Сломанные вещи

Значит, Миа не пришлось возвращаться в Объединенную школу Твин-Лейкс. Как и Оуэну. Ей не пришлось сидеть в тех же классах, в которых мы сидели вместе с Саммер, или есть в одиночку за тем же столом в кафетерии, за которым мы обедали. В том, что на меня смотрели как на предполагаемую убийцу, был только один плюс – никто мне не мешал. Но это, разумеется, означало также, что у меня вообще не было друзей. Интересно, что сказала бы Миа, если бы узнала, что я даже точно не знаю, в каком сейчас классе учусь.

– А у тебя какая отмазка? – спрашиваю я, поворачиваясь к Эбби.

Она достает из сумочки пакетик жевательных конфеток «Твиззлерс».

– Я слишком знаменита, – буднично говорит она и разрывает пакетик зубами. – Все эти Бьютиконы и ВидКоны, а также прочие фестивали и недели моды здорово мешают регулярным школьным занятиям. А сверх того меня постоянно отвлекают на фотосессии.

Я изумленно уставляюсь на нее.

– Я думала, модели должны быть худыми или очень стройными.

– О нет. У нас бывают самые разные фигуры, разные размеры одежды и цвета кожи. – Она вскидывает брови. Ее волосы выкрашены в полоски платинового, золотистого и фиолетового цвета, но брови остались темно-русыми, идеальной формы, точно два небольших полумесяца. – Думаю, так же, как и у убийц.

Я напрягаюсь.

– Я не убийца.

– Ну ладно, согласна. Как скажешь, – И Эбби пожимает плечами.

Я смотрю на Миа, надеясь, что она мне поможет, но она стоит на четвереньках, ища что-то нервно под кроватью.

К счастью, как раз в этот момент Миа находит то, что искала, и вылезает на свет божий, держа в руках толстый пыльный фотоальбом. Я узнаю его сразу. Это ее Дневник Заучки. Миа собирала все свои написанные на «отлично» контрольные, все хвалебные отчеты об успеваемости, все удавшиеся работы по искусству и все эссе, получившие оценку А+ еще с того времени, когда ходила в детский сад. Все это оказывалось в ее Дневнике Заучки.

То есть так было раньше. Судя по покрывающему обложку альбома толстому слою пыли, она бросила вести летопись своих достижений. Почему-то мне от этого становится грустно.

– Уверяю вас, ответ в самой книге, – говорит Миа. – В книге и в том, что мы написали потом, в «Возвращении в Лавлорн».

– Так значит, вы написали сиквел? – Эбби явно впечатлена. Интересно, насколько хорошо ей известно содержание книги самой Джорджии Уэллс. Как это ни странно, я снова ощущаю укол зависти – Миа стольким делится с Эбби. У Миа есть кто-то, с кем можно делиться всем.

– Это фанфик. В основном его писала Саммер, – говорит Миа и тут же поправляется: – Вернее, так думали мы. Но теперь я думаю, что ей кто-то помогал.

– Точно. Тот же самый человек, который оклеил сарай обоями. Тот, который хотел превратить Лавлорн в реальность. – Эбби хмурится, дергая себя за челку, прямую, густую, как у какой-нибудь девицы из пятидесятых годов. – Фантом.

– Фантом… – повторяет Миа, кусая по своему обыкновению нижнюю губу. Она поворачивается ко мне. – Знаешь, в этом что-то есть. Надо об этом подумать. Саммер была одержима Фантомом. Именно поэтому и хотела написать сиквел. Чтобы рассказать историю Фантома.

– И чтобы исправить концовку первоначальной книги, – добавляю я.

– И чтобы исправить концовку первоначальной книги, – соглашается Миа.

– Но почему? – спрашивает Эбби. – Что не так с этой концовкой?

– А то, что она не закончена, – поясняю я. – Книга обрывается на середине предложения. Дичь какая-то. Впечатление такое, будто Уэллс писала, писала, и вдруг кто-то пришел и отрубил ей голову.

Миа бросает на меня взгляд, как бы говоря глазами: давай оставим эту тему.

– Я хочу сказать, что Саммер боялась Фантома. Поэтому и хотела принести ему жертву. Дать ему нечто такое, что его ублажит, – поясняет она, поворачиваясь к Эбби. – Какой-то дар. Саммер считала, что это заставит Фантома держаться подальше.

Когда Миа смотрит на меня, внезапно всплывает воспоминание о том дне – о том, как мы взобрались по холму на длинное поле, как увидели Саммер, которая стояла, одетая в платье, едва доходившее ей до колен, и прижимала к груди то, что нам показалось какой-то тряпкой.

– Если в реальной жизни кто-то вызывал у нее страх и она не знала, как еще это выразить… – говорит Эбби и замолкает.

Я пытаюсь понять, что это может значить. И мой мозг раз за разом отчаянно отбивается от единственного очевидного вывода. Возможно, мне так хорошо удается отрицать очевидное, потому что я столько времени провела среди наркоманов. Первый этап – это признать, что у тебя есть проблема.

– Ты полагаешь, что убийца помогал ей писать продолжение «Пути в Лавлорн», – наконец выдавливаю из себя я, и это утверждение, а не вопрос. – И думаешь, что они оставили… зацепки.

– Это возможно, – говорит Эбби, большим пальцем подталкивая вверх очки на переносице. – Писатели неосознанно вписывают в свои произведения себя самих. Придуманные ими ландшафты – это часто трансформация мест, которые они хорошо знают. Точно так же, представляя себе инопланетян, мы невольно рисуем их в своем воображении похожими на людей. Психологи называют это «переносом».

– Спасибо тебе, Википедия.

– Это не просто возможно, а вероятно, – подытоживает Миа. – Подумайте сами. Работая над фанфиком, мы все время черпали вдохновение в образах реальных людей. Ведь именно так мы придумали Великана-людоеда. Ты хотела вписать в повествование мистера Дадли после того, как он застукал тебя за подсказкой.

– Я не подсказывала, – возмущаюсь я. – Я говорила Кайлу Хеннингу, чтобы он перестал нарочно дышать мне в шею.

– Как скажешь. – Миа закатывает глаза. – Кто-то оклеил сарай обоями. Кто-то сделал из него клуб. А потом кто-то уничтожил все это за одну ночь. Мы это не придумали. Это реальность. – Она сцепляет руки на коленях, и тут я понимаю, что ей необходимо, чтобы это было правдой. Ей нужно не только доказать, что она невиновна, но и узнать, кто виновен, и доказать его вину.

Возможно, это нужно и мне. Чтобы оставить прошлое позади и пойти дальше. Чтобы стать свободной.

Вот что еще говорится на одной из табличек в реабилитационном центре «Перекресток»: «Иди сам, или тебя потащат насильно».

– Ладно, согласна, – говорю я, и Миа шумно выдыхает, точно долго задерживала дыхание. – Согласна, – повторяю я. – Но даже если в тексте фанфика и впрямь содержатся зацепки, то какая нам от этого может быть польза? Ты же слышала, что сказал мистер Болл. Он выбросил в мусор все, что принадлежало Саммер, после того как полицейские забрали необходимые улики. Ничего не осталось.

Миа качает головой. Ее глаза загораются. На секунду мне кажется, что сейчас она улыбнется.

– Вовсе нет, – говорит она. Она сидит на полу по-турецки, кладет тяжелый альбом себе на колени и начинает листать его. – Саммер не давала нам держать при себе «Возвращение в Лавлорн», – объясняет она Эбби. – Она всегда желала быть единственной. Экземпляр рукописи был только один, это тетрадь со множеством страниц-вкладышей, на некоторых из них текст напечатан, на других написан от руки.

– Ничего себе. – Эбби морщит носик, глядя, как Миа листает покоробившиеся страницы альбома с прикрепленными к ним старыми внеплановыми контрольными, выполненными на «отлично», работами, обклеенными множеством стикеров. – Это так старомодно.

– Первая книга о Лавлорне была написана от руки в начале 1960-х годов, – говорит Миа. – Саммер считала, что писать от руки – это более аутентично. Кроме того, ей приходилось делить компьютер со своей патронатной семьей, а они вечно за ней следили.

– Она считала, что они даже научили кота читать, – добавляю я и тут же жалею о своих словах, потому что Миа вздрагивает.

Она говорит уже более тихо:

– Она хотела, чтобы Лавлорн оставался только нашим достоянием. Она хотела, чтобы он принадлежал нам.

– Во всяком случае, так считали мы, – поправляю ее я. И едва не добавляю: Но Оуэн знал. Миа все ему рассказала. Он знал, что мы любим играть в Лавлорн. Но я не говорю этого вслух. Его имя висит в воздухе между нами, словно неловкость из-за произнесенного кем-то грубого замечания. Мы не забываем о нем никогда, его имя незримо присутствует в нашем сознании, вплетаясь в ту тайну, которой покрыто и само убийство, и все то, чего мы еще не знаем.

Миа отодвигается от меня.

– Как бы то ни было, главное состоит в том, что Саммер все время держала эту тетрадь у себя. Если кто-то из нас двоих что-то сочинял, мы должны были отдавать написанное Саммер, чтобы получить ее одобрение. Если написанный кусок ей нравился, она вкладывала его в тетрадь.

Я сажусь на кровать Миа, не обращая внимания на то, как она хмурится, словно боится, что это придаст неприятный запах покрывалу. Вероятно, так оно и будет. От меня воняет.

– Саммер была одержима этим сиквелом. Она считала, что у нас, возможно, даже получится его опубликовать. Сейчас это кажется глупым. – Бледно-розовое покрывало на кровати Миа простегано нитками, образующими петли и завитки. В некоторых местах прошивка начала рваться, и я дергаю одну из торчащих ниток, жалея о том, что прошлое не похоже на эту простежку и что нельзя просто потянуть за ниточку, пока стеганый узор не разойдется и ты не сможешь начать все заново.

– Это вовсе не кажется глупым, – говорит Эбби. – Ведь Лавлорн – это все, что у вас имелось.

Она, конечно, попала в точку. Лавлорн действительно представлял собой все, что у нас имелось. Миа была самой умной из нас трех, а Саммер – самой красивой. Я же была общительной. Но по сути, все мы были одиночками. Остальные девочки ненавидели Саммер, обзывали шлюхой, писали на шкафчике всякие гадости, крали ее спортивную одежду и бросали в мусор или поливали кетчупом, как будто это менструальная кровь. Миа так боялась разговаривать на людях, что в течение многих лет не произносила ни слова, даже когда ее вызывали отвечать, и за это все время отправляли к директору как нарушительницу дисциплины. Она всю жизнь училась в одной и той же школе, но все равно почти никто в этой школе не знал, кто такая Миа Фергюсон. Единственным человеком, который был с ней добр и который мог заставить ее говорить, местный начинающий психопат, Оуэн Уолдмэн – и так продолжалось, пока не появилась Саммер. Как-то раз Миа сказала мне, что начала заниматься балетом именно потому, что не могла говорить вслух. Танец был для нее единственным способом коммуникации.

А я вечно попадала в неприятности с тех самых пор, как Уилл Хармон обозвал меня нищебродкой из трейлера, хотя мы жили вовсе не в трейлере, а в настоящем доме. Но он знал, что нам не хватает денег, и видел, как моя мать работает ночами на заправочной станции – это было до того, как она нашла работу в администрации больницы, той самой, где моя сестра сейчас проходит обучение в клинической ординатуре.

В начальной школе я дралась почти в каждом классе. Я просто не могла не выплескивать свой гнев, давая волю кулакам. А когда мальчишки стали слишком крупными, чтобы вступать с ними в драки, гнев поселился в моих голосовых связках, поэтому часто бранные слова, слетавшие с моих уст, словно вырывались помимо моей воли, сами собой.

Я ничего не могла с собой поделать. Когда я злюсь, все мое тело словно охватывает огонь. Оно горит, треща и разбрасывая искры. И тогда мне кажется, будто пылает весь мир.

Но, сойдясь на почве игры в Лавлорн, мы отлично подошли друг другу, и каждая из нас получила свою роль. Саммер была принцессой, прекрасной и непонятой. Миа была самой хорошей из нас трех, милой сестрой, голосом разума. А я была их мечом, их рыцарем, гордой защитницей чести.

– В феврале того года, когда погибла Саммер, я взяла у нее несколько страниц. – Миа отводит взгляд, кусая нижнюю губу, словно опасается, что я начну ей выговаривать. – Мы спорили из-за одной сцены…

– Из-за какой сцены? – невольно спрашиваю я.

– Из-за сцены турнира, – отвечает она. – Мы спорили о том, должен ли Грегор победить в своей схватке с великаншей. Саммер считала, что убить великаншу и спасти жизнь Грегора должен Фантом. Но я… ну, пусть это звучит глупо, но я хотела, чтобы Грегор заслужил хоть толику уважения, вы меня понимаете?

Пока она говорит это, я словно проваливаюсь в яму и приземляюсь в седьмом классе, когда мы втроем сидели в этой самой комнате и спорили о том, что Джорджия сделала, а чего не сумела сделать в первоначальной книге, о том, почему она пустила всю книгу псу под хвост, закончив ее именно таким образом или же вовсе не закончив, и о том, как сделать наш сиквел даже лучше, чем оригинал.

– Думаю, я просто разозлилась из-за того, что все всегда решала Саммер. К тому же Грегор – один из самых удачных персонажей, – говорит Миа, поворачиваясь к Эбби, а та ищет поддержки у меня.

– Это верно, – подтверждаю я. – Хотя моим любимцем всегда был Ферт. Это кентавр, – поясняю я, когда Эбби устремляет на меня вопросительный взгляд. – В конце первой книги он ездит по Лавлорну, поднимая всех на борьбу за изгнание Фантома. Он бунтарь.

Впервые за весь этот день Миа улыбается мне. У нее чудесная улыбка, преображающая ее лицо.

– Ферт тоже очень хорош, – соглашается она. – В общем, как я уже говорила, я забрала у нее несколько страниц. Я собиралась внести кое-какую редакторскую правку, чтобы потом вернуть их ей.

– Но ты этого не сделала.

Улыбка на лице Миа гаснет.

– У меня просто не было такой возможности. Два дня спустя Саммер объявила нам, что не хочет больше играть. С тех пор она больше не возвращалась в Лавлорн, во всяком случае, не с нами. До того самого дня…

– А что произошло в тот день? – спрашивает Эбби, снова поправляя на носу очки. – Я хочу сказать, что произошло на самом деле?

– Ой, да брось ты, – бешусь я. – Не говори, будто не посмотрела информацию в Интернете.

– Нет, не посмотрела, – отвечает она таким искренним тоном, что я сразу же начинаю чувствовать себя виноватой. – И вообще я спрашиваю вовсе не о том, что появляется в Сети. Разве вам никто не говорил, что нельзя верить всему, что можно прочитать в Интернете?

– Давай не будем говорить об этом сегодня, Эбби, хорошо? – Миа обнимает руками колени, и вид у нее вдруг делается совсем усталый. – Мы объясним тебе все в какой-нибудь другой день.

Эбби тут же вскидывает обе руки, будто говоря: я всего лишь пытаюсь помочь.

– Ну хорошо, Миа. – Я встаю с кровати и сажусь рядом с ней на пол. – Давай посмотрим, что у тебя есть.

Она показывает три страницы, аккуратно исписанные почерком Саммер. И я сразу же понимаю, что она имела в виду, когда сказала, что Саммер кто-то помогал. На страницах нет ни единой ошибки, ни одного зачеркнутого или хоть сколько-нибудь измененного слова. Впечатление такое, будто Саммер списала этот текст у кого-то еще. Почему я не разглядела этого раньше?

Эбби тоже наклоняется над листками, оказываясь рядом со мной, и меня застает врасплох ее неожиданная близость и исходящий от нее аромат лаванды.

– Хорошо, объясните мне, что это значит, – просит она. – О чем именно я читаю? Что значит весь этот текст про амфитеатр?

– Идея амфитеатра принадлежала Саммер, – поясняю я. – В первоначальной книге ничего не говорится о том, откуда в Лавлорне появился Фантом. Так что здесь о том, откуда он взялся. Вот мы и придумали амфитеатр, где должны происходить кровавые схватки.

– Саммер любила вплетать в повествование реальных людей и реальные места, – добавляет Миа. – Это что-то вроде шуток, понятных только нам. Так что великанша была списана с миссис Марстон, нашей учительницы математики. Мы назвали эту великаншу Марципан и написали, что у нее имелись бородавка на лбу и лохматые рыжие волосы. Такие вот отличительные черты.

– Значит, если впервые Фантом появляется в амфитеатре и именно Фантом предполагаемый убийца Саммер, то это важно. – Эбби продолжает какое-то время молча читать текст, глядя поверх моего плеча. – А что насчет домовиков?

Я невольно улыбаюсь.

– Их тоже придумала Саммер, – говорю я. – Они представляют собой глупый надоедливый народец, произошедший от фей, и голоса у них писклявые и визгливые.

– Когда они сильно возбуждаются, от их голосов может лопаться стекло, – добавляет Миа. – И они своими криками подбадривают участников поединков во время турниров.

Эбби смотрит на Миа, потом на меня и опять переводит взгляд на Миа.

– Кровавые соревнования и группа поддержки, состоящая из бездумных писклявых особ? По-моему, это очень похоже на местный стадион для игры в американский футбол.

Минуту я смотрю на нее, не в силах произнести ни слова.

– Стадион для игры в американский футбол, – медленно говорит Миа и снова расплывается в улыбке. – Ты гений, Эбби.

– Элементарно, Ватсон, – взмахнув рукой, отвечает Эбби.

– Игроком в американский футбол был Джейк Гински. Он аутфилдер.

– Аутфилдер – это из бейсбола, – говорит Миа.

– Как скажешь. Он был третьим крайним от центра в линии нападения.

– Кто такой Джейк Гински? – спрашивает Эбби. Она все еще сидит слишком близко от меня, так близко, что я могу видеть влажный блеск ее губ, и я передвигаюсь назад, прислоняясь спиной к кровати. – Джейк Гински, – говорит Миа. – Он встречался с Саммер несколько месяцев. Вроде бы.

– Не вроде бы, а точно, – выпаливаю я, вспомнив тот раз, когда мы сидели с Саммер в машине и она посмотрела на меня, как будто я была кем-то посторонним.

Миа вздыхает.

– Но в январе они расстались. К тому же копы установили, что у него было алиби. Он в момент убийства тусовался с несколькими другими девятиклассниками, игроками той же команды.

В моей голове звучит тревожный звоночек. Что-то здесь не так.

Эбби встает с пола.

– Ну ладно, – говорит она. – Давайте отправимся туда.

– Куда? – недоуменно моргнув, спрашивает Миа.

– В амфитеатр, – отвечает она, как будто это нечто само собой разумеющееся. – Мы можем потереться в раздевалках и заглянуть под трибуны.

– И что же, по-твоему, мы можем там найти? Следы окровавленных рук? Ведь речь идет о том, что произошло пять лет назад.

– Ну мы же должны с чего-то начать, что, разве нет? – Эбби скрещивает руки на груди. – Ведь это единственные страницы, которые у тебя остались, верно? Если Саммер оставила зацепки относительно того, кто мог ее убить, в «Возвращении в Лавлорн», то логично было бы начать с амфитеатра. Может, вы там что-то заметите. Во всяком случае, так бывает в детективах.

– Это тебе не какой-то там детектив, – говорю я. – Это реальная жизнь.