Тактический уровень

Минуты через полторы обстрел прекратился, и стало ясно, что противник сворачивает операцию. Несколько «штурмботов» еще раз обследовали акваторию в районе засады, и ушли вверх по течению, а я оторвался от своего плавучего укрытия, тихо нырнул и поплыл вслед за ними. Мне предстояло преодолеть два километра, чтобы присоединиться к сержантам и капитану, чьи отметки успокаивающе светились на острове, где я их оставил.

Рассвет постепенно вступал в свои права. Где-то там, ниже Кременчугского плацдарма, на восточном берегу Днепра нас ждали заранее выехавшие туда бойцы из разведроты трехсотой дивизии. Увы, придется им возвращаться назад ни с чем – немцы отреагировали быстрее, чем мы предполагали, и надежно перекрыли нам этот путь отхода.

* * *

В особом отделе тридцать восьмой армии старший лейтенант Клинкин узнал, что в соответствии с планом операции разведчики должны были выйти к своим ниже Кременчугского плацдарма в полосе обороны Южного фронта. Сидеть на месте и ждать их возвращения он не стал и приказал своей небольшой колонне двигаться прямо туда.

На позиции, где люди из роты капитана Щеглова с раннего утра ждали возвращения разведчиков, Клинкин со взводом НКВД прибыл ближе к полудню. Настроение здесь у всех было нервное, если не сказать подавленное. Все видели, к каким последствиям привел ночной рейд – последствия эти недвусмысленно плыли по течению мимо передовых окопов – и с нетерпением ждали возвращения виновников тожества, но все сроки уже прошли, а разведчики так и не появились.

– Старший лейтенант, отойдем, – негромко позвал Клинкина майор, представившийся командиром разведроты сто шестьдесят девятой стрелковой дивизии, – ты ведь за разведчиками из тридцать восьмой армии прибыл?

– Допустим, – настороженно ответил Клинкин, которому этот майор начальником ни разу не являлся, и соваться в его дела, вроде как, был не должен.

– А ты, старший лейтенант, лицо попроще сделай, – усмехнулся майор, – мне твои секреты ни к чему, своих хватает. А вот полезной информацией поделиться могу, хотя, вообще-то, сообщать ее тебе я совершенно не обязан. Разведчикам из тридцать восьмой помочь хочу, если, конечно, это еще возможно. Большое дело люди сделали…

– Я вас слушаю, товарищ майор, – кивнул Клинкин, – извините…

– Пустое, – отмахнулся майор. – Сегодня ночью мои парни тоже ходили щупать немца за вымя, уж очень неспокойная обстановка на плацдарме. Это хоть и не наш участок, но совсем рядом, вот я группу и отправил вдоль нашего берега посмотреть, чем дышат фашистские сверхчеловеки. Далеко они не ушли – очень уж плотно немцы все прикрыли, но кое-что разведчики рассказали. Примерно за час до рассвета погода заметно улучшилась, и звуки вдоль реки стали разноситься достаточно далеко. Так вот, группа уже собиралась возвращаться, когда в нескольких километрах выше по течению раздалось несколько взрывов и некоторое время оттуда доносились звуки боя, причем стреляли не только винтовки и пулеметы, но и кое-что посолиднее, включая минометы и автоматические пушки. Потом все стихло, и дальше мои люди ждать не стали – приближался рассвет, и нужно было уходить.

– Думаете, наши пытались прорваться? – уточнил старший лейтенант.

– Думаю, не думаю… Это все угадайки, старший лейтенант. Я тебе факты рассказал, а ты уж сам решай, какие выводы из них делать.

* * *

– Тела найти удалось? – остановил Шлиман пространный доклад гауптмана, руководившего организацией засады на русских диверсантов.

– Нет, герр майор, вернее, тел-то как раз в районе поисков хватало, но все они в результате были опознаны, как солдаты и офицеры вермахта из состава шестнадцатой танковой дивизии, переходившей мост в момент удара русских гаубиц.

– Диверсанты могли быть одеты в нашу форму.

– Мы подошли к этому вопросу очень тщательно, герр майор. Тело считалось опознанным только в том случае, если находились свидетели, способные подтвердить личность погибшего.

– И что, удалось опознать всех?

– После взрыва захваченной диверсантами лодки мы обнаружили в районе засады шесть тел. Лейтенант, ефрейтор и четверо рядовых. На данный момент все они прошли полную процедуру опознания – это наши люди.

– Сколько человек находилось в «штурмботе» на момент его уничтожения?

– Я провел опрос экипажей лодок, перекрывавших русским дорогу, – замявшись на секунду, ответил гауптман, – и по его итогам так и не смог сделать однозначный вывод о количестве диверсантов. Была ночь… Осветительные ракеты дают яркий, но очень специфический свет. Когда ракет много, много и теней, освещенность все время меняется, сами источники света постоянно движутся…

– То есть никто ничего определенного сказать не смог?

– Члены экипажей лодок, вернее, большинство из них, видели одного или двоих, но все опрошенные ссылаются на плохую видимость и говорят, что могли ошибиться.

– Русские вели огонь по вашим людям, гауптман?

– Да, герр майор, одна очередь из MP-40 определенно была, но на таком расстоянии… В общем, попаданий противник не добился, и мы восприняли это, как жест отчаяния, а через несколько секунд «штурмбот» взорвался. Видимо, снаряд зенитки попал в мотор или в бак с бензином.

– Но ведь у экипажа захваченной штурмовой лодки был пулемет. Почему же диверсанты его не использовали?

– Возможно, у них закончились патроны к MG-34, – предположил гауптман, но в его голосе Шлиман не услышал уверенности, – до того, как выйти на нашу засаду они отбивались от других «штурмботов» и там, насколько я знаю, диверсанты пулемет использовали, причем весьма эффективно – две наши лодки сгорели.

– Сгорели? – напрягся Шлиман. Чутье охотника подсказывало майор, что перед ним след опасного хищника, но в этом еще следовало убедиться.

– Подробности мне неизвестны, герр майор, – кажется, гауптман был искренне огорчен тем, что ничем не может помочь прибывшему из Рейха майору, – Я слышал, что кто-то из экипажей этих «штурмботов» остался жив. Думаю, они смогут больше рассказать вам о том, как все произошло.

– Спасибо гауптман, сообщенные вами сведения были весьма полезны, – кивнул Шлиман и вернулся к своему автомобилю.

Найти пострадавших в ночном бою с русскими диверсантами оказалось несложно. Большинство из них получили ожоги разной степени тяжести, но в основном легкие – солдаты успели нырнуть в воду и сбить пламя. Далеко ехать Шлиману не пришлось – нужные ему люди находились в полевом госпитале в десяти километрах от западного берега Днепра.

– Мы двигались наперерез противнику, герр майор, – довольно твердым голосом доложил фельдфебель, половину лица которого закрывала противоожоговая повязка. – Было очень темно, и ориентировались мы, в основном по звуку их мотора. Со стороны восточного берега нам навстречу шел «штурмбот» обер-ефрейтора Шефера. Мы едва различали его, да и то лишь когда с берега запускали осветительные ракеты.

– Противника вы видели?

– Весьма смутно, герр майор. Во всяком случае, о прицельной стрельбе говорить было сложно, да мы поначалу и не знали, враг ли впереди.

– Русские открыли огонь первыми?

– Да, герр майор, причем им очень повезло. Первой же короткой очередью они попали в мотор лодки Шефера. Бензин немедленно вспыхнул…

– Я знаю, как это бывает, фельдфебель, – прервал Шлиман раненого, – не утруждайте себя этими деталями. Что произошло дальше?

– Я изменил курс, направив свой «штурмбот» прямо на лодку противника. Ефрейтор Кох открыл огонь из пулемета, но, почти сразу был убит ответным огнем русских. Второй номер получил ранение. В сложившейся ситуации я принял решение выйти из боя и отвернул вправо, к западному берегу реки. Дальше я помню плохо, герр майор. Вспышка, взрыв… Нам тоже разбило пулями мотор, и топливо воспламенилось.

– Достаточно, фельдфебель. Вы мне очень помогли. Думаю, в той ситуации вы действовали совершенно правильно и вряд ли могли что-то изменить, – Шлиман невесело усмехнулся, – Вам попался очень сложный противник и, судя по всему, вы еще легко отделались. Выздоравливайте и ни о чем не беспокойтесь.

Майор покинул госпиталь, продолжая прокручивать в голове услышанное.

– Обер-лейтенант, мне нужна связь с оберстом Рихтенгденом.

– Пять минут, герр майор, – четко ответил командир роты спецсвязи и действительно уложился в указанное время.

– Есть новости, Эрих? – услышал Шлиман в трубке знакомый голос.

– Это он, – коротко ответил майор, – все сходится. И он все еще здесь, в нашем ближнем тылу южнее Кременчуга. Скорее всего, скрывается вместе с группой из трех-пяти человек на одном из многочисленных островов. Мне нужны люди и техника, чтобы тщательно перетряхнуть тут все и, главное, перекрыть ему пути отхода. Людям фон Клейста удалось не выпустить русского стрелка из ловушки, и, учитывая все, что мы о нем знаем, это большая удача, дающая нам шанс, который нельзя упустить.

– Что именно и в каком количестве тебе необходимо?

– Прежде всего, я перекрою реку выше и ниже по течению – они могут снова попробовать уйти по воде. Нужны «штурмботы» с экипажами и автоматические пушки. Ну и минометы на берегах, конечно. Такой заслон уже показал себя эффективным, и я не буду ничего изобретать, разве что несколько его усилю.

– Это не проблема. Соответствующие части получат приказ немедленно. Что еще?

– Пехота и много лодок. Надо прочесать острова, оставляя на каждом достаточно людей, чтобы их невозможно было уничтожить без шума силами малой рейдовой группы. Кроме того, нужно прямо сейчас оцепить весь район поисков. Не исключено, что русские попытаются уйти в наш глубокий тыл и уже оттуда выйти к своим на другом участке фронта.

– Пехотного полка будет достаточно? – после небольшой паузы спросил Рихтенгден.

– Мало. Для оцепления и поиска на островах этого не хватит. Кроме того, нужен мобильный резерв, способный при необходимости автономно вести преследование. Моторизованный батальон, как в прошлый раз, я думаю, не понадобится, но рота мотопехоты на бронетранспортерах и взвод мотоциклистов будут в самый раз.

– Хорошо, Эрих, ты получишь два полка пехоты и усиленную моторизованную роту. Что по авиации и артиллерии?

– По ситуации. Прямо сейчас кроме десятка автоматических зениток ничего не нужно, а вот когда мы их обнаружим и начнем гнать…

– Понял тебя. Действуй, майор. Будем надеяться, что в этот раз все сложится удачнее.

* * *

– Ты понимаешь, что произошло, Лаврентий? Осознаешь, чего мы избежали? – верховный главнокомандующий сосредоточенно набивал трубку, периодически бросая взгляды на разложенные на столе для совещаний фотографии, доставленные авиаразведкой. – Выходит, Жуков и Буденный были правы, предлагая оставить Киев?

– Ну, Жуков предлагал лишь уйти с западного берега Днепра, – напомнил Сталину нарком внутренних дел, – а вот Буденный действительно предлагал вывести все войска из излучины Днепра и уплотнить фронт.

– Значит, зря мы его сместили с поста руководителя Юго-Западного направления? Чувствовал маршал своим кавалерийским чутьем, что противник готовит нам сюрприз.

– Но как? Как немцы смогли перебросить с юга целую танковую группу на такое расстояние за столь короткий срок, да еще и таким образом, чтобы наша разведка ничего не заметила? – Берия взял в руки одну из фотографий и внимательно всмотрелся в коробочки танков и грузовиков, плотно усеявших западный берег Днепра в районе Кременчуга. Большинство из них выглядели целыми, но далеко не все. У самого берега стояло множество разбитых и перевернутых машин источавших черный дым, частично застилавший изображение. Огромные воронки от взрывов тяжелых снарядов на снимке тоже отлично просматривались.

– С разведчиками мы еще побеседуем, – неторопливо произнес Сталин, делая первую затяжку. – Меня интересует, кто сделал вот это, – вождь кивнул на фотографии. Есть мнение, что этих людей необходимо наградить и продвинуть по службе. Как ты считаешь, Лаврентий?

– По линии моего наркомата докладывают, что план был инициативой снизу. С предложением провести ночной рейд и нанести удар по немецкой переправе выступил командир отдельной разведроты трехсотой дивизии капитан Щеглов.

– Откуда он получил информацию о том, что немцы собираются перебрасывать на плацдарм танки? Мы здесь, в ставке, этого не знали, а капитан Щеглов в трехсотой дивизии, оказывается, был в курсе.

– Он не знал, но подозрения были, причем обоснованные, раз ему удалось убедить сначала свое начальство, а потом и руководство тридцать восьмой армии. В предыдущем рейде на немецкий плацдарм группа Щеглова захватила языка, а один из его людей, младший лейтенант Нагулин, наблюдал многочисленные признаки подготовки к переправе тяжелой техники на восточный берег. Пленный эти выводы частично подтвердил. Для доклада в штаб фронта данных было все же недостаточно, и группу снова отправили в тыл врага, чтобы добыть более точные сведения и при необходимости корректировать огонь тяжелых гаубиц артполка подполковника Цайтиуни.

– И они обнаружили мост с танками… – задумчиво продолжил за Берию Сталин, – Про подполковника Цайтиуни я понял, а кто непосредственно на месте корректировал огонь нашей артиллерии? Капитан Щеглов?

– Нет, товарищ Сталин. Корректировщиком выступал младший лейтенант Нагулин. Его роль в этой операции до сих пор остается не до конца ясной. По некоторым данным план рейда и удара по немецкому мосту изначально предложил именно он, и он же выполнил наиболее сложную часть работы. Непосредственный участник событий подполковник Цайтиуни тоже отмечает особый вклад Нагулина в успех операции.

– Что значит «по некоторым данным», Лаврентий? У младшего лейтенанта Нагулина есть непосредственный начальник – капитан Щеглов. Что сказано в его отчете об операции?

– Такого отчета нет, товарищ Сталин. Разведчики с задания не вернулись, и их дальнейшая судьба неизвестна, но поставленную задачу, как мы можем видеть, они выполнили.

– Жаль, – верховный главнокомандующий сделал несколько неторопливых шагов по кабинету, – держите меня в курсе, товарищ Берия, если о капитане Щеглове и младшем лейтенанте Нагулине появятся новые сведения.

* * *

До острова, где меня ждали разведчики, я добрался, когда уже совсем рассвело. Все мы здорово вымотались за эту ночь. Щеглов и Никифоров спали, а Игнатов охранял их сон и приглядывал за пленным немцем, тоже дремавшим, привалившись к тонкому стволу дерева. Неплохие у человека нервы, нам ведь он теперь не нужен, и оставлять его в живых, вроде как, незачем, если не считать моего обещания, конечно.

– Как командир? – негромко поинтересовался я у Игнатова.

– Уснул недавно. Пришел в себя минут через двадцать после твоего ухода. Говорит, голова сильно болит и мутит, но утверждает, что отлежится и идти сможет. Ему действительно восстановиться надо, а днем нам все равно отсюда никуда не дернуться.

– Это точно, – согласился я с мнением старшего сержанта, – но с наступлением темноты надо будет немедленно уходить. Вряд ли немцы смогут выделить достаточно сил, чтобы прочесать весь этот речной архипелаг, да и заслон на реке вечно стоять не может. Как стемнеет, уйдем вплавь вниз по течению, как изначально и планировали, только на сутки позже.

– Немцы выставили заслон? – уточнил Игнатов, – Я слышал стрельбу и взрывы. Это ты гансов так возбудил?

– Не без этого, – усмехнулся я в ответ, – Если честно, еле ушел. Чуть не накрыли меня минометами. Лодка взорвалась и сгорела. Надеюсь, немцы решат, что и мы с ней вместе сгинули.

Игнатов кивнул и задумчиво посмотрел вдаль. Ему явно что-то не давало покоя, но старший сержант то ли не решался об этом говорить, то ли просто не знал, с чего начать.

– Игорь, ты поспи, я подежурю, – предложил я Игнатову.

– Слушай, Петр, откуда у тебя только силы берутся? Ты же вместе с нами всю ночь пахал, причем за двоих, а то и за троих, и сейчас не меньше двух километров проплыл, пока на остров возвращался.

– Таежная закалка, – попытался я использовать привычную отмазку, но Игнатов лишь отрицательно покачал головой в ответ.

– Кто ты такой, младший лейтенант? – негромко спросил Игорь.

– Бывший житель Тувинской Народной Республики, таежный отшельник, старообрядец, а теперь еще и младший лейтенант РККА, – я постарался улыбнуться как можно беззаботнее.

– Ты все шутишь, – не принял мой легкомысленный тон Игнатов, – Знаешь, мы все тебе уже не раз жизнями обязаны, и далеко не только мы… Я все думал, говорить тебе или нет, а потом решил сказать. Не убьешь же ты меня за это, а и убьешь, так я тебе и так жизнь задолжал.

– У вас что рассудок помутился на почве переутомления, старший сержант! – в моем голосе лязгнул металл, хоть я и старался говорить тихо.

– Ничуть. Хотя повод для этого был знатный. Ты, младший лейтенант, когда поплыл командира с Никифоровым из реки вылавливать, приказал мне рацию свернуть. Мы ее потом в реке утопили, но я-то тогда не знал, что так будет, и решил еще разок все проверить перед укладкой в ящик. И знаешь, что я обнаружил? С приемом оказалось все нормально, а вот с передачей… Там есть усилитель. Инструктор нам рассказывал, что в этой рации он смонтирован в виде отдельного устройства. Так вот, блок этот оказался абсолютно нерабочим. Мало того, что у него повело корпус и внутри все залило водой, так еще и в паре мест отвалились плохо припаянные контакты. Снаружи все это было не особо заметно, но я полез разбираться и, честно говоря, сам себе сначала не поверил. Совершенно очевидно, что повреждения эти возникли задолго до того, как мы высадились на остров. А ты потом на моих глазах по этой наполовину мертвой рации передавал данные для стрельбы людям подполковника Цайтиуни… Метко стрелять, быстро бегать и плавать, с невозможной точностью метать ножи – все это еще как-то можно объяснить, особенно если сам хочешь поверить этим объяснениям, но корректировать огонь гаубиц с помощью неисправной рации… Я, признаться, поначалу думал, что ты шпион. Не немецкий, а какой-то другой страны. Английский, к примеру, или даже из САСШ засланный. Но никакой шпион на такой фокус не способен, и теперь я даже не знаю, что и думать.

Игнатов молча смотрел на меня. Он не пытался ничего предпринять, а просто спокойно ждал моей реакции на свои слова.

Глава 9

– Здесь все меня в чем-то подозревают, – чуть помолчав, ответил я Игнатову, – и, поводов для этого, несомненно, хватает. Я действительно многое умею такого, что недоступно большинству обычных людей, и на это есть свои причины, вот только чтобы понять их нужно взглянуть на мир несколько иначе, чем все тут привыкли.

– А ты попробуй, младший лейтенант, объясни. Время у нас есть.

В очередной раз врать товарищу мне очень не хотелось, но и сказать старшему сержанту все, как есть, я тоже был не готов. Конечно, оставался еще вариант сослаться на секретность информации, но вряд ли это могло убедить Игнатова – он слишком хорошо меня знал и видел, что я совершенно не стремлюсь к контактам с НКВД и прочими любителями секретности.

Оставалось идти по скользкой дорожке полуправды, четвертьправды, недоправды и совсем неправды, прибегать к которой в последнее время мне приходилось все чаще, и в данном случае я не мог придумать ничего лучше, чем разбавить большую ложь жалкими каплями правдивой информации. Только очень я сомневался, что в этом насквозь материалистическом обществе придуманная мной история кого-то в чем-то убедит. Вот у немцев, с их тягой к мистике, такое могло прокатить, хоть и со скрипом, но здесь…

– Мои умения и навыки напрямую связаны с местом, где я родился и с условиями, в которых прошли мое детство и юность.

Игнатов попытался было что-то сказать, но я его остановил:

– Я сейчас не о тайге, вернее, не только о ней. Скажи, старший сержант, ты в Бога веришь?

– Непростой вопрос, – задумался Игнатов. – Я крещеный, родители об этом позаботились, но ты ведь знаешь, как в СССР относятся ко всему, что связано с религией, поэтому воспитание у меня соответствующее – полная моральная устойчивость к «опиуму для народа». В церковь никогда не ходил, а молитвы вспоминаю только под артогнем и при налетах немецких пикировщиков. А это имеет значение?

– Имеет. Я ведь вырос в семье старообрядцев, если ты не забыл. Немаленькая была семья, и люди в ней попадались разные, особенно из тех, кто в тайге дольше нашего прожил. Не буду углубляться в детали – они не важны. Скажу лишь, что моя прабабка, причем даже не родная, а, кажется, двоюродная, как-то гостила у нас, когда я был еще совсем мелким пацаненком. Она почему-то сразу в меня вцепилась и долго со мной о чем-то беседовала. Мне было скучно, но уйти или как-то прекратить этот разговор я даже не пытался – просто в голову такое не приходило. Отвечал на все вопросы, а потом даже не смог вспомнить, о чем был разговор. После этого случая бабка Марья стала часто появляться у нас. Родители слушались ее беспрекословно, сразу освобождая меня от всех дел по хозяйству и отдавая ей для ее странных занятий. Длилось это несколько лет. Я долго не мог понять, чего она от меня хочет, а потом стал замечать, что вижу мир несколько иначе, чем прежде, и эти изменения начали нарастать с пугающей быстротой. Бабка Марья умерла, когда мне было шесть, но запущенный ей процесс продолжался и после ее смерти. Отец учил меня охоте, выживанию в тайге, математике, географии, основам механики и физики. Моя бабка, немка Имма Клее, обучала своему родному языку, и все поражались моим успехам… А потом внезапно пришла болезнь. Отец говорил, что ее принес вышедший из тайги незнакомец, но я этого не помню. Я вообще ничего не помню об этом периоде. Отец рассказывал, что заболели все, причем мне почти месяц было так плохо, что я даже никого не узнавал. Когда я снова смог нормально воспринимать окружающее, кроме отца в живых уже никого не осталось. Очень скоро я обратил внимание, что мои способности после болезни усилились. Я пытался развивать их сам, и неожиданно это стало приносить результаты. Итог этого развития ты видел своими глазами.

– А рация? – в глазах Игнатова читалось недоверие. – Даже если допустить, что эта твоя родственница была… с особыми способностями, которые по наследству передались и тебе, не могла же она тебя научить без рации вести радиопередачу на два десятка километров!

– Не уверен, что она и слово-то такое знала – «рация», – улыбнулся я, глядя на воду реки, – И я тоже не могу заменить собой радиостанцию. Тут другое. Это одна из моих способностей, проявляющихся очень редко и только в стрессовых ситуациях. Если какой-то сложный прибор или устройство работает плохо или неправильно, а от этого зависит моя жизнь или что-то очень для меня важное, я могу его заставить делать то, для чего он предназначен. Не спрашивай, как у меня это получается – я и сам не знаю. Этот процесс мной сознательно не контролируется. Не знал я и о поврежденном усилителе. Мне просто было очень нужно, чтобы рация нормально передавала мои сообщения, и я верил в то, что так и будет.

– Никогда ни о чем подобном не слышал, – покачал головой Игнатов, – и если бы своими глазами не видел те отвалившиеся провода, даже слушать бы такую ахинею не стал. А раньше это как-то проявлялось?

– Достоверно я знаю только один случай. Зимой, на охоте, на нас с отцом вышел медведь, поднятый кем-то из уютной и теплой берлоги. Он был зол и очень голоден, а мы, на его взгляд, отлично подходили на роль обеда. Тогда мне удалось заставить выстрелить отцовское ружье, давшее перед этим три осечки. Патрон, к слову, был последним.

– Шаманство какое-то, – усмехнулся Игнатов, – ты, младший лейтенант, никому этот бред больше не рассказывай – тебе все равно не поверят, а вопросов станет в несколько раз больше. Даже я не верю, ты уж извини. Давай считать, что ничего я не видел, и ни про какой неисправный усилитель не знаю. Рацию мы утопили, вот и нечего о ней вспоминать. Я уверен, что ты не враг, потому и решился сказать тебе про обнаруженную неисправность. Мне вполне достаточно того, что все свои умения ты используешь для борьбы с фашистами, а уж откуда у тебя все это, для меня не так и важно. Сочтешь нужным – сам все расскажешь.

Давненько я не чувствовал себя настолько погано. Мне и так-то самого себя слушать было противно, а после слов Игнатова стало совсем плохо.