую достаточно времени чтобы рисовать. Его наброски и акварели отдают предпочтение историческим монументам, потрескавшимся и разрушающимся. В рисунках Гитлера есть одновременно и историзм Клода Лоррена и дух мистического сюрреализма, прославивший позднее де Кирико.

Но возвратимся скорее к опере. В середине и конце 19 века с мировым циклом опер на темы германской мифологии под общим названием «Кольцо Нибелунгов» выступил рыжий немецкий композитор Рихард Вагнер. Машинерия этих опер несколько по-немецки тяжеловесная. Я видел их во французской постановке. Имени режиссера вот не помню, но помню, что по сцене у него бродили настоящие великаны. В прежние времена не испорченные кино и телевидением люди были более непосредственны и сентиментальны, потому неудивительно, что вся комплексная машинерия из Богов, папье-маше, Зигфрида, его меча, Валькирий, злого карлика похитившего золото Рейна, сумела вдохновить несколько поколений германских националистов. С Вагнером некоторое время дружил Фридрих Ницше, а уже упомянутый Адольф Г., придя к власти посещал во фраке и с бабочкой Вагнеровские фестивали в Байрете и одаривал своей дружбой его наследников. Не будет преувеличением сказать что III Рейх вышел из опер Вагнера. Редчайший случай когда государственность родилась из опер.

Однако и опера и балет (он несколько младше оперы) вряд ли должны были выходить за пределы 1918 года, когда пали великие империи Европы.

Или скажем за пределы гибели III Рейха, за 1945 год. Это глубоко монаршеские, именно королевские виды искусств. В 20 веке они выглядят анахронизмами. Символично, что приезжих знаменитостей, гостей советского государства водили в Москве в Мавзолей и в Большой театр, в эти, поистине, чудеса света. В Мавзолее лежал забальзамированный труп вождя (что благородно, мистично, и ужасно одновременно) а в Большом театре им показывали забальзамированное, давно исчезнувшее искусство. Балет и опера ушли уже тогда в технические штучки типа, кто осыплет люстру голосом или кто больше раз перевернется вокруг своей оси. «лебединое озеро» самый известный русский балет как раз и было то самое ненавидимое коммунистическим режимом «искусством для искусства». Сюжет, наивнее не придумаешь, — для детей младшего школьного возраста: заколдованная, превращенная в лебедя принцесса, феи, враждебная и благосклонная, принц, расколдовывающий принцессу. Советская власть с удовольствием и гордостью демонстрировала иностранцам принца с балетными ляжками, лебедей, фей, положительную и отрицательную — весь ассортимент. Власть, якобы рабочих и крестьян все же была по сути своей Империей, потому поощряла королевские виды искусств. Балет, кстати обожали и идеологические противники страны советов — в империи Соединенных Штатов. Потому советские балетные звезды легко бежали в страну толстяков.

В настоящее время опера и балет не могут быть отнесены к искусствам. Они функционируют как музейные кунсткамеры, как исторические сохраненные от уничтожения государством раритетные виды искусства. Мариинский и Большой театры по сути такие же музеи как Эрмитаж или Третьяковская галерея. С той разницей, что картины Мариинки и Большого движущиеся и звучащие в отличии от написанных маслом.

В середине 90-х, помню, сидел я в Директорской ложе Мариинки, среди завсегдатаев. Меня пригласил туда Леонид надиров — директор школы имени Вагановой. В гостевой квартире этой школы на Фонтанке я и жил. Давали «Лебединое». Я с приятелем собирался уже сбежать, было скучно, несмотря на то что на сцене была и прима Ульяна Лопаткина: как вдруг сидевшая рядом женщина в красном жакете что-то пробормотала в адрес Лопаткиной. Мы разговорились. Дама в красном знала обстоятельства личной жизни всех присутствовавших на сцене. Когда я выразил желание быть представленным Лопатконой, дама хмыкнула и воскликнула: «Зачем Вы ей? Разве вы не знаете, что она живет с девушкой, у нее есть любимая?» И дама рассказала нам тонну захватывающих историй о балете. Смотреть стало много интересней. Мораль шуточной этой истории такова: выхолощенное по сути своей музейное искусство балета совершенно не есть искусство, — это хорошо отточенный музейный спектакль. И только. У него нет никакой связи с современным человеком. Ни одной. Когда появляется пусть анекдотическая, но связь: от дамы в красном жакете, что Лопаткина лесбиянка и живет с девушкой, — начинаешь смотреть на сцену с большим интересом.

Я знал некоторых балетных танцоров и балетных критиков. Михаил Барышников был чуть ли не первым, кто прочел мой первый роман в рукописи в Нью-Йорке в 1977 году. Я знал Александра Годунова — рано ушедшего танцора. Рудольфа Нуриева я почему-то не встретил, но когда он умер у него нашли мою книгу «Это я, Эдичка» на ночном столике с пометками. Об этом писали газеты во Франции, так что я в балете не чужой. Еще ребенком я заорал на представлении балета Глиэра «Красный мак», в момент, когда наш матрос сидит удит рыбу, спиной к зрителю, а к нему сзади с ножом ползет китаец. И вот я криком предупредил нашего матроса. Происходило это в харьковском театре оперы и балета. Так что я в балете с юных лет понимаю. С моим мнением можно считаться. Это здравый крик ребенка, предупреждающий об опасности.

Мясо

В кусках сырого мяса, когда они не приморожены есть похабная непристойность. Впрочем, с этой непристойностью, с неприличием, человечество живет и как-то управляется. Непристойность же проистекает от того, что человек сам — мясо.

Англия, развившаяся политически всех ранее в Европе, имела суд присяжных уже в 18 веке(а может быть и раньше, но 18-ом точно). Интересно, что мясникам запрещено было заседать в суде присяжных. Во, какие тонкости, и это совсем не глупо. Вот оно и лежит перед вами: мясо. Черная лакированная, печень колышется если ее перекладываешь, говядина мясо темное аж до черноты, свинина — розовая, телятина — серо-розовая, дичь — черно-красная на срезе. Мясо пахнет раной и сопутствующим ему салом. Мясо беспокоит человека. Оно желанно, и одновременно тревожит. С птицей почему-то легче. Она не напоминает человека. С мясом — сложные отношения.

Самую удивительную мясную лавку я видел в Самарканде. Особым образом обдуваемое сквозняком помещение еще и окуривалось каким-то тлеющим ароматно растением. Там не было ни одной мухи. Между тем я не увидел нигде холодильников. Свежее мясо аккуратно лежало на деревянных высоких топчанах. Самые грязные мясные — в русских магазинах. Таракан, ползающий по плахе мясника — обыденное явление. Ослепленные своим мессианизмом русские презирают азиатов, сами между тем давно деградировали, не заметив этого.

В ранней юности у меня был друг Саня Красный. Он был немец по происхождению, хотя фамилия у него была какая-то незначительна, и русская. Маму его звали Эльза, высокая женщина работала билетершей в кинотеатре «Стахановец». Отец Сани также был настоящий немец и его звали Вальтер, но он был мертв к тому времени. А незначительная русская фамилия Саши была его отчима, второго мужа тети Эльзы и отца Светки, — младшей сестры сани, отчим был тоже уже мертв тогда. Все это нехитрое генеалогическое древо мне понадобилось воздвигнуть лишь для того, чтобы сообщить, что Сане был 21 год (мне было лишь 15 лет) и он работал мясником на Конном Рынке. Я ездил к нему в гости. Он стоял в заскорузлом от многих слоев краски помещении, где на полу были разбросаны опилки и воняло дустом. Стоял за прилавком и зверски лязгал ножами., точил два огромных ножа друг о друга. Так как у Сани было толстое красное лицо блондина сангвиника и два невыразительных кабаньих тусклых глаза, и он был дороден и крупен в свои 21, то сам Бог велел ему работать мясником. Над выбором профессии он не мучился. И отлично смотрелся за прилавком. Время от времени из глубины подсобного помещения появлялись два других мясника, но до Сани им было далеко. Перед Саней лежали куски черной говядины и розовой свинины. Кровавый клеенчатый желтый фартук поверх белого халата выпирал резиново — туго вперед, у Сани было пузо. Это было мое первое соприкосновение с сырым мясом. Сырое мясо имело душный сырой и сладковатый запах жира.

Много лет спустя, осенью 1981 года, поселившись на rue des Ecouffes, в самом центре еврейского квартала, я вышел купить себе кусок мяса. И проделал закупку в мясной лавке царя Давида. Купил несколько тонких вполне благопристойно выглядящих мясных стейка. Дома, я по своему обыкновению (в Америке я освоил искусство приготовления стейков, работая мажордомом у мультимиллионера Питера Спрэта) быстро приготовил себе стейк… И не смог его разрезать, настолько он оказался твердым, тугим и скользким. С помощью консьержки, к которой я пошел жаловаться на мясников, соседей я быстро выяснил, что оказывается я поселился в самом центре старейшего еврейского гетто в Европе, — в Марэ, и что магазины здесь кошерные, и что честные мясники продали Вам хорошее мясо, мсье, но из животного, прежде чем разрезать его на куски, выпустили кровь. Это кошерное мясо, мсье. За некошерным, нормальным следует ходить на rue de Rivoli, мсье, в супер-марше… что я в последствии и делал… Вообще жизнь в еврейском квартале, а я обозревал ее три с лишним года, была экзотической, восточной, а не парижской. На другой стороне улицы, первом этаже помещалась ортодоксальная синагога. На время какого-то еврейского праздника (кажется он называется пейсах) у синагоги вырастала целая стена клеток с курами. Рядом стояла бочка. Время от времени выходил раввин или его помощник, сопровождаемый верующим. Верующий выбирал курицу: раввин извлекал ее из клетки и опрокинув головой вниз, держа за ноги, перерезал птице горло над бочкой, куда стекала кровь. Бочку время от времени опорожняли прямо на тротуар и кровь текла вдоль тротуара. В Париже улицы моют водой, потому к вечеру выходили парижские муниципальные служащие в зеленых комбинезонах, открывали краны и метлами гнали вместе с водой грязь, до водостоков. В дни праздника пейсах на rue des Ecouffes струились кровавые реки. Среди муниципальных дворников было немало чернокожих. Как раз в это время им стали выдавать вместо естественных метел искусственные — из зеленого пластика. Потому все это зрелище имело несколько адский характер. Черти-чернокожие в зеленом гоняют вдоль улиц кровь.

Мой покойный охранник Костя Локотков работал некогда мясником, умел завалить свинью точным ударом длинного шила в свиное сердце. Это большое искусство, ибо умное сердце свиньи скрыто мощными доспехами сала. Костя был родом из Запорожья, с Украины. Украинские крестьяне умеют управляться с чушками быстро и споро; только что бегала, а глядишь — уже лежит, брюхо ей выскабливают, внутренности возлежат в тазах, кишку вымывают, запихивают в нее фарш, — все слаженно работают, у каждого своя операция. В бытность мою студентом кулинарного училища в городе Харькове я проработал целую зиму на практике на пищевом комбинате, в мясном цеху. Мы там животных не резали, на то есть бойня, но обрабатывали свиные полутуши, отделяя их от кости. Помню что в ту зиму я научился работать ножом не хуже хирурга. Требовалось вырезать свиные лопатки и другие кости полутуши, и я научился делать это ловко и быстро, помню меня хвалил наш директор — заслуженный повар республики. В отделении от кости есть свои секреты. Мясо не должно быть покромсанным и свисать клочьями, неверных порезов быть не должно (По локти в мясе, в белом халате и поварской шапочке — такой я был в мои 18 лет). Свой нож каждый натачивал сам, лучшими были старые, сточенные ножи с деревянной ручкой, где ширина лезвия оставалась миллиметров 15, а то и десять.

Читатель внимательный заметит, что в своих воспоминаниях о мясе я не очень придерживаюсь порядка, вне зависимости от хронологии выуживаю из памяти первое появившееся мясное воспоминание. Да простит меня такой читатель, тут мне некстати пришли сразу два воспоминания. Как в 1979–1980 годах я заказывал мясо для дома мультимиллионера Спрэта у братьев Оттоманели. Итальянцы эти обслуживали всех богачей Ист-сайда Манхеттена. Обычно я заказывал Lumb chaps — кусочки баранины на кости свеже-красные, правда и то, что у братьев Оттоманели все мяса были отменные. Еще я вспомнил, как после встречи со Слабоданом Милошевичем осенью 92 года я обедал со всей верхушкой Социалистической партии Сербии, включая их теоретика Марковича и нам подавали блюдо под названием «Мешанэ мясо», перевод тут вряд ли необходим. Это жареное дымящееся мясо различных сортов, разложенное горами на огромных блюдищах. Его все время подкладывают свежее.

Русские с мясом обращаться не умеют, они не мясной народ, а хлебный, вынужденно конечно. из своего мяса русские нормально умеют готовить борщ да суп, т. е. варят свое мясо. Жарить его они не умеют. Отвечающего стандартам стейка в России днем с огнем не сыщешь. «Едва ль во всей России сыщешь/ Две пары стройных женских ног» — писал поэт Пушкин. Так и со стейком, едва ли встретишь в России одного человека который умел бы приготовить стейк так, чтобы внутри он был сочен и кровоточил, а снаружи — моментально обжарен. Потому готовить его надо коротко и резко на очень раскаленном огне. Будь то решетка, будь то чугунная сковородка.

Вторая дурь городских русских (первая это то обстоятельство, что они свое мясо безобразно переготавливают, сушат и палят, а городских я говорю потому что деревенские русские мясо знают лучше) — они почему — то считают, что мясо нужно размораживать и потому кладут на свои сковородки какие-то убогие мокрые тряпочки, а не фигуристое мясо. Зато отлично умеет управляться с мясом сербский крестьянин: в Книнской Краине примороженное мясо рубили прямо в кухне, топором и швыряли на раскаленную сковородищу. Огромный лук подавали резанным с мясом как картошку или яблоки.

Мясо всегда пахнет жирной сырцой, пахнет раной. Тяжелое и распадающееся, когда сырое, оно лучше всего выглядит подмороженным, тогда оно аккуратнее. Стейк — плоский овал или треугольник коровьей плоти, ее ткани толщиной 20–30 миллиметров. Имеет красный, склоняющийся к черному цвет. С тонкими прослойками сала по краям. Площадь стейка зависит от благосостояния нации, чем богаче нация тем обширнее стейки хотя бывают и парадоксы, в традиционно скотоводческой Аргентине, мясо — пища бедняков. У богатеньких янки есть блюдо siron-stake — это чудовищное по своей площади полотно мяса, размером с хорошее блюдо (или величиной с книгу по искусству), как правило siron имеет спиленную круглую кость посередине. Еда для очень голодных обжор. Для siron-stake нормальный вес 600–800 грамм, но может быть и больше, под килограмм.

Мясо — это сама энергия, пища феноменально энергетическая. Человек знал это всегда, когда никаких еще калорий и других параметров для пищи не изобретали. Человек знал опытным путем всегда знал что мясо дает физическую силу рукам, ногам и детородному органу и сообщает организму общую смелость, агрессивность. Потому мясо было и остается предпочтительным питанием. Мясо как золото среди металлов, так мясо среди продуктов питания. Сраные зерна не могли сравниться по количеству содержания энергии с мясом. Потому, чтобы там не записали Дарвин или Энгельс, скотоводческие племена всегда были и богаче и храбрее полеобрабатывающих смердов. А мясников и не допускали в присяжные заседатели именно потому.

Если осмыслить мясо как пищу, и не рассуждать о его вкусовых и энергетических ценностях, то пожирание плоти убитых животных много значит. Тем паче, что изначально, от сотворения мира нужно было храбростью и силой заваливать это животное, подстеречь и убить и только после этого съесть. Потому отношения с животным и потом с его плотью были персональными. Убийству и поеданию предшествовали погоня, хитрости, а порой и борьба. Недаром всяческие тотемические еще народы скажем или вовсе не охотятся на своих тотемических предков, или если охотятся то применяют серьезные церемонии и заклинания. «Батюшка-медведь» — называют хозяина тайги таежные народы. На него охотятся после многодневных церемоний.

Разумеется в пост-индустриальном обществе отношения охотник-животное уступили место безличному закупанию куска трупа животного в продмаге. Причем ясно, что животное было не диким, а одомашненным. Но это не значит, что в отношениях покупатель мяса — убитые животные, не присутствует элементов мистичности и священности, то есть иного смысла, нежели цикл пожирание — переваривание, поглощение энергии, предусматривает. Нельзя в данном случае сводить функции человека только к функциям кастрюли-скороварки. Человек для животного также есть Бог Демиург, несущий уме смерть. Ну, не лично Вы покупатель мяса, принесли ему смерть, но через посредников эта смерть осуществлена для Вас.

Глядя на мясо в магазине правильно думать что эти резанные, колотые и пиленные куски плоти есть куски био-энергиии, которые мы — человеко-машины, нуждающиеся в био-энергии, покупаем чтобы поглотить. Можно подивиться странности нашей пищи. Она не так далеко ушла от планктона или червей. Как если бы мы пригоршнями ели червей. Черви пригоршню кажутся немыслимой гадостью, но поче6му части трупа не кажутся? По рынкам бродят человеко-машины в одежде, и подковыривая пальцем куски, выбирает.

Мальчиком, я где-то прочел или услышал, что будто бы отступая в жуткие морозы из России воины Армии Наполеона вспарывали животы лошадям и заползали в брюха, чтобы согреться. Помню, что мне, мальчику эта картинка показалась страшной, лежащие, запахнувшие края брюха, в сплетении внутренностей французы. Есть еще одна, соперничающая с этой живая картинка. У китайцев якобы есть блюдо-деликатес — мозги обезьяны. Подаются они следующим образом. Якобы дорогому гостю приносят хорошо привязанную обезьяну в бамбуковой клетке, только череп торчит над клеткой. По знаку официант сшибал топориком, срезал обезьянью крышку черепа и гостю предоставлялось поедать обезьяньи горячие еще живые мозги. Из естественного, самой природой созданного сосуда. Официант тут же солит, перчит и заправляет мозги по древнему рецепту. Это все я слышал. А как-то я пошел вместе в Андрюхой Лозиным, я жил у него на Малахитовой улице в Москве, пошел выносить мусор. Мусора было много, мы засрались, в том числе среди мусора было испортившееся сырое мясо, холодильник у Андрюхи сломался или что-то другое, но мясо у нас, к нашему огорчению, протухло. Внизу мы столкнулись с соседом Андрюхи — узкоглазым корейцем лет пятидесяти. Кореец подергал носом и преградил нам дорогу. И уговорил нас отдать ему мясо. Андрюха объяснил мне, что то для нас тухлятина — для корейца — деликатес. Я поверил ему. Андрюха был образованный мальчик. Его мама служила директором в Советском посольстве в Пекине и только что еле унесла оттуда ноги, а в тот год она работала в Румынии тоже директором и также в посольстве. Так что я запомнил корейца и его сладострастно раздувавшийся нос.

В 1984 или в 1983 году, точно не помню, я уже жил с Наташей Медведевой, место действия — Париж, нам позвонил приятель и сообщил, что французский журнал «Фото» опубликовал редчайшие полицейские фотографии: куски тела голландской девушки, найденный в квартире японского студента-каннибала. История эта случилась в Париже может быть за год до этого: маленький японец убил и съел любимую девушку. А вот снимки проникли в печать только сейчас. Приятель советовал поторопиться журнал поступил в киоски только сегодня. Но полиция якобы уже отдала приказ о конфискации всего тиража журнала «Фото», так как публикация оскорбляет общественную нравственность. Наташа выбежала и приобрела журнал. В обыденности необыкновенной на тарелках (в том числе и бумажных) в большом холодильнике каннибал положил части тела бедняжки. Ясно возможно было опознать вот эту сиську, часть ягодицы… На самом деле мы, люди, куда более странны, чем принято считать, и возможно маньяки-каннибалы знают что-то тайное, что-то очень глубокое и страшное или напротив успокаивающее о человеке. Хотя с точки зрения нормального мужика, каковым я себя считаю, каннибализм занятие крайне депрессивное.

В последние годы жизни Блез Паскаль, французский изобретатель, философ и мистик, носил пояс с гвоздями, дабы истязать свой тело и «не позволял присутствующим говорить о вкусовых качествах пищи — мяса в первую очередь». Это было в 17 веке.

Вот сизый, весь в плеве и жилах кусок русского мяса смотрит на тебя а ты смотришь на него…

Ногти и волосы. Волософилия и волософобия

В жизни волос и ногтей много странностей. Мудрые люди это знают, а обыватель вряд ли замечает. Например, в память о моем пребывании на заводе «Серп и молот» в городе Харькове в 1963-64 годах, я работал обрубщиком у меня остались несколько лекгих увечий. Осталась раздробленной средняя фаланга безымянного пальца на руке. С течением времени этот ущерб стал мало заметен, но почему-то вот уже 37 лет аккуратно вдоль ногтя этого пльца тянется выпуклая гряда ногтевой ткани шириной в миллиметр и высотой в часть миллиметра. Эта мутация никогда не исчезает. Удар алюминиевой кувалдой по фаланге пальца навеки изменил рисунок ногтя.

Известны вечные проблемы людей с тесной обувью и как следствие — появление темных ногтей на пальцах. Это просачивается туда кровь, да так и застывает под ногтями. Позднее когда через некоторое время ноготь срываешь, то обнаруживаешь под ним молодой ноготь, нежнее и свежее старого. В стывании есть болезненный интерес, а что там? Не хлынет ли кровь? А вдруг там черно от крови или пусто как в спичечном коробке, откуда израсходовали все спички? Роговые ногти на больших пальцах роднят человека с копытными. Но у всех по-разному. Ногти же говорят о врожденных качествах человека. Чем они крупнее, чем лучше видны так называемые «лунки», чем суше подхад кожи к ногтю, тем более человек деликатен, тем более он изыскан. Хорошие ногти достаются как видно по наследству, вместе с красивыми руками и изощренным изысканным характером. Обдладатели двухмиллиметровых ногтей редко блещут интеллектом. Все это явные знаки. По всей вероятности они были даны человечеству изначально, с нулевого года творения, дабы люди разбирались друг с другом быстрееи четче, но люди забыли данные им знаки.

Понмню однажды у меня была в постели женщина ацтекского происхождения. У нее были груди как длинные тыквы, такой же зад, удлиненный нос и удлиненные как бы комплектом к носу, ногти. Не то, что она отрастила их длинными, а просто они занимали хороший кусок фаланги на кончиках пальцев.

С волосами еще сложнее. Они живут своей жизнью. Помню еще десяток лет под мышками у меня была буйная растительность, а сейчас рыжие клочки стоят на месте, не удлиняясь ни на миллиметр. Необъяснимо. Когда я не носил ни бороды ни усов, я считал что у меня татаро-монгольская структура растительности на лице, волосы растут только под носом и на пятаке подбородка. Так и есть, но есть не только это. Проносив бороду и усы первые полгода, я стал замечать что к толстым стволам основных как бы деревьев-волос, вдруг прибавился подлесок не весть откуда взявшийся, а еще примерно через год выяснилось что появились в моих бороде и усах и кусты. Откуда они берутся?

Мой волос живет какой-то своей жизнью и у него свои намерения относительно меня. Непонятно, паразитирует ли он на моем теле, высасывая некие силы и соки, или просто атавистически пытается предохранить мою верхнюю губу и подбородок от обморожения? Волосы на бороде и на губе крайне жесткие и неприятно неприветливы на ощупь. То, что я согласился из иметь, как-то подзадоривает, они вошли во вкус и стали изменять меня. Теперь, вглядывая в тюремное зеркало я думаю, что они добились изменения меня. В зеркале я вижу решительного, мрачного, несколько агрессивного господина, бледного и ожесточившегося в тюрьме. Форма моих усов и борода претенциозна, она указывает на заносчивость и на сосбое мнение. Ввиду холодного времени года я не стригу волосы на голове целых пять месяцев, потому теплые и жесткие, серо-стальные волчьи пряди буйно вылезли из меня и нависают над ушами. Волос на мне больше, чем на любом молодом человеке, и разглядывая их на тюремном одеяле, я склонен принимать их за волосы животного происхождения.

Волосопотворство мое, волософилия, если так можно сказать, а можно, чего ж нельзя; привело меня к тому, что я похож одновременно на человека потерпевшего полгода назад кораблекрушение, alias Robinzon, на классика радикальной идеологии, посаженного в тюрьму (каковым я и являюсь), на испанского революционера, на полярного исследователя. Еще я недалек от эманации волка, от волка.

Сегодня хилый унтер-офицер спросил меня в кормушку (он принес мне по моей просьбе хранящиеся на вахтет две пары ножниц, сегодня банный день): «А зачем Вам большие ножницы?» «Я подстригаю большими ножницами бороду и усы раз в неделю», — сообщил я унтеру. По всей вероятности хилый унтер еще ни разу не приносил мне мои ножницыц. У унтера свои видения. Возможно он считает, что с помощью этих ножниц я смогу напасть на охрану и нанести ей увечья. Впрочем, он обязан подчиняться приказам наачльника изолятора, а это имено господин полковник разрешил мне иметь ножницы на вахте и истребывать их в банные дни. Если бы я не остригал усы, они бы доросли до моих ушей. А борода была бы длиной до второй пуговицы рубашки.

Скальповые волосы женщин обыкновенно тоньше волос мужчин. Они прямо паутинки если белесого или песочного колора, если же черного или медного — они потолще. И напротив, волосы у женщин, под мышками или в паху бывают много грубее мужских волос в соответствующих местах, без обиняков утверждя простую истину: женский интимный набор прелестей на самом деле жесток и бескомпромисен, никаких телячьих нежностей вход в самую нежную, самую трогательную, не предвещает. Все грубо, как солдатский сапог и брутально до невозможности. А скальп, — этот нежный ореол одуванчика — это обманка, это для привлечения мужчины, дабы совершилась мистерия соития и совершен блыл бы акт репродукции.

Где-то в дебрях французского издания 1963 года книги Лотреамона «Песни Мальдорора» с илюстрациями Филлипа Супо осталась сцена изнасилования женщины волосом. Я почему-то это сцену совсем не помню, хотя незодолгодо ареста перечитывал Лотреамона, так как писал статьи о нем для «Лимонки» — «Профессор гипнотизма». Между тем, сцена представляется мне чрезвычайно важной. Я сейчас напишу ее здесь, вступив в соавторство с Лотреамоном. Женщину я заменю девочкой-подростком, навем мее Фоли-Юга. Волос: упругое, эластичное существо высотой в 176 сантиметров. Там где у человека — талия, Волос доститгае6 т солидного диаметра 50 сантиметров. На концах же своих, Волос достаточно худ, чобы изнасилдовать собой.

Весенний вечер. Спальный район Москвы. Фоли-Юга с ранцем за плечами входит в подъезд своего дома. На ней курточка, юбочка в клетку, на ногах ботинки. Ей жарко, ей 12 лет, она уже полгода как ментструирует, мастурбирует она с детского сада. Фоли-Юга небольшого роста, в ней всего 157 сантиметров. Она хотела бы быть выше, выглядеть менее ребенком и чтоб на нее обращали внимание мужчины. У нее роман вприглядку с соседом. Сосед по лестничной площадке — чурка, у него есть жена и двое детей. Вчера он угостил ее семечками, при этом коснулся ее белых рук и семечки все сыпались и сыпались. Фоли-Юга ждала что он дотронется до ее губ или еще до чего-нибудь. У себя в квартире, закрывшись в ванной Юга закончила сцену, спустила трусы, и на корточках долго мастурбировала, вспоминая черные глаза чурки. Юга вздыхает и входит в лифт. Волос, стоявший до сих пор у лифта прислонившись к трубам и проводам, будто он один из них падает в лифт вслед за девочкой. Он тотчас встает на дыбы за ее спиной, но Юга его не видит. Она размышляет, что хорошо бы встретить чурку на лестничной клетке. Он такой боязливый, чего он такой боязливый, по поведению не похож на чурок. Он должен быть смелым. Она тоже боязливая, но в следующий раз она попытается что-то следать. Что? Попытается удержать его руку, сыплящую семечки.

Волос, изогнувший свой верхний конец в хобот, появляется перед литцом девочки. Она изумленно глядит на непонятный ей отросток. Урча, медленно карабкается вверх старый лифт. Волос, который медленно танцует перед лицом девочки, щекочет ушко, ласково мажет ее по губам. «Хэ-хэ» — бормочет Фоли-Юга и улыбается. И пробует схватить хобот в ладошку. Волос охотно позволяе6 т себя схватить. Схваченный, он с силой тащит руку девочки к ней под юбку. Так он, расталкивая одежду, начинает поглаживать ей животик, втискиваясь тяжелым и сильным, спускаясь сверху под тусики, ей в пах. И вдруг сильно, этластично и ласково проводит ей по половым губам. «Эй, эй» — задыхается девчонка, «ты что, ты что…» С ней еще никто так не обращался. Волос наседает и проталкивается в сочную мякоть девочки. Разлепляет ей первые волосы на половых губах. Внутри девчонка оказывается мокрой и горячей. Волос, проникнув в лоно девчонки и возбужденный ею из хобота набухает в целую змею и такой змеей начинает пульсировать в девчонке. Открыв рот в одурении, Фоли-Юга подрагивает на волосе. Хотя она и мастурбирует с детсадовского возраста, такого она себе доставить не может. Такой скачки на огненном толстом гибком звере. Одним из особенно сильных движений Волос рвет кй трусы на талии и остатки их бессильно съезжают к ногам Юги.

«Ты, ты…» пытается сказать девчонка. Она вцепилавсь руками в змеиное тело Волоса, в его бедра, которые бедрами не назовешь и прыгает вздрагивая вместе с ним, как он желает. Порою то одна, то другая ее нога отрывается от земли, настолько сильно Волос орудует в небольшой ее дырке, умело расширяя ее и сужая.

Лифт стоит на верхнем этаже. Через некоторое время из дверей выходит Фоли-Юга. Вид у нее, как у пьяной девочки. Открывает с трудом дверь квартиры. Проходит в свою комнату и улыбаясь, заползает под одеяло. И долго спит.

С волосами связаны множество преданий. Интересно предание о богатыре Варваров Самсоне носившем длиннейшие дебри волос. Лазутчица из иудейского лагеря шпионка Далила сумела остричь его во сне, и таким образом лишила его силы. То есть волосам приписывается тайная сила. Это конечно волософильское предание. Священнослужители и хиппи могут быть отнесены к волософилам в наше время. (19 век весь был волософильский. Вспомните хотя бы портреты из школьных учебников) Огромные армии участвовавший в Великих войнах 20-го века, широкое распространение санитарии и гигиены приучили век двадцатый к волософобии. В 60-е годы среди рабочей молодежи Великобритании зародилось движение скинов, — skin от слова кожа. Остригавшиеся так коротко, что видна была кожа ерепа скины постепенно пробились как молодежная мода и в отсталую Россию. В 1992 я, помню, удивлялся «Как у вас нет скинов?» Теперь они на каждом углу. Скином быть дешево.

Во всей этой богоборческой возне за или против волоса что-то есть. Сам волос не так то прост, что смотреть на него под микроскопом, что без микроскопа. Человеческий волос смотрится как синтетический, настолько аккуратно и твердо изготовлен он из неизвестного материала. Может быть космического происхождения.

Человек — мясо, поросшее волосом. Может человек — это земля, а волосы, это деревья, растущие из земли.

Деньги

Деньги это такие бумажки, «билеты» государственного казначейского банка. Они ничто в природе не напоминают, а напоминают узкую записную карманную книжечку. «Тангэ» — это государственная валюта Казахстана, страны в которую я якобы намеревался совершить вооруженное вторжение. Так что наши деньги произошли от казахского «тангэ» оно же монгольское «танге», откуда уже легко искорежить язык с зубами в «дэнгэ», а там уже и до «деньги» недалеко. Во время своего шестилетнего пребывания в Соединенных Штатах Америки я спал с девушкой, которую близкие друзья называли «тугрик», это денежная единица Монголии. Дело в том что девушка была дочерью настоящего степного монгола из Монгольской Народной республики и русской матери. Это была е. ливая девушка.

Есть половица: «деньги — не пахнут». Мне кажется это не русская пословица, она не в нашем характере. Ну понятно что народная мудрость — пословица имеет ввиду, что мол деньги есть деньги, каким бы способом их не добыл, хотя бы в мусоре нашел, или построил завод по переработке мусора. Но если отбросить пословицы и иносказания, — деньги не только пахнут — они отвратительно воняют. В небольшой комнате кассы фирмы «ЛОГОС-М» (она занималась и занимается распространением печатной продукции), куда я приходил раз в месяц за деньгами, полагающимся нам за распространение нашей газеты, ужасающе смердело деньгами. «Вот и окно открывали, и форточку держим открытой, — ничего не помогает», — пожаловалась мне кассирша. «Вонючие у нас деньги. Ничего удивительного, ведь через столько рук проходят». Это были годы до девальвации — 1995–1996 и денег потому было много. Даже от продажи нашего мизерного пятитысячного тиража я выносил солидную упаковку денег в пластиковом пакете. Вначале я заворачивал пачки в газету, а газету клал в пакет. В кармане деньги никак не умещались, даже в случае плохой продажи. Каждая пачка в сто штук билетов госбанка немилосердно воняла. Рубли, трояки, пятерки — обиходные деньги простолюдинов воняли больше, десятки — меньше, двадцатипяти рублевки еще меньше. Чем воняли деньги? Состав тяжелой вони был трудноопределим. Рабочими руками, возможно остатками пищи, смазавшимися с рук на деньги. Простолюдин ел масляный пирожок отойдя в сторону, углядел в стеклянной витрине киоска газету, купил ее выхватив масляной рукой трояк из кармана. Лох ел селедку, недомыл руки и вот завонял свои бумажки, свою трешницу, которую отлепил от других заплатив за «СПИД-ИНФО». Шофер завонял свои деньги бензином и маслом и грязью мотора, так как не дотер руки ветошью. Домохозяйка коснулась пятерки рукою в постном масле. Хулиган замазал свою десятку кровью. А еще на деньгах неуловимый, но явственно прогорклый присутствовал, покрывая их тонким слоем кожный человеческий жир. И это именно он преобладал в запахе денег. Жир человечий, выходящий из пор рук вместе с потом от страха, от напряжения, от переутомления жизнью, от обилия жизни. Сальные железы выделяют его и человечество залапывает им деньги. И он воняет.

Я прописал свои наблюдения в прошедшем времени только потому, что кажется уже в 97-ом фирма «ЛОГОС-М» вместе со всей страной перестала выплачивать деньги наличными, их стали переводить на счета. И мне не пришлось с тех пор подниматься в кассу «ЛОГОС-М» в здание на Цветном бульваре, на четвертый этаж за вонючими российскими деньгами эпохи Ельцина. Но деньги по- прежнему смердят на рынках и в магазинах страны. Их надо бы эти прямоугольные бумажки- «билеты» государственного банка называть «смерды» потому что они тошнотворно смердят. (Человечество вообще смердит неимоверно. Облака вони стоят над городами. Представляю, с каким отвращением обоняет нас Высший разум).

Русские деньги стали некрасивые и незагадочные. Сейчас на русских деньгах изображен какой-то невыразительный большой театр что ли. Прошлые наши деньги были грозные и глубокие. Те что были с изображением фараона Ленина — самые величественные. Больше таких денег не предвидится, разве что поместят когда-нибудь на деньги меня. Я бы хотел. Забальзамированный вождь придавал России и ее деньгам респектабельность, четвертое и пятое измерения.

Азиатские деньги — геометрические рапсодии в зеленых тонах с полумесяцами и ятаганами очень хороши. Они обыкновенно стерты до дыр почему-то (бумага что ли плохая) и выглядят как ветхие рубища нищего. Помню в Самарканде у мечети сидел красивый, стройный седобородый нищий в черном халате и на черном с алыми цветами платке у него лежали зеленые протертые дряхлые «сомы» — узбекские деньги, присыпанные черт знает какой сборной медной мелочью, как из могильника. Легко было представить, что он сидит здесь второе тысячелетие. Он был злой и ругался. Было впечатление что сейчас он достанет иголку с зеленой ниткой и начнет штопать «сомы». Ругаясь.

В Азии деньги донашиваю до дыр. Азия — бедная. В Европе деньги холеные, лощеные, новые и холодные. Я убежден, что деньги должны быть старыми. Новые деньги — это для выскочек. «Евро» так же как искусственный язык «эсперанто».

Американский доллар по колориту похож на листья двух самых знаменитых американских растений: на кукурузные и табачные листья. Табак и кукуруза принесли американским колониям первые большие деньги. Табак был основным предметом экспорта американских колоний в родную мамку Англию до самой Американской Революции. Самый богатый плантатор Америки генерал Джордж Вашингтон посылал в Англию свой вирждинский табак кораблями. Что доллар нарисовали, глядя на широкие листья табака и кукурузы, — не вызывает сомнения.

На китайских «юанях» много воздуха, и просторной серой голубизны и несколько больших птиц — иероглифов. Ясно что это Поднебесная империя. Немецкие голубые «марки» — парадокс, они не связываются с характером фрицев. Пока не понимаешь, что это деньги побежденной страны. Как голубые флаги российских профсоюзов — флаги побежденного класса. У французов были отличные рыжие крупные пятисотфранковые билеты. Имея в кармане несколько таких больших бумажек, человек чувствует себя уверенно, как с большим носовым платком. Теперь, как у всех европейцев, у них будут безличные стерильные «евро», на которые смотреть противно.

Я упомянул, что возил деньги из «ЛОГОС-М» в пластиковом пакете. С пакетом я спускался в метро и ехал себе. (В те времена я еще передвигался без охранника, до 18 октября 1996 года). В этом я следовал семейной традиции. В дивизии где служил мой отец, начфин (была такая должность: начальник финансовой части) привозил зарплату в дивизию в наволочке. Так он ехал через весь город в трамвае, везя зарплату для нескольких тысяч человек. Времена были бандитские, послевоенные, начфин же как лох, едущий с наволочкой в трамвае не вызывал даже и тени подозрения, что у этого человека могут быть деньги. В 2000 году, помню, пришлось мне ехать с большим количеством денег, а именно более десяти тысяч долларов из Красноярска в Барнаул. По моей просьбе мы купили билеты заранее. Когда я явился на вокзал, то обнаружил, что состав мой ожидает несколько тысяч узбеков. Оказалось что поезд «Иркутск-Ташкент» ни в чем не уступает поезду «Душанбе-Москва» и даже превосходит его по мрачности. Войдя в вагон, я едва нашел себе свободное место. С каждой полки свисали по минимум три пары ног. Я было заколебался, но времени у меня было в обрез, к тому же немногие поезда идут прямиком с трансибирской магистрали на Барнаул, обычно требуется пересадка в Новосибирске. Я остался в вагоне. Когда пришли два узбекских здоровенных бандюка и усевшись рядом со мной стали со мной разговаривать, я представился учителем средней школы из села Усть-Кокса. До Барнаула я добрался лишь благодаря своим железным нервам. Парня с которым я познакомился, полу узбек полу таджик работающий в Иркутске, той же ночью ограбили свои, просто вывели в тамбур, и обыскав, отобрали деньги. Всю ночь прямо в вагоне жарили плов, кого-то били, что-то делили. Всем заправляли два тех самых гололобых бандюка. Если б они прознали, что я везу с собой десять тысяч зеленых, они бы легко срезали бы мне голову. Легко! В Барнауле при выходе они попрощались со мной за руку «До свиданья Эдуард. Учи хорошо!» Я пошел в город, думая о том что на х… мне нужны эти экстремальные приключения. В городе меня ждали двое моих ребят, один из которых уже работал на спецслужбы. Но я об этом еще не знал. Я обрадовался своим. и понял как меня заебал вагон узбеков. Я даже устал за сутки как за месяц.

Post Scriptum: Сегодня на прогулке услышал по «Радио на семи холмах»: американцы утверждают, будто бы им стало известно о планах международных террористов распространять вирусы заразных болезней: оспы, чумы и других, с помощью бумажных денег.

Gadgets

Вместе с цивилизацией я проделал некий вполне ощутимый путь. Вехи этого пути — различные бытовые изобретения и приспособления. Я помню примуса! Мальчишкой я путешествовал на крышах вагонов, влекомых паровозом! Когда я учился в школе, часы дарили детям отцы на окончание школы или на совершеннолетие. Ну, у учеников побогаче часы появились раньше, но богатых в 8-ой средней на Салтыковке было раз два и обчелся. Учился-то я в пятидесятые годы, тогда еще часы считались признаком преуспевания и достатка. Салтыковский поселок вообще недалеко ушел от крестьянства. Мне свои часы отдал отец. И по этому случаю ознакомил меня с анекдотом о деревенском моднике, сделавшем себе наконец, часы и ботинки. Надел он часы и ботинки, вышел в воскресный день на деревенскую улицу, а там никого, хоть шаром покати. Стоял-стоял, ждал, некому похвастаться, сельская улица пустынна. Собака только подошла. Вот ее внимание он и обратил на свои ботинки и часы. «Как дам новым ботинком, через пять минут и сдохнешь!» Несмешно? Людям пятидесятых было смешно.

Я родился так давно, что в новых домах строители еще воздвигали печи! Когда в 1951 году (я был восьмилетним мальчишкой) мы вселились в комнату в коммуналке в пахнущем краской новом доме на Салтыковке (как Брикстон у Лондона, так Салтыковка у Харькова — рабочий район был, окраина) посередине кухни там возвышалась мощная шестикомфорочная печь с огромной духовкой. И под домом мы обнаружили новенький подвал для хранения угля. Газ появился лет через шесть-восемь, если не ошибаюсь. С печью, надо сказать было хорошо. В ней дружно пекли на праздник пироги, обмазывая их яичным желтком. Вокруг печи собирались как вокруг мамки в зимние вечера все соседи. Когда нам снесли печь и провели газ, в кухне стало просторнее, чище, но сиротливо как-то. И соседи стали больше ругаться между собой. Печь нас сплачивала.

Первый наш телевизор отец сделал сам, из деталей купленных на барахолке. В Харькове тогда заработал первый, как тогда говорили «любительский» телецентр. Это был, если не ошибаюсь, 1953 год. Именно к открытию «любительского» отец и спаял из частей телевизор. Помню, там была одна часть, называемая «отклоняющаяся система». У нашего телевизора отныне сидело по меньшей мере два ряда гостей. Первые передачи потрясли зрителей. «Любительский» работал любительски, изображение было ужасное, но зрители были неизбалованные и благодарные. Они неистово всматривались в призраков на экране. Обычно зрительскую массу составляли: две тети Маруси и их дети Валерка и Витька — соседи — из квартиры точно под нами — на первом этаже. Их мужья молодые мужики дядя Саша и дядя Ваня присоединялись к ним, когда позволяла смена, на их заводах народ вкалывал в три смены. Дядя Саша был электрик, дядя Ваня не помню кто. Валерка и Витька были совсем сопливые. Иногда приходил горбатенький Толик Переворочаев, он садился в первый ряд. Переворочаевы жили аккурат под нашей комнатой. Кроме Толика в семье печника и уборщицы были еще дочь юбка чуть старше меня и младшая Надька, но к нам они не ходили. Телевизор был моден. Из-за телевизора мы быстро стали модными, — наша семья. К нам ломились и напрашивались. Пришлось купить линзу — пластиковое выпуклое на зрителя сооружение куда заливалась дистиллированная вода. На штативах (а может быть кронштейнах?)линза выдвигалась и отодвигалась, регулируя фокусировку и величину изображения. Зрители теперь садились дальше от изображения и народу вмещалось больше. Меня наша популярность радовала все меньше. Отец разделял мои взгляды. Приезжая после военной службы домой на двух трамваях, через весь город, он хотел отдохнуть, но находил дома кинотеатр, набитый зрителями. Я уговаривал его испортить телевизор. Мать не позволяла. Она у нас работала нашей совестью и держала всегда сторону народа. Слава Богу телевизоры стали выпускать советские заводы, ящики появились в продаже и народ стал покупать себе телевизоры. Некоторые закупили с большими экранами и наши зрители переметнулись к ним. Чему мы с отцом были счастливы. В конце концов у нас оказался самый допотопный, музейный телевизор, и те люди, которые смаковали фильмы у нашей линзы стали снисходительно пенять нам «Почему вы не купите себе нормальный телевизор?!»

Родители заняли денег у Антонины Васильевны Шепельской — жены профессора из другого подъезда и купили мне велосипед. Это было прочное, не очень быстрое сооружение из крепких тяжелых труб. На этом велосипеде однажды летом мне проводом чуть не отрезало голову. Я мчался с горы, торопился на пляж, и заметил сорвавшийся электропровод только в последний момент. Мне лишь рассекло подбородок и чуть покорежило во время падения. Велосипеду, — хоть бы хны.

Потом мой отец взял и купил красный мотоцикл «Ява». Себе. Черт знает зачем. Я думаю, отец мой в некоторой степени предвосхитил меня и некоторые черты характера, которые развились у меня позднее, и привели меня в государственные преступники, имелись уже и у него. Потому он и купил себе мотоцикл «Ява» году в 1958, когда ему уже было сорок лет. Я съездил с ним, помню, куда-то, сидя на заднем сидении, к реке что ли мы ездили. Отец был в полевой форме советского офицера, с портупеей и с пистолетом. Мы походили у реки и вернулись обратно. В тот год я уже начал серьезно пить водку и гулять, а отец мой не пил, но за «Яву» я его зауважал. Но отнять у него мотоцикл я не хотел, почему-то даже и в мыслях не возникало. Очевидно по причине моей близорукости… Не знаю, почему. Но с «Явой» мы стали опять на некоторое время модными. Так как мотоциклы эти только что появились в продаже. Отцу, впрочем мотоцикл быстро надоел. К тому же и времени ездить у него было мало. Первое время он ездил на нем в свою воинскую часть на Холодной горе, потом поставил в подвал, а позже продал.

Прогресс не должен был останавливаться. Как напоминание об этом отец делал себе тщательный маникюр с помощью швейцарского ножика состоящего из четырнадцати предметов! Время от времени отец мой изготавливал всяческие чудо-приборы. Когда у нас появился препоганейший сосед-учитель (его мы называли «Баба» а его жену «Выдра») а вместе с ними и беда, — супруги постоянно включали музыку так громко, и за полночь, что нам стало тяжело жить, отец изготовил глушитель. Отец просидел недели две вечерами: гнул алюминий, сверлил, паял, прикреплял лампы и однажды продемонстрировал нам с матерью результат: Дождавшись, пока соседи введут свою музыку, он щелкнул каким-то переключателем и стал выворачивать ручку громкости. У соседей музыка сменилась вытьем сирены. После двух дней попыток восстановить свои сатанинские музыкальные вечера соседи постучались к нам: «Вениамин Иванович, это не Вы руку приложили?» Отца дома не было, а мы с матерью сделали невинные глаза. «Да Вы что! Это должно быть радио-инспекция Вас глушит. Вы, что не знаете, что учреждена особая радио-инспекция для тех, кто громко включает музыку? Штрафовать будут».

Потом мы купили холодильник. И поставили его в комнате у двери. Мать не могла нарадоваться. Отец был доволен, что довольна мать, она долго выпрашивала у него белую эту штуковину. А мне было все равно, я жил своей тяжелой жизнью трудного подростка, как раз тогда арестовали моих друзей, сразу трех, так что появление этого как бы революционного по своему значению предмета, скорее прошло для меня незамеченным. Холодильник же назвал символом революционности Маршалл Маклюэн, правда в сослагательном наклонении. Холодильник мог бы вызвать революционные изменения в жизни народа какой-нибудь Индонезии, если наладить туда поставку дешевых холодильников, так сказал Маклюэн. В России, где восемь месяцев в году природа холоднее внутренностей морозильника, холодильники, как и телевизоры, стали служить показателями социального статуса владельца. Холодильник стал символом достатка.

У Кольки Ковалева магнитофон с бабинами уже был, когда мы познакомились, а это был не то 56, не то 57 год. Колька был ранний. Никакого достатка у него не было. У него были связи, потому этот самый «маг» прибалтийского производства. В клетке барака, где Колька жил с матерью-почтальоншей постоянно воняло ацетоном — Колька клеил рвущуюся магнитную свою музыку. Иметь «маг» было престижно у молодежи. Редко у кого был «маг». Но Колька вертелся возле центровых пацанов из первой в СССР антисоциальной организации «Голубая Лошадь», они впрочем называли друг друга «чуваками» а своих подруг «чувихами», потому у Кольки было австрийское альпийское пальто с капюшоном и «маг». Колька был самое воплощение прогресса. Я о нем много написал в книге «Подросток Савенко», в «Книге Мертвых», а трагический конец его описан в романе «Иностранец в смутное время».

Первое орудие труда: швейная машинка была мною куплена в городе Харькове. Была она подольского завода выпуска и светло-зеленая окраска. Примитивное, но сильное, это орудие поддерживало мое существование лет десять с 1965 по 1974 годы до самого отъезда в Америку. Я умудрялся прошивать на ней шинельное сукно и пожарный брезент, не говоря уж о мехе и коже. Где потом потерялась моя кормилица, кому она досталась когда я 30 сентября 1974 года выехал из России мне неизвестно. Первую свою пишущую машинку я приобрел глубокой осенью 1968 года в Москве. Деньги собранные мною на то, чтобы купить себе московскую прописку оказались свободны, схема получения прописки не сработала, потому я оказался обладателем чехословацкого производства довольно тяжелой пишущей машинки в черном футляре. Когда из-за происков гонителей искусства мне срочно пришлось менять место жительства в Москве, так себя и помню, переминающегося с двумя символами цивилизации пишущей и швейной машинки в руках. Я бросил мою чешскую леди (Yady of althabeth) в Москве, когда уезжал с Еленой за границу. Вместо моей мы взяли ее, машинку совсем мелкую, тоже кажется чешскую портативную подружку с большим алфавитом. Ей предстояло жить в Австрии, в Италии, дважды пересечь Атлантику в Соединенные Штаты и обратно и умереть во Франции, в городе Париже, в мансарде по адресу 86, rue de Turenne. У вещей бывают куда более интересные судьбы чем у людей. Мои старые очки путешествовали куда больше чем все обитатели престижной тюрьмы Лефортово, наверняка. Я посчитал, оказалось они побывали в восемнадцати странах.

Порой я оказывался далеко впереди своего времени. Когда в январе 1979 года я принял службу как хаузкиппер дома 6, Sutton Square в Нью-Йорке, то среди прочего в мое попечение попала и видео-комната, где стоял аппарат и огромный во всю стену специальный экран. Установка называлась Видео-Бим. Обычная видеокассета проецировалась на многометровый экран. Все это хозяйство уже выпускала одна из обычных, не самых главных электротехнических фирм принадлежащих моему боссу Питеру Спрэгу. Еще он был хозяином первой когда-то в Соединенных штатах фирмы выпускающей микро-чипсы «National Semiconductor» находившейся в знаменитой Силиконовой Долине в Калифорнии. (Питер основал National Semiconductor когда ему было 22 года) как и мой папа Питер Спрэг был постоянно в моде, но конечно на другой шкале. В то время когда я у него служил, ему принадлежала английская автомобильная компания «Asten-Martin», соответствующая каким-нибудь роялям «Стейнвейн» в автомобильном мире. Питер ездил в Конвертабл Asten-Martin скромной расцветки. Однажды его конвертабл сгорел у нас под окном на Sutton Square. 150 тысяч долларов ушли в небо, после того как пожарники. Увезли скелет, осталось лишь масляное пятно на асфальте перед окнами нашего особняка. Питер продемонстрировал крайнее хладнокровие. Уже к вечеру ему пригнали новый Asten-Martin.

Питер Спрэг был самый модный человек, когда-либо встреченный мной в жизни. У него появлялись в доме немыслимые вещи. Так однажды я обнаружил прибор для мгновенного определения состава золота. К вечеру осматривать прибор приехала делегация арабских шейхов. На столах и диванах гостиной валялись золотые слитки. Другом Питера был изобретатель видео-игр Норман Бушнел. Чуть ли не у нас в доме он продал свое изобретение за 90 миллионов компании «Ворнер Бразерс». Бушнел был здоровенный еврей, с обыденным лицом. У Питера было и такое модное прошлое, о котором можно было только мечтать. Его дед Фрэнк Спрэг (пишется длинное: Sprague)был лауреатом премии Эдисона 1913 года и изобретателем и строителем нью-йоркского сабвея. Возможно я уже упоминал об этих обстоятельствах в других своих книгах, но Питер таки был невозможен. Он оставил свой след и в мировом искусстве. Он был executive producer замечательного фильма «Steppen Wolfe» с Максом-фон-Зюдоф в главной роли. Ну и у него проработал хаузкиппером Эдвард Лимонов с января 1979 года по 22 мая 1980 года.

Когда в марте 1994 я улетал в Россию с радикальным намерением создать мою собственную политическую жизнь, мне достался портативный аппарат «Cannon» — ксерокс. Его вручил мне младший представитель славной семьи французских богачей Шломберже. Нет, я не дружил с этим богачом и не работал на него. История «Cannon» такова: мой приятель художник Игорь Андреев презентовал Шломберже картиной, и выпросил для меня ксерокс. Ксерокс пригодился мне еще как. Лет пять он пахал на Национал-Большевистскую партию и газету «Лимонка». Дай Бог здоровья семье Шломберже.

Весной двухтысячного я познакомился с (?) Белковским. Белковский сказал мне как-то, чтобы я посмотрел какое-то теле шоу. Я сказал что у меня нет телевизора. Белковский распорядился чтобы мне купили и привезли телевизор. Через пару месяцев Белковский спросил видел ли я фильм «Брат-2». Я сказал что не видел. «Я пришлю тебе кассету» — сказал Белковский. «Но у меня нет видео», — сказал я. «Я скажу чтобы тебе купили и привезли вместе с кассетой и видео». И мне купили и привезли. Я посмотрел «Брата-2». И мне понравилась песня «Полковнику никто не пишет». Ну ладно, хватит о gadgets. Все началось со швейцарского модного ножика моего отца. Я до сих пор не знаю где он их доставал (а у него был не один) в те годы в Харькове… Надо бы написать ему из тюрьмы письмо.