Сломанные вещи

Но Эбби уже направляется к двери.

– Как скажешь, Нэнси Дрю[10].

Эйва уставилась на него, раскрыв от удивления рот.

– Ты хочешь сказать, что Фантом ворует детей?

– О нет, – ответил Грегор, явно шокированный. – Это вовсе не так. Спасители и Спасительницы идут на это добровольно. Это великая честь. Видишь ли, Фантом оберегает нас. Он делает так, что урожаи всегда обильны, а дожди никогда не бывают ни слишком сильными, ни слишком скудными. Фантом хранит нас от войн и голода. Фантом прогнал Жнецов, так что теперь никому нет нужды стареть. Фантом обладает великим магическим даром.

– Тогда я не понимаю, – пробормотала Эйва, сморщив нос.

Грегор недоуменно моргнул.

– Это обмен, – сказал он, словно говоря о чем-то само собой разумеющемся. – Один ребенок за один урожай.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

МИА

Наши дни

Старшая школа Твин-Лейкс отделена от Объединенной, включающей в себя начальную и промежуточную школы, просторным участком, на котором находятся поля для игры в европейский футбол и лакросс, идущая по кругу красноватая беговая дорожка и стадион для игры в американский футбол, выделяющийся на фоне зеленой травы подобно космическому кораблю пришельцев.

Когда мы заезжаем на парковку, я с удивлением вижу, что она почти полностью забита машинами: ну да, конечно, я совсем позабыла про сегодняшнее шество в честь Дня независимости.

– О боже, – бормочет Бринн. – Все празднуют и веселятся. Только этого нам не хватало.

Каждый год четвертого июля сотни детей и подростков от пяти до восемнадцати лет проходят толпами мимо самодельных разукрашенных платформ на колесах и фигур в маскарадных костюмах, представляющих различные местные фирмы, начиная путь от своей школы и доходя до беседки в парке на углу Еловой и Главной улиц. Меня удивляет то, что в этом году традиционное шествие не отменили – ведь его участникам придется обходить валяющиеся на земле отломанные сучья и шлепать по канавам, полным дождевой воды. Но с другой стороны, разве это не наилучший способ отпраздновать обретение независимости Америкой, этой землей свободных, обителью храбрых.

– Давайте заедем со стороны спортзала, – говорит Эбби. – За тренажерным залом обычно бывают свободные парковочные места.

– Не знаю, – сомневаюсь я. – Возможно, поехать сюда сегодня – это неудачная мысль. Мы могли бы явиться на стадион и завтра.

– Нет, это отличная мысль, – возражает Эбби. – Сегодня нас никто и не заметит. Мы смешаемся с толпой.

Это вряд ли. Бринн и я самые ненавидимые персоны в Твин-Лейкс.

Рядом с кафетерием толпа девочек, не достигших еще тринадцати лет и одетых в одинаковую униформу, вращает жезлы и делает перевороты колесом. Откуда-то издалека слышится разноголосый шум настраиваемых музыкальных инструментов. На поросшем травой участке, который отделяет невзрачный трейлер, посвященный учебному предмету «основы безопасной жизнедеятельности», от офисов администрации, какая-то женщина пытается заставить своего сына облачиться в маскарадный костюм. Я не понимаю, что должен означать этот костюм, но, судя по пришитым к нему многочисленным рукавам, это какой-то жук.

– Стало быть, твоя мать здесь преподает? – Бринн наклоняется, облокотившись на спинку одного из передних сидений. От нее пахнет моим шампунем. Прежде чем мы вышли сегодня из дома, она настояла на том, чтобы принять душ и переодеться, хотя и снова нацепила на себя те же самые потрепанные джинсы в облипку. Но на этот раз она хотя бы надела свежую футболку, черную, с надписью «Годзилла грядет», сделанной серебристыми буквами самого зловещего вида. Бринн, как всегда, имеет непринужденный вид, и не просто непринужденный, а такой, будто сама идея о том, что человеку нужно напрягаться, была придумана для других людей, куда менее крутых, чем она. Для таких людей, как я.

– Ага. Музыка, – говорит Эбби. Она набирает что-то на своем смартфоне, потом отвлекается. – Кстати, с Лилиан Хардинг мне не повезло.

– С кем, с кем? – уточняет Бринн.

– С Лилиан Хардинг. Помните тот мундштук для двойной валторны, который мы нашли в сарае? Я погуглила Лилиан Хардести, которая жила в Твин-Лейкс, Вермонт, и могла быть связана с убийством Саммер. Впрочем, это жалкая попытка, имеющая мало шансов на успех. Давайте остановимся здесь.

На траве перед входом на стадион для игры в американский футбол рядом со скамейками для пикников толпится собирающийся пуститься в путь марширующий оркестр, состоящий из сорока музыкантов в возрасте от восьми до восьмидесяти лет. Все они гудят, дудят, играют в барабаны, причем у каждого из них свой ритм. Когда мы выходим из машины, Бринн затыкает уши.

Мы идем по траве ко входу на стадион, обходя шумную толпу. Я инстинктивно опускаю голову, как всегда делаю на людях, и замечаю, что Бринн натягивает на голову капюшон толстовки. Только Эбби выглядит раскованно и шагает себе, шурша юбкой, напевая под нос, как будто какофония звуков настраиваемых инструментов – это самая обычная музыка. Я же не слышу в ней никакого ритма, и балерины перед моим внутренним взором беспорядочно дергаются и корчатся в судорогах.

Мы проходим на стадион – здесь какофония уже немного приглушена. Трава на поле ярко-зеленая и аккуратно подстрижена. Фиолетово-желтые флаги, на некоторых из них изображена рассерженная оса, эмблема Объединенной школы Твин-Лейкс, либо вяло висят на флагштоках, либо были сброшены сильным ветром в грязь.

– Итак, – Бринн снимает солнечные очки, – напомните мне, что мы здесь ищем?

Я не обращаю на нее внимания.

– Фиолетово-желтый, – говорю я, показывая на флаги. – В книге Грегор выступает на турнире именно под этими цветами – фиолетовым и желтым.

– Значит, Саммер действительно писала об этом стадионе, – подтверждает Бринн. – Но мы это уже знали. Мы вообще писали о многих реальных местах.

Мы проходим мимо пустых трибун. Я пытаюсь представить себе, что увидела здесь Саммер, что могло остаться в ее памяти. Ученики старшей школы в защитной форме, двигающиеся в определенном порядке. Девушки из групп поддержки, выкрикивающие кричалки, топающие в такт, делающие на траве сальто назад. Болельщики, орущие на трибунах. Имеет ли что-либо из этого значение? Связано ли это каким-либо образом с тем, что произошло с Саммер?

Проходит двадцать минут, и терпение Бринн иссякает.

– Все это глупость, – говорит она. – Чем именно мы должны здесь заниматься – общаться с духами девушек из групп поддержки, которые давно умерли?

Даже Эбби вынуждена признать, что Бринн права. Здесь ничего нет, никаких давних голосов, которые могли бы нашептать нам секреты. Только непрерывные писк и гудение духовых инструментов и доносящиеся издалека крики собирающихся вместе участников шествия, всех этих сотен людей, живущих настоящим, наслаждающихся сегодняшним днем под ярким светом солнца.

– Барабаны должны находиться тут. Нет, с другой стороны скамейки для пикников. Дэнни, ты меня слушаешь?

Какая-та женщина пытается построить марширующий оркестр и навести в нем порядок, но это плохо удается. Один из мальчиков помладше бегает вокруг, зажав свою флейту между ноги, и хохочет как безумный.

– Дэнни, перестань!

Когда женщина поворачивается, чтобы наорать на мальчика и убирает с глаз кучерявые светлые волосы, я останавливаюсь. Это наша старая учительница по «основам безопасной жизнедеятельности», и – тут я едва удерживаюсь от смеха – она по-прежнему носит тот же самый ужасный фиолетовый кардиган.

Бринн узнает ее одновременно со мной.

– Вот это да, – удивленно говорит она, – да ведь это мисс Грей.

Каким-то чудом она слышит свое имя, несмотря на шум. А может быть, ее взгляд случайно падает на нас. На долю секунды на лице женщины отражается шок, однако она почти сразу же начинает двигаться в нашу сторону, протягивая к нам обе руки – правда, не дойдя до нас нескольких футов, она останавливается и не делает попытки преодолеть оставшееся расстояние.

– Глазам своим не верю, – произносит она. И, опустив руки, хлопает себя по бедрам. – Неужели это вы? Вы обе.

– Значит, вы нас помните, – говорю я. Это звучит глупо, потому что и без того очевидно, что так оно и есть. По какой-то непонятной причине я чувствую в ее присутствии некую робость. Некую неловкость. Она явно по-настоящему рада видеть и меня, и Бринн.

– Разумеется, я вас помню, – все тем же мягким, нежным голосом отвечает она. Бринн и Саммер всегда давились от смеха, когда она своим напевным голоском произносила такие слова, как «сифилис» или «противозачаточная диафрагма». – Миа и Бринн… – Мисс Грей качает головой. – Что вы здесь делаете?

Я не могу придумать никакой отмазки. К счастью, в разговор вступает Эбби.

– Мы просто пришли посмотреть на начало шествия. Кстати, по-моему, тот мальчик пытается засунуть голову в раструб тромбона.

Мисс Грей сразу же разворачивается на месте.

– Тайлер, пожалуйста, перестань, – рявкает она, потом снова поворачивается к нам лицом. – Город искал волонтеров. Сама не знаю, зачем я согласилась. Наверное, потому что когда-то мне доводилось преподавать музыку. – За толстыми стеклами очков ее глаза кажутся огромными. – Но скажите, как у вас дела? Я много о вас думала. И гадала…

Она замолкает, не закончив предложения.

Я гадала, что с вами сталось.

Я гадала, смогли ли вы выжить. И если да, то как.

– У нас все в порядке. – Для того чтобы научиться лгать, как и для многих других вещей, просто нужна практика. Со временем к этому привыкаешь. – Собственно говоря, – выпаливаю я прежде, чем успеваю подумать и определить, удачная ли это идея, потому что от мысли о Саммер – о прекрасной Саммер, о балерине, застывшей, подняв руки в самом центре сцены к круге света, льющегося от софитов, и самой излучающей свет, мою грудь сжимает боль, – мы сейчас выполняем в школе внеаудиторную исследовательскую работу, и ее тема – Саммер. Саммер Маркс.

Мисс Грей вздрагивает, услышав это имя, как и многие другие жители города. Как будто она услышала ругательство. Но быстро приходит в себя.

– Понятно, – говорит она, поправляя очки. – Это для поминальной церемонии?

– Да, – подхватывает ложь Бринн, когда мой голос вдруг отказывается мне служить. Он все еще иногда проделывает такие вещи – куда-то уходит, скукоживается, сходит на нет. Как будто он живое существо с собственными настроениями, потребностями и желаниями. Я совсем забыла, что вчера Твин-Лейкс планировал провести масштабную церемонию поминовения Саммер по случаю пятой годовщины ее смерти. Должно быть, это мероприятие отложили из-за стихийного бедствия. – Да, это для годовщины. Что-то вроде… книги памяти. Мы беседуем со всеми, кто ее знал. – Я уверена, мисс Грей не может определить, что Бринн лжет, но это могу сделать я. По тому, как сильно она задыхается, словно после быстрого бега.

Мисс Грей улыбается.

– Ну, я совсем не уверена, что смогу рассказать вам больше того, что вы и так знаете, – говорит она. – Вы же помните, я учила Саммер не очень долго. Навыки безопасной жизнедеятельности, – добавляет она, чуть заметно пожав плечами, – это название, весьма неточно передающее смысл преподаваемого предмета. Школа заставляет учеников ходить на мои уроки раз в неделю для того, чтобы удовлетворить требование штата о включении в программу обучения полового просвещения. То, что не относится к этой теме, – это всего-навсего мишура.

Мы с Бринн переглядываемся. В признании, которое после стольких лет делает мисс Грей, есть нечто щекочущее нервы, ведь это именно то, о чем когда-то толковали и мы. «Просто дайте нам несколько презервативов и сорокапятиминутное окно в расписании», – сказала на одном из уроков Саммер, причем сказала так громко, что мисс Грей – я в этом уверена – ее услышала.

И меня вновь пронзает печаль от мысли обо всем, чего Саммер уже никогда не услышит, не увидит и не узнает.

– И все же, – говорит Бринн, – вы можете нам что-то о ней рассказать? Что угодно из того, что вы о ней помните?

– Я помню, что ваша троица всегда держалась вместе. Мне приходилось рассаживать вас в классе, чтобы вы не передавали друг другу записки. – Улыбка на лице мисс Грей гаснет. – Во многих отношениях Саммер была трудной ученицей. Но очень милой, полной жизни, если вы понимаете, о чем я.

Мы понимаем. Еще бы нам не понимать. Саммер была в разы радостнее других учениц.

Я пытаюсь нащупать способ выяснить то, что мне хочется понять, – услышать объяснение всех этих красных пометок на старой контрольной работе, того факта, что Саммер, судя по всему, не могла нормально писать.

– Что вы имели в виду, когда сказали, что она была трудной? У нее имелись проблемы?

Мисс Грей склоняет голову набок, становясь похожей на птичку, которая только что заметила крошку хлеба.

– А я могу спросить вас, почему вам хочется это узнать?

Я бросаю взгляд на Бринн. Нам надо было заранее придумать версию, которая бы все объясняла. Сейчас же мне не приходит в голову ни один правдоподобный ответ.

К счастью, на помощь нам приходит Эбби.

– Мы хотим воздать должное настоящей Саммер. Той Саммер, которую никто не знал. В этом и состоит смысл книги памяти.

– Вы тоже были ее подругой? – спрашивает мисс Грей. Эбби кивает, и я мысленно молюсь о том, чтобы мисс Грей не поняла, что это неправда. По-видимому, она все принимает за чистую монету, потому что продолжает свои объяснения. – Думаю, я помню больше того, что открыла бы, если бы дело обстояло иначе… – Она сокрушенно всплескивает руками. – Саммер увлеченно занималась тем, что давалось ей легко. Она любила говорить о том, что мы читали. Она обожала читать, но читала очень медленно. Но и другие аспекты преподаваемого мною курса давались ей нелегко.

– Письмо, – произношу я, вспоминая контрольную, испещренную красными пометками, и у меня по спине бегут мурашки.

Мисс Грей кивает, но я вижу, что наша троица быстро утрачивает ее внимание. Оркестр снова начинает ломать строй. Она то и дело тревожно оглядывается на музыкантов.

– У нее была тяжелая дислексия, – говорит она. – Это замедляло темп ее чтения, и из-за этого ей было трудно писать. Она очень, очень обозлилась из-за ощущения своего бессилия. И думаю, ей было стыдно. Насколько я знаю, прежде ее долго футболили из дома в дом. – Мисс Грей пожимает плечами. – Если не считать этого, я никогда ее толком не понимала. Знаете, я пыталась ей помочь. Давала дополнительное время и на написание контрольных, и на выполнение домашних заданий. Я предложила ей поговорить со школьным психологом или обратиться за помощью в наш репетиторский центр. Она отказалась. Сказала, что она не тупая. – Мисс Грей разводит руками. – Само собой, я имела в виду отнюдь не это. Но потом она меня уже не слушала, что бы я ей ни предлагала. – На сей раз улыбка едва трогает ее губы. – Саммер была милая девочка. Она старалась – в каком-то смысле очень старалась. Она была склонна… к преувеличениям. Она не то чтобы лгала, но выдумывала. Колин, встань в строй. – Мисс Грей обратилась к маленькому мальчику, несущему в руках трубу, едва ли не бо́льшую по размеру, чем он сам.

– А в чем здесь разница? – с неподдельным любопытством спрашивает Эбби.

Мисс Грей снова оборачивается к нам и щурится.

– Я считаю, что ложь – это стремление скрыть правду. Но что касается Саммер… У меня было такое чувство, что она хотела переделать правду, придумать новую.

Повисает молчание. Хотя Бринн не произносит ни слова и даже не смотрит на меня, я чувствую, что она думает о том же, о чем и я. Мы понимаем. Мы помним. Я вдруг чувствую нелепое желание схватить Бринн за руку, но, разумеется, этого не делаю.

Мисс Грей качает головой.

– Мне очень жаль, – говорит она. – Не знаю, то ли это, что вы искали.

– Все в порядке. Нам может помочь любая мелочь. Спасибо, мисс Грей.

Она морщится, слыша, как несколько флейтистов начинают соревноваться в том, кто может дуть в свою флейту громче, пронзительнее и противнее всех.

– Извините. Мне надо вести этих монстров на холм. Шествие может начаться в любую секунду.

Но когда мы поворачиваемся, чтобы уйти, она зовет нас обратно.

– Знаете, в конце концов, Саммер все-таки начала получать так нужную ей помощь, – медленно произносит она, словно у нее нет уверенности в том, что ей следует об этом говорить, и слова срываются с ее уст сами собой. – Она нашла одного мальчика, который согласился заниматься с ней индивидуально. Возможно, я бы этого и не вспомнила, вот только… думаю, суть в том, что они стали близки. Очень близки.

Мне кажется, солнечный свет померк. Я затаиваю дыхание. Я знаю, что она сейчас скажет. Знаю точно.

Но Бринн все-таки заставляет ее произнести это вслух.

– Кто это был? – спрашивает Бринн.

– Оуэн, – почти виновато говорит она. – Оуэн Уолдмэн.

В Лавлорне действительно исполнялись желания. Это могло быть как хорошо, так и плохо в зависимости от того, у кого именно рождались те или иные желания.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

МИА

Наши дни

Когда мы садимся обратно в машину, Бринн кладет ноги на приборную панель и, сложив руки на груди, откидывается на спинку переднего пассажирского сиденья.

– Оуэн, – бормочет она, – всегда Оуэн.

– Перестань, – говорю я.

В зеркале заднего вида вижу, как Эбби собирает волосы в пучок.

– Кто такой этот Оуэн?

– Оуэн, – отвечает Бринн, – был бойфрендом Саммер.

– Они никогда не были вместе, – защищаюсь я.

– Миа была влюблена в него, – продолжает Бринн так, будто я вообще не сказала ни слова и говоря это будничным тоном человека, который объясняет малому ребенку, что небо голубое. – Поэтому-то она никогда и не желала верить, что он виновен.

– А Бринн была влюблена в Саммер, – визгливым голосом говорю я. – Поэтому-то Бринн всегда и желала верить, что он виновен. – Мне даже нет нужды поворачиваться, чтобы почувствовать, что Бринн вперила в меня сердитый взгляд. – И на тот случай, если ты забыла, копы им уже занимались. Он был подозреваемым номер один. – Я изо всех сил сжимаю руль, чувствуя в закрытых глазах крошечные болезненные цветные вспышки света – верный признак надвигающейся мигрени. Я начинаю глубоко дышать через нос, пытаясь отогнать от себя воспоминания об Оуэне – о его кривой улыбке, и острых локтях, и о волосах цвета разгорающегося пламени, и о том, как он называл меня Макарошкой. Все остальные ребята насмехались над ним, но ему это было все равно. Он двигался по коридорам школы, будто лодка, которая тянется на буксире за чем-то намного большим и лучшим – за тем будущем, которое унесет его отсюда далеко-далеко. – Он был арестован, а потом освобожден. Состоялся суд, и его оправдали.

– Это потому, что у него богатый отец, и потому, что полиция облажалась, – говорит Бринн. – На одежде Саммер была найдена его кровь.

– Это так и не доказано, – быстро отвечаю я.

– Говорю тебе, он что-то скрывает. Он что-то утаивает уже пять лет. – Она подается вперед. – На тот день, когда ее убили, у него нет алиби. Он говорил, что был дома, потому что заболел, но это не так. Кто-то вспомнил, что видел его в городе. – Она качает головой и брезгливо фыркает.

– Его тогда не было в лесу, – говорю я, на сей раз тише. Мое горло вдруг сжимается. – Я бы его увидела. Я бы… – Я едва удерживаюсь от того, чтобы сказать: «Я бы это знала». Разумеется, это прозвучало бы нелепо и было бы сочтено явной неправдой. Вот только никуда не уйти от того, что много лет между мной и Оуэном Уолдмэном существовала странная незримая связь, словно нас соединяло шестое чувство. Я всегда знала, где он может появиться и когда, и могла определить, в каком Оуэн сейчас настроении, даже если он не говорил мне ни единого слова. И мы могли прочесть мысли друг друга, обменявшись одним-единственным взглядом.

Мы с Оуэном дружили со второго класса, лицо его было так бледно, что другие дразнили беднягу Каспером[11] или Кровоносом, потому что ему очень часто приходилось выбегать из класса с носовым кровотечением, заткнув ноздри бумажными платками, а я была так стеснительна, что другие ученики вообще никак меня не называли. Это звучит дико, но иногда мне хотелось, чтобы у меня было какое-то прозвище, пусть даже обидное, потому что это бы значило, что я существую, что меня хоть кто-то заметил. Но меня не замечали.