Сломанные вещи

«Я же жертва. Я только подыгрывала, это была не моя идея, я ни в чем не виновата». Теперь она изрыгает огонь. – Копам жутко хотелось повесить это убийство на Оуэна. И прокурору, поддерживавшему обвинение, – тоже. Если бы это сделал он, он до сих пор гнил бы в Вудсайде. Но его оправдали, вы этого не забыли?

– Может быть, только потому, что копы облажались, – говорю я, хотя и не могу не признать, что в чем-то она права.

* * *

Хэнк и Барбара Болл живут в одном из коттеджей – просторном сборном тюнингованном с пластмассовым сайдингом и застекленной верандой строении, похожем на все остальные коттеджи, изготовленные для захолустных районов и установленные на участках площадью в два акра в 1970-х годах. Готова поспорить на что угодно, что в набор новоселов входила даже встроенная кормушка для колибри. Это нарочито пейзанское барахло рассчитано на вкусы тех, кто приезжает сюда летом. Хотя я никогда в жизни не видела здесь ни одной колибри.

Я виделась с Саммер в доме Боллов всего несколько раз, но я сразу узнаю знакомый поворот, на котором все еще стоит старый почтовый ящик с вмятиной на боку и выцветшим изображением американского флага. На деревянной табличке, прибитой к стволу березы, от руки намалевано краской только одно слово: Боллы.

Хэнк Болл – еще тот тип, вредный и пугающий до мурашек. Я помню, как один раз мы все зашли в их дом просто затем, чтобы взять рукопись «Возвращения в Лавлорн», и когда я писала в их туалете, то вдруг увидела – я могла бы в этом поклясться, – как через замочную скважину за мной наблюдает чей-то глаз. Саммер потом клялась и божилась, что это была не она.

Подъездная дорога проходит через заросли ежевики и сосен и выходит на участок, на котором стоит коттедж, выглядящий сейчас еще более убого, чем я его помнила. Вокруг все усеяно мусором, поломанной мебелью и брошенными запчастями для машин.

Я помню, что мистер Болл вечно что-то чинил в палисаднике – пытался привести в порядок паршивого вида письменный стол, который никому не пришло бы в голову купить, даже когда он был новым, возился со старинными напольными часами, которые купил по случаю на распродаже домашнего скарба – но, похоже, ему не дано угнаться за тем темпом, с которым вещи приходят в негодность.

За нашим приближением наблюдает рыжий кот, сидящий на перилах террасы, и мне становится не по себе. Нам не следовало сюда приезжать.

Но уже слишком поздно. Еще до того, как Миа успевает заглушить мотор, кот убегает за дом. Секунду спустя на террасу выходит Барбара Болл с посудным полотенцем в руке, ковыляя, как ковыляют старухи, если им пришлось весь день провести на ногах.

И она и в самом деле старуха. Она выглядит куда старше, чем пять лет назад. И куда печальнее.

– Чем я могу помочь вам, девочки… – Узнав нас, она тут же обрывает фразу, и никто долго ничего не говорит.

Наконец Эбби нарушает молчание.

– Залетали ли к вам колибри? – спрашивает она, показывая рукой на кормушку. Я бросаю на нее сердитый взгляд, а она отвечает мне выражением полной невинности.

– В основном тут кормятся белки, – отвечает миссис Болл, не сводя глаз с меня и Миа. Она вешает полотенце для посуды на перила и спешит в нашу сторону, щурясь, как будто хочет удостовериться, что это и впрямь мы и она не перепутала нас с кем-то еще. Или, наоборот, надеется, что это все-таки не мы. – Что вы тут делаете?

Миа сглатывает так громко, что я слышу этот звук. Уверена, когда она решила поиграть в сыщиков-любителей, у нее из головы выскочили все средние главы, в которых и происходят неприятные встречи. Ничего, пусть помучается, лично я не стану ей помогать.

– Я Миа Фергюсон. А это Бринн.

– Я знаю, кто вы такие. – Для такой старой женщины Барбара Болл говорит весьма громко. – Что вы тут делаете?

– Мы надеялись обсудить с вами и мистером Боллом…

– Вы надеялись поговорить с нами? – Она произносит «поговорить с нами», как будто хочет сказать «запугать нас». – Да о чем вам вздумалось разговаривать?

Миа смотрит на меня, словно ища поддержки. Но я только пожимаю плечами. Это была ее идея. Пусть выбирается из этого дерьма сама.

– О-о Саммер, – отвечает Миа.

Миссис Болл опять щурится, как будто пытается разглядеть что-то сквозь густой туман, хотя от нас до нее всего-то несколько футов.

– Все, что мы могли рассказать об этом ребенке, было рассказано нами много лет назад, – шипит миссис Болл. Странно слышать, как она употребляет слово «ребенок», говоря о Саммер, – ведь Саммер верховодила всеми нами и притом абсолютно во всем. Но, разумеется, она и вправду была ребенком. Мы все тогда были детьми. – Думаю, вам лучше уйти.

Миа бросает на меня беспомощный взгляд. И в моей груди начинает разгораться старый темный гнев. Это так несправедливо.

– Она была нашей подругой, – выпаливаю я. – Она была нашей лучшей подругой, и мы всегда хотели одного – добиться справедливости…

– Оставь, Бринн, – тихо просит Миа.

Но уже слишком поздно.

– …а все вокруг относятся к нам, как будто мы какая-то зараза…

– Послушайте, – перебивает меня Эбби прежде, чем я успеваю сказать что-то такое, за что нас, возможно, выгонят с земли Боллов, и вполне возможно, под дулом винтовки. – Миа и Бринн занимались генеральной весенней уборкой. Скоро будет проведена поминальная служба и все такое прочее. Ну, вы сами понимаете. Это самое лучшее время для того, чтобы забыть старые обиды, расстаться с прошлым, ну и так далее в том же духе.

Миссис Болл смотрит на Эбби, словно увидев девочку только сейчас. Взгляд задерживается на юбке Эбби, на ее накладных ресницах, на ее тщательно подкрашенных губах. Внезапно выражение лица старухи делается неуверенным.

– Извините, – говорит она. – Кто вы?

Эбби и ухом не ведет.

– Эбби Блантич. Эбби Би для моих фанатов.

– Фанатов? – чуть слышно повторяет миссис Болл.

– Вы могли бы узнать меня по моим появлениям на Бьютиконах, по вебинарам, которые я веду на YouTube, и по моему сотрудничеству в Инстаграм с «Хаул косметикс»…

Миссис Болл оторопело кивает, и вид у нее такой, будто ее только что стукнули по голове совком лопаты – сомневаюсь, что она хотя бы слышала о YouTube.

– В общем, Миа и Бринн хотели сказать, что они нашли кое-какие старые вещи, которые могли принадлежать Саммер. Генеральная весенняя уборка – ну, помните, я вам говорила? По большей части это всякий хлам. Но если вы хотите что-то забрать…

Это гениальный прием. Боллы явно еще и не брались за весеннюю уборку.

– Какие вещи? – Миссис Болл обращается только к Эбби. Как будто Миа и меня здесь просто нет.

Подруга пожимает плечами с самым небрежным видом.

– Там были кое-какие старые записи, тюбик блеска для губ – блеск мы выбросили, потому что он протух, – и мундштук для какого-то духового инструмента. Ведь Саммер играла в оркестре, не так ли?

Я не могу понять, почему это может иметь хоть какое-то значение – ведь мундштук, который мы нашли в сарае, появился там лишь недавно. Но когда я бросаю на Эбби взгляд, она делает вид, что не замечает его.

– Да, играла, когда нам удавалось убедить ее пойти и поиграть, – говорит миссис Болл. – Но она играла на барабанах. – Затем, секунду спустя, старуха добавляет: – Но мой муж чинит старые инструменты. У него целая коллекция старых духовых инструментов. Возможно, она случайно… позаимствовала его.

В деревьях шелестит ветер и обдувает мой затылок. Может быть, это был мистер Болл? Я уже не помню, почему копы никогда серьезно не рассматривали его в качестве одного из подозреваемых. Это жутко, но все сходится: он просматривал всю ее электронную почту, следил за ней в соцсетях, запрещал ей встречаться с парнями, даже шарил в личных вещах, когда ее не бывало дома – во всяком случае, так говорила сама Саммер.

И тот глаз, который наблюдал за мной в туалете через замочную скважину…

– Все в порядке, миссис Болл, – говорит Миа. Как ни странно, голос ее звучит спокойно. – Нам все было известно о заимствованиях. Мы же знали Саммер, помните?

И тут происходит странная вещь: миссис Болл смотрит на Миа с секунду, ее губы шевелятся, тело напряжено, а затем проходит доля секунды – и она сдается. Она шумно выдыхает воздух, как будто все это время держала его в легких и не дышала. С ее лица сползают все подозрения, смятение и гнев, и оно сморщивается, словно по старым линиям разломов – складкам, в которые въелась печаль. Прямо у нас на глазах она стареет еще на десять лет.

– Да, – говорит она, и даже голос ее звучит устало. – Да, думаю, знали. – Старуха неопределенно машет рукой в сторону уходящей за дом пешеходной дорожки, идущей между горами старого хлама. – Хэнк сейчас должен быть в своей мастерской за домом. Вы можете пойти и спросить его сами.

Мастерская Хэнка Болла имеет примерно такой же размер, как и сам его дом – и, в отличие от остальной части владений, здесь царит безукоризненный порядок. Обе двери на шарнирах раздвинуты, и видна вся мастерская – чистая и светлая, где в идеальном порядке расположены циркулярные станки, верстаки, скамьи, кульманы и полки. Одна стена полностью оклеена бумагой, на ней висят инструменты, а над ними прикреплены этикетки с названиями таких приспособлений, о которых я никогда даже не слыхала.

Еще одна стена сверкает от висящих на ней духовых инструментов – их здесь не одна дюжина. Отполированные поверхности туб, саксофонов, кларнетов отражают лучи солнца, как будто их оставил тут целый духовой оркестр перед тем, как поспешно куда-то сбежать.

Должно быть, мистер Болл занимается и старинными часами, потому что их здесь много, включая часы с кукушкой, остановившиеся в тот момент, когда все их деревянные фигурки оказались снаружи. Вокруг очень чисто и светло. Мистер Болл оседлал скамью и кропотливо возится с напольными часами, вынув из них все составные части, так что они выглядят как пациент на операционном столе.

Он едва поднимает взгляд чтобы посмотреть на нас.

– Чем я могу вам помочь? – Вот и все, что он говорит. Можно бы даже было подумать, что он не знает, кто мы такие. Но это невозможно.

Все знают, кто мы такие – по крайней мере, кто мы такие, по их мнению.

Миа подхватывает трепотню Эбби о весенней уборке и о найденном мундштуке. Надо отдать ей должное – хотя прежде врунья из нее была никакая, она вполне успешно справляется с делом.

Хэнк продолжает молча работать – его короткие толстые пальцы, изуродованные артритом, двигаются на редкость изящно. Я пытаюсь представить себе, как эти пальцы сжимают камень и бьют им по затылку Саммер. Но я вижу – и видела всегда – только тень, приставшую к ее спине, как какой-то чудовищный плащ и втягивающуюся ей в горло, когда она пытается закричать.

– Возможно, он и впрямь был частью одного из моих духовых инструментов, – говорит он наконец. – Но теперь это уже не важно, верно? Никто не хватился его за целых пять лет. Можете выбросить вместе со всем остальным. – Он наконец выпрямляется и вытирает ладони о джинсы, но не встает со своей скамьи. – Мы вообще не держим у себя ничего, до чего она дотрагивалась. Барбаре не нравится держать в доме ее вещи. Так что вы можете спокойно отправить все в утиль. – У него темно-карие глаза, прячущиеся под широченными кустистыми бровями, словно насекомые, скрывающиеся в гуще травы. – Не могу поверить, что вы явились сюда только из-за подобного старого хлама.

И я вдруг вспоминаю тот момент в туалете, когда спустила брюки до лодыжек. Вспоминаю треск половицы у двери в туалет и моргающий глаз в замочной скважине. Глаз был голубой.

– Саммер при вас когда-нибудь упоминала о девочке по имени Лилиан Хардинг? – спрашиваю я. Как ни странно, из-за того, что все эти годы назад за мной подглядывал не он – то, что это, должно быть, была сама Саммер, сделавшая это то ли в шутку, то ли для того, чтобы меня напугать, то ли из обоих этих побуждений – мне хочется повесить ее убийство на мистера Болла не меньше, чем прежде, а, наоборот, больше. Я внимательно слежу за его реакцией, но он и бровью не ведет.

– К Саммер сюда никогда не заявлялись никакие девочки, кроме вас, – говорит он. – Однако мне несколько раз приходилось выгонять отсюда парней, игравших в американский футбол. Саммер совсем вскружила им голову. Они были готовы перегрызть из-за нее друг другу глотки, дрались, как будто она была спортивным трофеем. Готов поспорить, что из-за этой своей свары они точно проиграли одну-две игры. – Он покачал головой. – Я ей говорил, чтобы она не гуляла с парнями, которые были старше. Она хоть понимала, чего они от нее хотели? Я говорил ей, что она влипнет в историю и накликает на себя беду. И вот, вот что случилось. – Он произносит это с внезапным ожесточением, и я чувствую, как стоящая рядом со мной Миа напрягается. Меня тянет взять ее за руку и сказать, что все будет хорошо. Но я напоминаю себе, что больше не в ответе за Миа. – Она доигралась и погибла.

– Вы говорите так, будто это она была виновата в том, что ее убили, – злюсь я. – Будто вы считаете, что она это заслужила.

Он встает. Упирается обеими руками в свою рабочую скамью и поднимается на ноги. На секунду возникает смутный страх, что сейчас он бросится на меня, чтобы побить.

Но он просто медленно, прихрамывая, выходит на солнце. Идя, он немного приволакивает левую ногу. Как и его жена, мистер Болл, похоже, постарел за последние пять лет на два десятилетия.

– Нет, она этого не заслуживала, – говорит он уже тише. – И это была не нее вина. Ей пришлось ох как несладко. Мамаша выгнала девочку на улицу, когда ей стало не хватать денег на наркотики и алкоголь. И ее футболили из одного паршивого места в другое. Это были по-настоящему паршивые места, и люди там оказались хуже некуда.

Меня захлестывает воспоминание: Саммер смотрит вперед спокойным взглядом в то время, как ее щека краснеет от удара моего кулака. Тогда я ударила ее в первый и единственный раз. Это был первый и единственный раз, когда я вообще кого-то ударила кулаком.

– Но своим поведением она определенно не облегчала себе жизнь, – продолжает он. – Вся эта ложь, все эти кражи. И шашни со всеми этими парнями: Джейком, Хитом, и этим малым Оуэном, которых допрашивала полиция, и один бог знает с кем еще. Мы думали, если дадим ей настоящую семью…

– Ага, конечно, – говорю я, складывая руки на груди. Кот все еще прячется в тени, и мне совсем не нравится его вид. Он здорово напоминает их старого кота, Бандита, которого Саммер ненавидела всеми фибрами души. – И вы шпионили за ней, просматривали ее электронную почту и практически держали дома взаперти…

Миа бросает на меня злой взгляд и бормочет:

– Бринн.

Но мне плевать. Кто-то убил Саммер. Кто-то втащил ее в круг, выложенный из камней, и принес в жертву. И мне надоело видеть лицо этого убийцы только в моих снах – зияющую дыру, которая превращается в туман, как только я просыпаюсь.

– Ей нужно было дать твердые правила. Ее жизнь следовало организовать. Она всю жизнь росла без надзора. Никому никогда не было никакого дела до того, где она находится или с кем общается. Вы думаете, забота о ребенке в этом и состоит? В том, чтобы позволять ему делать все, что ему заблагорассудится? – Он задирает голову, и я вспоминаю, как Саммер делала то же самое, хотя она и была на два дюйма ниже меня самой. И разве мы с Миа вели себя с Саммер не так, как говорил сейчас он? Мы позволяли ей делать все, что ей заблагорассудится – и с нами самими, и со всеми остальными. – Вы можете думать что хотите. Но эта девочка была нам дорога. Мы заботились о ней и собирались заботиться и впредь. И мы попытались это сделать.

Новый кот Боллов крадучись выходит на солнцепек и начинает кататься по земле. Он наблюдает за мной. И его хвост ходит ходуном.

– В тот день, когда она погибла, я был в Берлингтоне. Занимался оформлением бумаг по ее удочерению. – Он произносит это так тихо, что мне едва удается его расслышать. – Мы собирались сказать ей об этом вечером.

Неудивительно, что полиция ни в чем не подозревала мистера Болла. Я чувствую себя идиоткой. Полной дурой. И вижу, что Миа чувствует себя так же. Ее кожа приобрела оттенок старого сыра. Даже Эбби явно смущена.

– Простите, что заставили вас потратить на нас время. – Миа говорит это почти шепотом. И не смотрит на меня.

– Ничего. – Мистер Болл, щурясь, глядит на нас обеих. Затем добавляет: – Знаете, мне всегда было вас жаль, вас обеих, девочки. Что бы там ни говорили, я всегда знал, что вы этого не делали. Это было исключено.

Его слова бьют меня под дых, вышибая из легких весь воздух.

– Вы ведь всегда во всем плясали под ее дудку, верно? – Он явно имеет в виду нас обеих, хотя, когда говорит это, смотрит на меня одну. – Что ж, именно такой она и была.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Затем он наконец переводит взгляд на Миа.

– Простите, что ничем не смог вам помочь. – Он печально улыбается. – Но вы же знаете поговорку: «Не буди лиха, пока лихо спит».

Грегор был самым лучшим проводником, которого Эйва, Эшли и Одри могли только пожелать. Он чрезвычайно гордился Лавлорном и знал его историю со времен Первоначальных Фей-Близнецов, которые так ожесточенно сражались за владение миром, что разорвали его надвое, сотворив небо и землю.

– Что означают эти цветы? – Одри указала на домик, перед которым в палисаднике росла одна-единственная белая лилия. Это был уже четвертый раз, когда она видела перед домом такой цветок, растущий в одиночестве.

– Эта лилия – знак уважения, – ответил Грегор. – Она означает, что в живущей здесь семье родился Спаситель или Спасительница – то есть ребенок, которого забрал Фантом.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

– Ничего себе. – Только это я и могу сказать, когда Миа открывает парадную дверь своего дома.

На ее щеках вспыхивают два розовых пятна.

– Я же говорила тебе, что здесь не убрано, – произносит она, ставя вертикально латунный подсвечник, который, поскольку стоял на горе бумаг, венчающих стол в прихожей, наклонился и упал на бок.

– Да, но ты не говорила мне, что здесь… – Видя лицо Миа, я в последний момент спохватываюсь и вместо того, чтобы сказать: «такая помойка», выдавливаю – настолько не убрано.

Когда мы были младше, дом Миа мне по-настоящему нравился. Я его даже любила. На книжных полках здесь стояли настоящие книги, а также смешные деревянные фигурки цыплят, одетых и играющих на гитарах. Было видно, что в выдвижных ящиках шкафов лежат настоящие матерчатые столовые салфетки. На подоконниках были расставлены маленькие коллекции блестящих кристаллов розового кварца. Я не знала даже названий половины тех вещей, которые имелись в доме Миа – все это было похоже на штуки из какого-то старого научно-фантастического фильма. Декантер! Счеты! Трехногая настольная подставка! Устройство для молекулярного переноса! И мать Миа постоянно покупала все новые и новые вещи. Но эта тяга к приобретательству явно вылилась в психическое расстройство. Сейчас вид у дома Миа такой, будто каждая из имевшихся в нем вещей умножилась в семь раз.

– Смотри на мой дом как на незавершенное строительство, – говорит Эбби, когда мы направляемся к лестнице, протискиваясь по узкой ленте пустого пространства, по бокам которой громоздится годами копившийся мусор. – К началу следующей недели в этом месте будет чисто, как в дзен-буддистском храме.

Я почему-то в этом сомневаюсь. Даже лестница завалена хламом, хотя в некоторых местах я вижу свидетельства того, что Миа и вправду здесь убиралась – там и сям видны участки утратившего свой первоначальный цвет ковра.

– И это только временно. – Миа держит спину, как будто та деревянная – она явно обижена. И не смотрит на меня. – Только на эту ночь, верно?

– Верно, – быстро говорю я. Именно так я ей и сказала: если завтра мою мать еще не выпишут из больницы, за мной приедет сестра. И я перестану ей досаждать.

Почему от лжи столько мороки? Потому что она имеет тенденцию множиться, расползаться. В отличие от всего остального дома комната Миа так же чиста, как зал ожидания в аэропорту. Ковер бежевый и приятно пахнет пятновыводителем. На письменном столе нет ни пятнышка, и на нем стоят только ее айпад и стеклянная банка, в которой она держит ручки. Покрывало на кровати бледно-розовое, а спинка в изголовье сделана из массива дерева. На полу ничего не валяется: ни единой туфли, монетки или носка.

Но некоторые вещи здесь совсем не изменились, например, кружевные занавески на окне, нарезающие солнечный свет на ажурные узоры, и шеренга ароматических свечей, стоящих на книжной полке над кроватью Миа. Кружка на прикроватной тумбочке, на которой написано «Чтение сексуально» и в которой она хранит свои очки. Лампа в форме балерины.

– А теперь что не так? – говорит Миа, и до меня вдруг доходит, что я неподвижно простояла в дверях по меньшей мере пять секунд.

– Ничего. – Чувствуя, что почти готова заплакать, я бросаю большую спортивную сумку на пол и, наклонившись над ней, начинаю разглядывать немногочисленные фотографии, оправленные в аккуратные рамки и развешанные на стене. Почти на всех фотографиях изображены Миа и Эбби, и большая их часть сделана в одной и той же комнате – судя по похожим на шкуру зебры термоядерным обоям, ярко-розовым занавескам и постерам, на которых изображены машины времен промышленной революции, это, должно быть, комната Эбби. Эбби и Миа в ярких боа из страусовых перьев и цилиндрах. Эбби и Миа, лежащие вместе поверх покрывала на кровати. Эбби и Миа, одетые в одинаковые футболки. Я чувствую острый укол зависти – я уже давно ни с кем не была настолько близка. Я не была настолько близка даже с теми девушками, с которыми успела переспать.

На последней из фотографий, снятой на фоне горы Независимости, между Эбби и Миа стоит женщина с темно-русыми редкими растрепанными волосами.

– Кто это? – спрашиваю я.

– О. – На лице Миа мелькает выражение неловкости. – Это миссис Пиннер, наша частная преподавательница. – Она садится на кровать. Все, что делает Миа, каждое ее движение выглядит грациозным и выверенным. Она никогда не плюхается, не сутулится, не ходит, раскачивая бедрами, и не сидит развалившись. Она сидит прямо, ходит изящно и горделиво и умеет вращаться вокруг своей оси. Честное слово, я даже ни разу не слышала, как она отрыгивает воздух. – Мама пробовала отправить меня учиться в школу Пресвятой Марии, полагая, что там мне будет лучше. Но лучше не стало. Все обзывали меня ведьмой и засовывали в мой шкафчик и вещи сэндвичи с испорченным тунцом. Я долго просила ее перевести меня на домашнее обучение, и в конце концов мама согласилась. Мы с Эбби занимаемся вместе, когда она не в отъезде.