Тактический уровень

Судя по азартному блеску в глазах Никифорова, ему тоже больше нравилась перспектива вырваться из мышеловки на быстрой лодке, а не плыть много часов по течению, рискуя в любой момент оказаться беспомощным перед вооруженным до зубов противником. Только Игнатов выглядел задумчивым, и отреагировал на мое предложение довольно вяло, но в тот момент я счел это следствием сильной усталости.

– Будет у нас форма, – заверил я командира, – на начальном этапе можно воспользоваться вашим планом, товарищ капитан, только весь путь вплавь нам преодолевать не потребуется – достаточно добраться до довольно крупного острова немного ниже моста. К его берегу наверняка прибило много интересного, включая тела погибших солдат противника и обломки понтонов.

Для Щеглова мои слова выглядели предположением, но я-то точно знал, что все необходимое для реализации моей очередной авантюры на этом острове имеется. Правда, и немцы не обошли его своим вниманием – очень уж удобным выглядел он для размещения корректировщика. Но сейчас, тщательно прочесав остров, солдаты противника погрузились в лодки и отчалили по каким-то своим делам, оставив на всякий случай пару наблюдателей.

– Хорошо, – согласился капитан, – проверим твой остров, все равно он, считай, по пути. Если ничего не найдем – продолжим действовать по изначальному плану. Начали! Игнатов, Никифоров, все лишнее – в воду!

* * *

– Боюсь, Эрих, я не смогу дать тебе больше времени на восстановление, – лицо полковника Рихтенгдена не выражало ничего хорошего, – Я доложил наверх о твоих выводах из наблюдений за действиями русского стрелка. Не могу сказать, что там остались довольны результатом, но на какое-то время грозу от твоей головы удалось отвести.

– Что-то случилось, Генрих? – майор Шлиман внимательно посмотрел на друга детства. Такое выражение всегда возникало на лице Рихтенгдена, когда его, мягко говоря, не радовало то, о чем ему предстояло рассказывать. Кислое было выражение.

– Случилось. И это заставило герра генерала пересмотреть отношение к результатам твоей последней операции. Теперь в руководстве Абвера считают, что в той ситуации ты сделал все, что мог, и даже немного больше. Никто на твоем месте не справился бы лучше – ты ведь уже, практически, держал русского стрелка в руках, и лишь приказ попытаться взять его живым не позволил тебе закрыть этот вопрос раз и навсегда.

– Я рад проявлению завидной ясности мысли в головах наших начальников, – усмехнулся Шлиман, – но, боюсь, Генрих, то, что ты мне сейчас расскажешь, заставит меня думать, что лучше бы все оставалось так, как было.

– Ты как всегда прав, Эрих. Сегодня ночью тяжелая артиллерия русских разнесла в пыль понтонную переправу через Днепр, по которой на плацдарм в районе Кременчуга переправлялись танковые и моторизованные дивизии Эвальда фон Клейста.

– Большие потери?

– Весьма чувствительные даже в масштабах всей танковой группы. Ущерб еще не подсчитан полностью, но уже ясно, что потеряно больше сотни танков, многие десятки артиллерийских орудий, немало другой техники и около тысячи человек личного состава.

– Разве мост, даже очень большой, может вместить столько людей и техники? – удивился Шлиман.

– Сразу после разрушения переправы русские гаубицы перенесли огонь на предмостную территорию, где в полной готовности к маршу сосредоточились колонны наших войск.

– Весьма неприятно, – Шлиман задумался, – но, Генрих, будь так добр, объясни, почему, получив это известие, ты поспешил именно ко мне? Сейчас ведь еще утро, хоть и позднее, и, похоже, я один из первых, кого ты известил о случившемся.

– Два часа назад в кабинете герра генерала я почти слово в слово задавал этот же вопрос, – невесело усмехнулся Рихтенгден.

– Русский стрелок? Но ведь…

– Да, Эрих. Оружие другое, но симптомы все те же – невероятная, просто невозможная, точность стрельбы. Мост это не все. Вчера днем одиночная тяжелая гаубица русских выпустила два снаряда по полевому складу боеприпасов сто двадцать пятой пехотной дивизии. Первый из них лег в сотне метров от цели, причинив лишь небольшие разрушения, зато второй уничтожил склад прямым попаданием. Похоже, это была лишь проба сил. Ночью понтонный мост также был накрыт со второго залпа, а после переноса огня на берег практически все снаряды ложились с минимальными отклонениями.

– Корректировщик?

– Несомненно. Но я говорил со специалистами, и все они в один голос твердят, что такого быть не может. При стрельбе тяжелыми снарядами на максимальную дальность большое рассеяние неизбежно. Невозможно учесть все факторы – ветер на всей траектории полета снаряда, износ стволов, заводские дефекты при изготовлении боеприпасов, отклонения в массе и качестве пороховых зарядов… Все это влияет на точность, и чем выше дальность, тем сильнее ожидаемое отклонение. Никакой корректировщик, даже очень хороший и опытный, не сможет обеспечить столь убийственную точность при такой дальности.

– Никакой ОБЫЧНЫЙ корректировщик, – негромко произнес Щлиман, – Да, теперь я понимаю…

– Сразу после русского удара командованием первой танковой группы были приняты меры по поиску и захвату русского корректировщика или, что скорее, рейдовой группы, доставившей его на позицию. На момент моего отъезда доклада об успехе этих действий не поступало.

– Если мы имеем дело именно с тем, о ком думаем, то, скорее всего, и не поступит, – кивнул Шлиман. – Не думаю, что люди фон Клейста готовы к тому, с чем им предстоит столкнуться.

– Я тоже так думаю, Эрих, – кивнул полковник, – и герр Генерал смотрит на ситуацию с такой же точки зрения. Собирайтесь, майор. Ваша временная абвергруппа восстановлена, а ваши полномочия расширены, хотя, казалось бы, уже некуда. Русский стрелок больше не нужен нам живым. Уничтожьте его, причем как можно скорее – он обходится Рейху слишком дорого.

– Все настолько плохо, герр оберст? – задал вопрос Шлиман, уже начавший собираться в дорогу.

– Первая танковая группа потеряла почти десять процентов техники, но это не самое страшное. Уничтожен мост, для создания которого мы выжали все соки из саперных частей группы армий Центр, и даже залезли в карман их южных соседей. Теперь придется переправляться паромами, а это время. Боюсь, русский Юго-Западный фронт сможет избежать окружения, а это значит, что когда мы ударим на Москву, с юга над нашим флангом будут нависать пять советских армий.

– На какие ресурсы я могу рассчитывать?

– Найди его, Эрих. На все время операции ты получишь спецроту связи с радиостанцией большой мощности и всегда сможешь связаться со мной, где бы ты ни находился. Потребуешь поддержку пехоты – будет тебе пехота. Скажешь, что нужны танки – будут танки. Столько, сколько надо. Про люфтваффе я вообще молчу – твои заявки будут иметь высший приоритет. Но нужен результат, майор. Быстрый и однозначный результат!

– Будет результат, герр оберст. Убить врага проще, чем его поймать, да меня и самого первый вариант устраивает куда больше второго. Я готов, Генрих. Мы можем ехать.

* * *

Остров мы покинули минут через десять, по возможности ликвидировав следы своего присутствия. Плот развалили на бревна и столкнули в воду, после чего погрузились в нее и сами.

До места, где раньше находился немецкий мост, мы добрались минут через двадцать. Могли бы и быстрее, но несколько раз приходилось нырять, пропуская, проносившиеся рядом немецкие лодки. Мы старались двигаться быстро, но такой гонки, как на пути сюда, все-таки не устраивали. Разведчики держались неплохо, даже Игнатов, так еще до конца и не восстановивший силы. Ну и конечно нам помогало течение, на чем и был построен изначальный расчет.

Обломки моста, масляные пятна и тела погибших река уже унесла ниже по течению. Задержаться они могли только на северных берегах больших и малых островов, к одному из которых мы и направлялись.

Темень все еще стояла практически непроглядная, но дождь лил уже вполсилы, прозрачно намекая на то, что времени у нас остается все меньше. Нужный остров мы нашли, когда с неба сыпалась лишь мелкая морось. Немцы, оставленные здесь в качестве наблюдателей, чувствовали себя не слишком уверенно, и несли службу без должного рвения, выбрав себе позицию довольно далеко от берега. Думаю, их выбор был инстинктивным. Кому понравится такое соседство, как мертвые тела боевых товарищей, принесенные течением реки? К тому же весь узкий пляж был изрядно залит мазутом и топливом из рухнувших в воду автомашин, танков и другой техники.

Работа нам предстояла крайне неприятная, но на войне вообще трудно остаться чистеньким, и смерь всегда ходит где-то рядом. Снимать мокрую форму с мертвых врагов и потом в нее облачаться было противно, но разведчики действовали быстро и без ненужных эмоций. Возможно, подобный опыт у них уже имелся, а вот меня эта процедура равнодушным не оставила, хоть виду я и не подал. Так или иначе, с этой частью плана мы справились, для большей достоверности вымазав лица мазутом.

Нам удалось найти и оттолкнуть от берега довольно крупный обломок деревянного понтона, и, осторожно обогнув остров, мы начали неспешный сплав вниз по течению.

Нужный момент представился примерно через полчаса. Очередная штурмовая лодка приблизилась к нам на расстояние, достаточное, чтобы немцы могли расслышать мой крик сквозь рев мотора и увидеть в луче мощного фонаря обломок понтона, вцепившись в который мы держались на воде.

– Мы здесь! Помогите! – кричал я по-немецки, – у нас раненые!

Лодка резко изменила курс и сбросила скорость. Видимо, мы были далеко не первыми, кого в эту ночь выловил из Днепра экипаж «штурмбота». Во всяком случае, действовали немцы привычно и слаженно. Тем не менее, до последнего момента солдаты не расслаблялись, и пулеметчик, расположившийся в носу лодки, держал нас под прицелом.

Лишь увидев нашу форму и испачканные лица, немцы немного снизили градус напряжения.

– Назовитесь! – потребовал невысокий фельдфебель, управлявший лодкой.

– Ефрейтор Нойманн, саперный батальон шестнадцатой танковой дивизии, – быстро ответил я. Со мной рядовые Шварц, Циммерман и Браун. Все трое ранены – сильные ушибы и переломы. Ударная волна от взрыва русского снаряда приложила их о понтон и сбросила в воду. Мне повезло больше – я упал с моста раньше, после первой серии взрывов.

– Кто ваш командир?

– Майор Крюгер, – к этому вопросу я подготовился заранее.

– Фельдфебель обернулся к одному из рядовых, и тот кивнул, подтверждая мои слова. Возможно, у него были знакомые в этом батальоне, и он знал, кто там командует.

Все время, пока шел этот экспресс-допрос, немцы держались метрах в двадцати от нас, переведя мотор на холостые обороты. Фельдфебель колебался. Что-то вызывало у него беспокойство, но, с другой стороны, мой хороший немецкий, наша форма, легко узнаваемый обломок понтона и правильные ответы на вопросы говорили в нашу пользу.

Мотор застучал чуть сильнее, и лодка двинулась к нам. Пулеметчик и двое солдат больше не смотрели на нас, как на потенциальных врагов, и их оружие было направлено куда-то в сторону, но лицо командира «штурмбота» все еще сохраняло напряжение.

Наконец, немец понял, что не давало ему покоя. Мотор вновь заработал на холостых, а фельдфебель потянулся к своему автомату.

– Русские уничтожили мост почти час назад! Вас должно было снести гораздо ниже по течению. Рядовые! – немец обратился к моим товарищам, явно желая услышать их ответы на немецком, – назовите себя и фамилии ротных командиров.

Я не стал поверять качество знания разведчиками языка противника. Возможно, капитан Щеглов и понял вопрос, но ответить без акцента он бы точно не смог, ну а на сержантов в этом деле вообще никакой надежды не было.

Пулеметчик и рядовые не сразу оценили изменение обстановки, а лодка, тем временем, приблизилась к нам почти вплотную. Сообрази фельдфебель чуть раньше, и нам было бы гораздо сложнее. Командир «шутрмбота» попытался в последний момент отвернуть в сторону, но сделал только хуже, развернувшись к нам бортом.

Вместо ответа в немцев полетели ножи. Цели мы распределили сразу, как только увидели лодку, так что теперь каждый знал, какого врага ему следует уничтожить. Фельдфебель выпустил рукоять управления мотором и, не издав ни звука, сполз на дно лодки с ножом в сердце, но на этом наша удача закончилась. Разведчики не имели опыта метания ножей из воды. Конечно, некоторое подспорье в этом деле им обеспечивал обломок понтона, на который можно было хоть как-то опереться, но все равно точность их бросков оставляла желать лучшего.

Капитан взял на себя пулеметчика и даже смог поразить цель, но нож попал немцу в плечо, и ефрейтор громко закричал, завалившись назад, и скрывшись от нас на дне лодки. Рядовые среагировать не успели, но Игнатов промахнулся, а Никифоров нанес врагу болезненную рану, порвав ему кожу на щеке, но тоже не смог убить своего противника.

Чего-то подобного я опасался и был готов к тому, что разведчиков придется подстраховывать. Немец, раненый Никифоровым, уже поднимал винтовку, когда мой второй нож пробил ему грудь. Рядовой захрипел, выронил оружие и с плеском упал за борт, однако теперь я не видел еще одного немца, за которого отвечал Игнатов.

Пулеметчик на дне лодки продолжал оглашать окрестности громкими воплями. Над бортом лодки показался ствол MP-40, и ночную тишину прорезала длинная очередь. Похоже, это был тот самый рядовой, быстро исчезнувший из моего поля зрения. Немец нас не видел, и пытался стрелять в то место, где мы находились в момент начала атаки, но попасть он не мог никак – сейчас мы были уже гораздо ближе к лодке. Я схватил автомат за ствол и резко дернул его на себя. Пальцы обожгло болью – ствол раскалился от стрельбы. В тот момент мне было, мягко говоря, не до таких мелочей. Я ухватился за борт и буквально впрыгнул в лодку, стараясь сместиться ближе к корме на случай, если кто-то из противников успеет дотянуться до оружия и попытается в меня выстрелить.

Выстрел действительно прозвучал, но целью, похоже, был не я. «Мой» немец, лишившийся своего автомата, лежал на дне штурмбота с дикими от страха глазами и не пытался оказывать сопротивление. Стрелял пулеметчик. Он больше не кричал. Его правая рука висела плетью, а в левой ефрейтор сжимал пистолет. В кого он стрелял, я не понял, но прямо сейчас противник разворачивал свое оружие в мою сторону, и с этим срочно следовало что-то делать. Руки мои были пусты, а дотянуться до поясных ножен я не успевал. Нас разделяло около двух метров и даже с моей скоростью я вряд ли мог рассчитывать на успех, попытавшись прыгнуть на противника. Выход требовалось найти мгновенно, и я решил повторить прием, невольно примененный при захвате лодки гауптмана в прошлом рейде. Вместо того, чтобы напасть на пулеметчика, я сначала запрыгнул на борт лодки, сильно оттолкнувшись от него обеими ногами. Фокус заключался в том, чтобы сделать это ровно в тот момент, когда палец немца начнет давить на спусковой крючок. «Штурмбот» резко накренился, и немца мотнуло в сторону. Грохнул выстрел, но пуля прошла далеко в стороне от цели, а я уже распластался в прыжке, и второго шанса у пулеметчика не оказалось.

Лодка дернулась еще раз, и когда я отвернулся от мертвого врага, вырвав из его руки пистолет, последний оставшийся в живых немец продолжал лежать на дне лодки, с ужасом глядя на истекающего водой Игнатова, державшего нож у его горла.

– Нагулин, помоги! – Услышал я из воды голос Никифорова, – Командир ранен.

Мы аккуратно втащили капитана в лодку. Щеглов был без сознания, а его лицо обильно заливала кровь, смешанная с водой, стекавшей с мокрых волос.

Сначала мне показалось, что капитан мертв, но, положив руку ему на шею, я не только почувствовал слабую пульсацию, но и получил от вычислителя эксперсс-отчет о состоянии разведчика.

– Жить будет, – успокоил я товарищей, – Сильное сотрясение мозга, но кости черепа, похоже, не проломлены. Хорошая у командира реакция – успел, видимо, голову пригнуть. Пуля по касательной прошла. Его как дубиной ударило.

На лице Никифорова явственно проступило облегчение.

– Лодкой управлять умеешь? – повернулся я к немцу.

– Яволь, – дрожащим голосом ответил рядовой и часто-часто закивал головой, – прошу, не убивайте меня, я сделаю все, что скажете. Я могу быть полезным. Я знаю районы поиска других «штурмботов» и могу вывести вас отсюда. Герр офицер, у меня дети, семья в Вене. Я австриец, это не мой война…

– Заводи мотор! – прервал я пленного, – Если все сделаешь, как надо, будет тебе твоя Вена, после нашей победы.

Глава 8

К стрельбе посреди реки немцы на обоих берегах Днепра отнеслись крайне болезненно. В наши планы устраивать такие шумовые эффекты совершенно не входило, но что получилось, то получилось, и теперь приходилось действовать в новых обстоятельствах.

Мотор взревел на полных оборотах, и «штурмбот» довольно бодро начал набирать скорость. Прожектор в процессе захвата лодки бесследно сгинул за бортом, но в сложившейся ситуации это, пожалуй, было даже к лучшему. Немец, правда, ощутимо нервничал, ведя лодку на полном ходу и ничего толком не видя впереди. Убедившись, что в управлении нашим трофеем нет ничего особо сложного, я сам сел к мотору и приказал Игнатову связать пленного и присматривать за ним.

Пока немцы не разобрались, что произошло, мы стремились успеть проскочить как можно дальше вниз по течению. К сожалению, соображали враги довольно быстро, и нам наперерез вышли сразу две штурмовые лодки. Противник нас пока не видел, но примерно представлял, где мы находимся. Кто и в кого стрелял, немцы не знали и вести огонь наугад не решались, но расстояние между нами и «штурмботами» быстро сокращалось, и если мы хотели двигаться дальше, нам нужно было от них избавиться.

– Младший сержант, смени меня! Правь прямо и никуда не дергайся.

Никифоров занял место у мотора, а я перебрался на нос лодки, где Игнатов уже готовил к бою пулемет.

Я открыл огонь, когда до вражеских лодок оставалось метров двести. Моей первой целью стал мотор ближайшего к нам противника. Если бы лодка шла на нас в лоб, приподнятый нос скрывал бы от меня рулевого, но немцы стремились пересечь наш курс, и уязвимый бензиновый двигатель находился на линии огня.

Темноту прорезала яркая вспышка. «Штурмбот» резко потерял скорость, осел на нос, и его горящим костром понесло вниз по течению. Уцелевшие члены экипажа немедленно попрыгали в воду, чтобы сбить с себя пламя.

Одним противником стало меньше, зато теперь мы полностью себя раскрыли. С носа второй лодки ударил пулемет, и несколько пуль просвистели в опасной близости от нас.

Я перенес огонь на новую цель. Стрелять по ней было менее удобно – рулевой успел развернуть нос лодки на нас, и мотора я теперь не видел. Тем не менее, борта «штурмбота» не могли служить надежной защитой от пуль, и пулемет противника умолк после первой же моей очереди. Перед немцами встал неприятный выбор. Продолжать атаку, лишившись своего главного оружия, было глупо, но при попытке сменить курс они рисковали повторить судьбу первой лодки, подставив под мой огонь мотор.

Наверное, командир «штурмбота» все же решил, что точное попадание в двигатель его товарища было случайностью, и заложил резкий вираж, стремясь уйти со встречного курса. Еще один бензиновый костер вспыхнул посреди реки, но я бы не сказал, что наше положение при этом сильно улучшилось.

Видимо, уничтожение моста и расстрел штурмовых лодок очень сильно обидели гордых арийцев, и с берегов по нам открыло огонь все стреляющее железо, имевшееся у них в наличии. Темнота помогала нам недолго. Очень быстро она перестала быть плотной – осветительные ракеты и мины густо испятнали небо, и по нам начали бить прицельно.

Мы старались держаться ближе к середине Днепра. От каждого из берегов в разные моменты нас отделяло от пятисот до семисот метров – далековато для стрелкового оружия, но все равно не сахар, особенно если его применять массированно, что немцы и делали. Однако винтовочным и пулеметным огнем противник не ограничивался. Столбы воды от разрывов мин и снарядов вставали в неприятной близости от нас. Я отобрал у Никифорова рукоять управления мотором и бросал трофейный «штурмбот» в виражи, стараясь сбить немцам прицел.

Пока нас спасала скорость и все-таки не слишком хорошая видимость. Еще нам на руку играло то, что немцы на берегах не успевали толком пристреляться – мы слишком быстро проскакивали мимо.

Игнатов попытался было отвечать огнем из пулемета, но я приказал ему прекратить огонь. Давать немцам дополнительную подсветку цели вспышками выстрелов не стоило, да и патроны нам могли еще пригодиться.

Иногда нам удавалось прикрываться от берегов островами, но это давало лишь короткие передышки. В двух километрах впереди Днепр немного сужался, и островов на этом участке не было. Именно здесь немцы готовились нас остановить. Связь у противника работала неплохо, даже несмотря на то, что сразу после удара по мосту я с помощью спутников заглушил весь радиоэфир в районе Кременчугского плацдарма. Однако проводная связь у немцев тоже имелась, причем, похоже, ее сеть была весьма разветвленной.

Впереди нас с нетерпением ждали два десятка лодок, выстроившихся в линию поперек реки, а на оба берега немцы выкатили на прямую наводку скорострельные зенитные пушки FlaK 38, способные с семисот метров сделать из нашего «штурмбота» решето. Вот теперь мы действительно приплыли. На прорыв не было ни малейшего шанса – я просто не успею вывести из строя все опасные цели до того момента, как они откроют по нам убийственный огонь.

Перед сужением Днепр разливался почти на два километра в ширину, и десятки мелких и средних островов разбивали течение реки на множество проток разной ширины. Берега скрылись из виду, и это давало нам шанс.

– Впереди засада, – прокричал я Игнатову и Никифорову, – нам не пройти. Будем уходить на острова.

Не дожидаясь реакции товарищей на мои слова, я резко изменил курс и ввел «штурмбот» в узкую протоку. Лодка ткнулась в берег, но мотор я оставил работать на холостых оборотах.

– Быстро высаживайтесь! Я постараюсь отвлечь немцев и вернусь к вам вплавь.

– Товарищ младший лейтенант… – начал Игнатов.

– Выполнять! Нет времени на обсуждение приказов.

Никифоров уже подхватил пулемет и пихнул пленного немца, недвусмысленно указывая ему на берег. Игнатов секунду колебался, но потом тоже присоединился к разгрузке лодки. Все еще не пришедшего в сознание Щеглова аккуратно вынесли из «штурмбота» и уложили под защитой кустарника на немецкую плащ-палатку.

Я быстро проверил трофейный автомат, и приказал Никифорову оттолкнуть «штурмбот» от берега. Мотор вновь зарычал, и лодка бодро двинулась по протоке. Вокруг все еще было темно, но до рассвета оставалось уже совсем немного времени, а мне еще нужно было успеть разыграть перед немцами задуманный спектакль и потом как-то уйти самому.

Пустая лодка резво разгонялась по течению, выдавая почти тридцать пять километров в час. К засаде я вышел минут через пять. Немцы старались ничем себя не выдавать, и «люстр» в небе на наблюдалось. Стояла удивительная тишина, грубо разрываемая лишь ревом моего мотора, работавшего на полных оборотах. Противник, естественно, тоже прекрасно его слышал, и когда до линии лодок осталось метров пятьсот, в воздух взвились десятки осветительных ракет, и стало светло почти как днем.

– Русские диверсанты, сдавайтесь! – усиленный громкоговорителем голос разнесся над водой. – Сопротивление бесполезно! Вы под прицелом двадцати пулеметов и четырех скорострельных пушек.

В подтверждение этих слов с обоих берегов ударили зенитки, и росчерки трассирующих пуль скрестились над лодкой. Испытывать терпение противника дальше было неразумно. Я изобразил панику, дернув лодку вправо-влево, а потом заложил резкий разворот. Ручку газа я еще на подходе к засаде закрепил в максимальном положении, а теперь зафиксировал и сам мотор. Трофейный «штурмбот» уходил вверх по течению и через несколько секунд меня должны были начать убивать.

Позаимствованная у одного из убитых немцев граната на длинной ручке лежала рядом со мной в полностью готовом к применению состоянии – защитный колпачок отвинчен, шнур с фарфоровым кольцом на конце извлечен. Я дернул за шнур и услышал, как, воспламенившись, зашипел замедлитель. Бросив гранату к канистре с бензином, я подхватил автомат и перевалился через борт, одновременно выпуская из MP-40 длинную очередь. С берега уже били зенитки, и я даже успел услышать удары двадцатимиллиметровых снарядов, прошивавших борта лодки.

Я нырнул и проплыл под водой несколько метров, когда в унесшемся вперед «штурмботе» рванула граната. Меня слегка оглушило – взрыв произошел не в воде, но по ушам все равно дало изрядно. Я не удержался и использовал «взгляд сверху». В сочетании с канистрой бензина граната произвела весьма выразительный эффект. Лодка пылала, одновременно заваливаясь на корму и погружаясь в воду.

Теперь мне следовало немедленно покинуть опасный район – в том, что немцы не удовлетворятся картиной взорванного «штурмбота» и будут искать выживших, я ни секунды не сомневался.

Воздуха отчаянно не хватало, но я продолжал плыть под водой. Немцы выбрали отличное место для засады – ни одного островка, под прикрытием которого можно было бы незаметно вынырнуть и перевести дыхание. Пару раз совсем недалеко от меня проходили немецкие лодки, но рассмотреть что-либо под слоем темной воды солдатам противника не удавалось. На последних остатках воздуха в легких я доплыл до крупного деревянного обломка, бывшего когда-то частью настила понтонного моста с уцелевшим элементом ограждения в виде толстого бруса. Буквально минуту назад немцы тщательно осмотрели его и, не найдя ничего для себя интересного, отправились дальше, так что теперь у меня появилась возможность немного отдышаться, не опасаясь привлечь ненужное внимание.

Неожиданно поведение противника резко изменилось. Все «штурмботы», как по команде, рванули к берегу, освобождая середину реки. Видимо, на поиски выживших им было отведено определенное время, и теперь немцы собирались привести в исполнение следующую часть своего плана, которая, если я все правильно понял, должна была мне сильно не понравиться.

Я вновь нырнул и изо всех сил поплыл к восточному берегу, который был ближе и где я видел еще несколько крупных фрагментов разрушенной переправы, дрейфующих вниз по течению.

Я едва успел. Минометы открыли огонь с обоих берегов Днепра, и река на большой площади вздыбилась фонтанами выброшенной взрывами воды. Я в этот момент прятался за каким-то бревном, утыканным гвоздями и растопыренными во все стороны расщепленными досками. Находиться при таком обстреле под водой, мягко говоря, не рекомендовалось. Противник очень ответственно подошел к делу, и мне крупно повезло, что я оказался вне зоны обработки реки минометным огнем. На мое счастье немцы в своих расчетах не учитывали ту скорость, с которой я мог перемещаться под водой, иначе они не пожалели бы мин и расширили участок, по которому отработали минометчики.