Сломанные вещи

– Какого черта? – кричит она и тут же вскакивает на ноги, сбрасывая с себя кучу старой одежды, как змея, сбрасывающая кожу. Но один носок все-таки остается висеть на ее толстовке, прилипнув к ней возле левого плеча. – Ты что, следишь за мной?

– Слежу за тобой? – На ней надет тот же самый прикид, в котором она вчера выскочила из моей машины. Линялая толстовка с капюшоном, надетая поверх футболки, и джинсы с большой дырой прямо в паху, залатанной чем-то похожим на матерчатую салфетку. – Конечно же, нет.

– Тогда что ты здесь делаешь? – Когда Бринн по-настоящему зла, ее губы становятся совершенно белыми и такими тонкими, словно их застегнули на молнию. Она дергает головой в сторону Эбби. – А это еще кто?

Эбби поднимает руку.

– Меня зовут Эбби, – говорит она. – Постоянная напарница. – Видя, что мы с Бринн все еще стоим, уставившись друг на друга, она добавляет: – Вы, я полагаю, старые подруги?

– Я могу поговорить с тобой снаружи? – чуть ли не рычит Бринн. – С глазу на глаз?

Она хватает меня за локоть и вытаскивает из сарая, с силой захлопнув за собой дверь и оставив Эбби внутри. Я начинаю было протестовать, но она обрывает меня.

– Это что, твое извращенное представление о том, как можно поразвлечься? – вопрошает она. – Хочешь заново пережить добрые старые деньки?

– Минуточку. – Я высвобождаю руку из ее хватки. – Ведь это не я спала в нашем старом клубе.

– Это сарай, а никакой не клуб, – раздраженно отвечает она. – Это вообще ничего не значит. К тому же у меня не было выбора. – Когда Бринн снова поворачивается ко мне лицом, ее глаза кажутся почти черными. – Вчера вечером мать попала в аварию, и сестра отвезла ее в больницу. А оставить мне ключ они забыли.

Мой гнев сразу же проходит.

– О господи. – Я поднимаю было руку, чтобы коснуться ее руки, но вовремя спохватываюсь. – Она не очень пострадала?

– С ней все будет в порядке, – сердито отвечает Бринн, как будто мой вопрос ее раздражает. – Теперь твоя очередь. Какого черта ты тут делаешь?

Но этот раз, прежде чем ответить, я считаю до трех.

– О Лавлорне знал кто-то еще. И писал о нем. Я хочу выяснить, кто это был.

Она уставилась на меня, раскрыв от изумления рот. И мне впервые приходит в голову, какая Бринн хорошенькая, какой хорошенькой она была всегда. Даже сейчас, с лохматыми, грязными, спутанными волосами, свисающими на спину и параллельными полосками на щеке, оставшимися после того, как она всю ночь проспала на чем-то сделанном из вельвета, она прекрасна. Возможно, я не замечала этого раньше из-за Саммер – когда рядом находилась она, было просто невозможно заметить кого-либо еще. Она была как солнце, затмевающее своим сиянием все звезды, словно выпивая их свет.

– Ты ведь это серьезно, да? – спрашивает она.

И только сейчас до меня доходит, насколько огромно значение моего открытия – все то время, пока мы играли в Лавлорн, в наших играх присутствовал кто-то четвертый. Кто-то знавший о Лавлорне, кто-то находившийся в лесу в тот день, следя за нами. Ну конечно, теперь это кажется очевидным. Иначе убийство Саммер было бы невозможно объяснить. Иначе получилось бы, что это Фантом вышел из книжки в реальный мир и забрал ее.

Либо он, либо это сделал Оуэн.

Но полицейские допросили всех, кто, как они думали, мог быть причастен, всех, кого видели с Саммер, кто разговаривал с ней, имел с ней постоянный контакт. Они поговорили с ее учителями. Они трижды допрашивали в участке Джейка Гински, хотя у него и имелось алиби: он играл в видеоигры с остальными учениками девятого класса, которые, как и он, состояли в школьной команде по американскому футболу. Они даже обыскали дом Боллов, пока мистер Болл стоял во дворе, вопя о некомпетентности полиции, одетый в длинные черные носки, доходящие до колен, и семейные трусы, которые придавали ему вид педофила, о вероятности чего шушукались все.

И они никак не желали отстать от нас. От Бринн, Оуэна и меня.

Но что, если ответ лежал не в том, что можно было вычитать из свидетельских показаний, рассказов очевидцев и всевозможных алиби? Что, если ответ все время лежал в самой книге?

– Позволь мне кое-что прояснить, Миа, – говорит Бринн, говорит тихим голосом, как будто пытается объяснить что-то ребенку. – Ты идешь по ложному следу. То, что ты ищешь, не существует. Никогда не было никакого клуба. Никогда не было никаких признаков существования иного мира или незнакомцев, которые желали принести кого-то в жертву или вообще чего-то в этом духе. Мы все это придумали, абсолютно все. Нам было скучно, мы были чокнутые, мы были влюблены, мы были не в своем уме…

– Эй, девочки? – Эбби высовывает голову из-за двери, и Бринн тут же резко разворачивается, оборвав начатое предложение. – Посмотрите-ка на то, что я здесь нашла.

– А что, если мы не вернемся? – спросила как-то Эйва, когда она, Эшли и Одри все вместе лежали на берегу Реки Черного Оленя, наблюдая за пчелами, жужжащими над цветами размером с кулак. Эшли и Одри с удивлением повернулись к Эйве.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Эшли.

– То, что я и сказала. – Эйва протянула руку и, сорвав цветок, начала один за другим обрывать с него лепестки. – Почему бы нам просто не остаться в Лавлорне?

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

Внутри сарая лежит моя развороченная спортивная сумка, и вещи разбросаны по полу. Я замечаю, что Миа уставилась на мое белье: трусики и бюстгальтер в горошек, подарок от мамы – и бросаю на нее сердитый взгляд.

– Что, какие-то проблемы? – спрашиваю я.

Она открывает было рот, потом закрывает его и качает головой.

Я наклоняюсь, хватаю с пола ворох одежды и засовываю его обратно в сумку. Черт бы побрал Миа и ее белое летнее платье и большие солнечные очки, которые, вероятно, стоят сотню баксов, и эту таскающуюся за ней придурковатую на вид лучшую подругу. У меня ноет спина от сна на твердом деревянном полу, и во рту стоит какой-то мерзкий вкус. Мне срочно надо почистить зубы.

Подружка Миа – Эбби уже копается в барахле, которое скопилось здесь за столько лет. Она отодвигает в сторону большой лист рифленого железа, за которым открывается старый автомобильный аккумулятор.

– Ты, кажется, говорила, что после убийства полицейские здесь все очистили?

От будничного тона, которым она произносит слово «убийство», я невольно морщусь.

– Да, и довольно тщательно – отвечаю я. – Они пытались найти доказательства, что мы будто бы прятались здесь, чтобы поклоняться дьяволу и убивать кошек.

– Ну и как, вы этим занимались? – спрашивает Эбби. Я бросаю на нее злой взгляд, и она пожимает плечами. – Что ж, кто-то определенно пользуется им опять, – замечает она, показывая рукой на груды старого хлама. – Кому принадлежит этот сарай?

– Никому, – отвечает Миа. Она все еще стоит в дверях, обхватив себя руками. Ее волосы подняты высоко и связаны в конский хвост, словно все эти годы она неким длинным окольным путем возвращалась назад, в свою балетную студию. – Я хочу сказать, что это общественная земля. Она принадлежит городу.

– Странно, что город вообще его не снес, – удивляется Эбби. Она поворачивается боком и протискивается между двумя большими металлическими решетками радиатора вроде тех, которые устанавливают на автомобилях марки «Додж Челленджер». – После того, что произошло.

– Копы считали, это не важно, – тихо говорит Миа. – Они нам не поверили, когда мы рассказали им, как этот сарай… изменился. Они не понимали, что такое Лавлорн.

– Это потому, что мы все это выдумали, – заявляю я по крайней мере в третий раз за последние два дня.

Это была наша общая игра. Не прошло и часа в полицейском участке, как Миа начала давать показания. Коп, который записывал то, что она говорила, прочитал мне эти страницы. Она выложила им все про книгу о Лавлорне и о том, как мы обе разозлились, когда Саммер захотела прекратить игру.

Но Бринн разозлилась особенно сильно.

Я оставила ее с Бринн один на один. Я не знаю, что случилось потом. Спросите Бринн.

– А может быть, и нет, – бодро говорит Эбби. Я пристально смотрю на нее и вижу, что она всем телом прислоняется к какому-то древнему агрегату, похожему на перевернутый шляпкой вниз гриб. – Это совсем не сельскохозяйственный инвентарь. Это чьи-то вещи. И, возможно, у них даже не один владелец. В углу стоят старый плеер DVD и футляр от скрипки. Самой скрипки там нет, но зато есть вот это. – Она довольно неуклюже нагибается, держась рукой за стену, чтобы не упасть, и поднимает с пола какую-то штуку, похожую на узкую воронку.

– Что это? – спрашиваю я.

– Мундштук, – отвечает она. – Для какого-то духового инструмента. Похоже, для двойной валторны, но я не уверена. – Когда я тупо пялюсь вокруг, она самодовольно ухмыляется. Это получается у нее великолепно – вероятно, у нее было немало практики. – Моя мама преподает игру на духовых инструментах в Объединенной школе Твин-Лейкс. И посмотри, что здесь написано. – Эбби передает мундштук мне, и я обнаруживаю, что он на удивление тяжел. К его нижней части приклеена покоробившаяся от времени ламинированная табличка.

– «Собственность Лилиан Хардинг», – читаю я вслух. Потом отдаю ее ей обратно. Я начинаю терять терпение. К чему вся эта театральная таинственность?

– Ну хорошо, кто-то страдает от патологической страсти к накопительству. Какое это имеет значение?

– Возможно, и никакого. – Эбби опять начинает разгребать хлам, скопившийся в углу. – Но вот это вполне может иметь значение.

Она достает из своей сумочки смартфон, включает приложение «фонарик» и подносит мобильник к полу. В этой части сарая сложены какие-то большие тяжелые агрегаты, и дальний угол находится в глубокой тени, но Эбби опускается на корточки, и теперь мы видим на стене неровный край побелки.

А еще мы видим, что в двух местах под побелкой теперь видны обои – узор из букетиков роз.

– Углы – это всегда самая трудная часть, – ухмыляясь, говорит Эбби.

БРИНН

Тогда

Был декабрь, и после двенадцатого дня рождения Миа прошло два дня. Земля замерзла, и сугробы закрыли окошко цокольного этажа в ее доме, перекрыв доступ дневного света. Мы с Миа играли с надувными шариками, надувая их наполовину, а потом швыряя друг в друга, а Саммер сидела за письменным столом, наклонившись над старым настольным компьютером, который издавал писк, стоило только нажать всего-навсего на клавишу регистра. У Миа Саммер все время сидела в Интернете, поскольку у нее дома патронатные родители установили систему ограничения доступа, чтобы не давать ей просматривать все те ролики на YouTube, которые вообще имело смысл смотреть. А еще Саммер не раз ловила мистера Болла за проверкой сайтов, которые она посещала в Интернете, и за копанием в ящиках ее комода. Я просто хочу убедиться, что ты не влипла ни в какую историю, – всегда говорил при этом старик, но сама Саммер считала, что он фрик, который тащится от подобных вещей.

– Быть может, – сказала я, подбросив в воздух надувной шарик и ударив по нему кулаком, чтобы он полетел в Миа, – она диктовала страницы романа, но потом провалилась в канализационный люк и отдала концы.

– А возможно, – предположила Миа, посылая шарик обратно в мою сторону, – она отправляла рукопись в издательство страницу за страницей, пока была на сафари, и прямо на полуслове ее съел лев.

– А ты что думаешь по этому поводу, Саммер? – спросила я, бросая шарик в нее. Она, не глядя, хлопнула по нему, и он отлетел, ударившись о клавиатуру. – Как ты думаешь, Джорджия Уэллс упала в канализационный люк или ее сожрал лев?

– Что? – Она повернулась к нам на своем вращающемся стуле, хмурясь и моргая, как будто видела нас в первый раз. – Вы что, все еще продолжаете обсуждать концовку?

Мы с Миа переглянулись. Это было все равно что спросить нас, продолжаем ли мы дышать. Мы вечно обсуждали концовку книги. Это стало нашим любимым занятием, таким же бессмысленным и бездумным, как просматривание записей в мобильниках. Почему? Почему? Почему? Что произошло с продолжением? О чем она вообще думала в тот момент? На веб-сайте Джорджии Уэллс, который не обновлялся уже десять лет, ответов мы не нашли. На главной странице сайта было сказано, что продолжение «Пути в Лавлорн» будет написано в ближайшее время. На авторской страничке была размещена фотография Джорджии, улыбающейся в камеру, и дана занимающая две строчки биографическая справка: Джорджия Уэллс живет в Портленде, Мэн, вместе с тремя кошками и своими любимыми деревьями.

Но к тому времени, как мы открыли для себя Лавлорн, Джорджия Уэллс уже умерла и обещание написать продолжение было забыто. Но это не мешало нам обшаривать Интернет в поисках хоть каких-то зацепок и попытках собрать по кусочкам сведения о ее жизни.

– Пусть ее сожрал лев, или она упала в канализационный люк, или ее задавил автобус, или из ее мозга высосали кровь пиявки – это не имеет ровно никакого значения. Вы же и сами это знаете – что, разве нет? – И Саммер посмотрела на нас так, словно мы были пятнами менструальной крови на ее белье. Я почувствовала, как к моему лицу приливает кровь. Щелк, щелк, щелк. Стук клавиш компьютера отдавался в моей голове, как сердитые удары кулаком.

Я увидела на лице Миа боль и рассердилась еще больше.

– Не имеет ровно никакого значения? – повторила Миа. – Но это же Лавлорн.

Саммер нахмурилась.

– Не можем же мы играть вечно, – пробормотала она, – снова поворачиваясь к компьютеру.

У Миа отвисла челюсть.

– Мы… что?

Саммер вновь развернулась на стуле. Она вдруг впала в ярость.

– Я сказала, что мы не можем играть вечно, – повторила она, и я увидела, что ее лежащие на коленях руки свирепо сжаты. Костяшки пальцев побелели. – Люди взрослеют. Это же нормально – что, разве нет? Люди когда-нибудь взрослеют. Или ты против этого возражаешь?

– Не кричи на нее, – быстро сказала я, и Саммер на секунду вперила в меня взгляд.

Затем она снова повернулась к компьютеру. Но я услышала, как она повторила это еще раз.

– Все вырастают и взрослеют.

Именно Эшли первой заметила, что в Лавлорне, похоже, не осталось никого, кто был бы намного старше, чем Грегор. Когда она спросила его об этом, он, смеясь, ответил, что с тех пор, как в Лавлорн прибыл Фантом, никому больше не приходится становиться старше, чем они уже были на тот момент.

Эйва, которой всегда хотелось делать то, чем могли заниматься подростки постарше, была совсем не уверена, что ей нравится сама эта идея, но Грегор успокоил ее.

– Так намного лучше, – сказал он. – Знаешь, перемены – это просто синоним разочарования.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

Двадцать минут спустя мы уже сидим в машине с включенным кондиционером. Миа крепко сжимает руль, как будто пытается провести машину вниз по скользкой ото льда дороге, хотя мы все еще стоим на месте. Эбби откинулась на спинку переднего пассажирского сиденья. С заднего сиденья я могу различить вздернутый кончик ее носа.

– Итак, давайте подведем итог, – говорю я. – О Лавлорне знал кто-то еще, и теперь этот кто-то решает – что? Поиздеваться над нами? Заставить нас думать, будто мы сходим с ума?

– Может быть, – строит догадки Миа. – Может быть, тот, кто это сделал…

– Фантом, – перебиваю ее я.

На сей раз она все-таки оборачивается и с тихим вздохом отпускает руль.

– Что?

– Я не собираюсь и дальше продолжать говорить «кто-то еще» или «тот, кто это сделал», – злюсь я. – Мы можем с таким же успехом дать ему имя. И с таким же успехом назвать его Фантомом.

– Это так предсказуемо, – заявляет Эбби. Ее глаза закрыты. – Откуда мы вообще знаем, что Саммер убил парень или мужчина? А почему не девушка?

– Это определенно был мужчина, – говорю я. – Тебе никогда не доводилось общаться с Саммер. Она была та еще свирепая штучка. Она могла бы выколоть человеку глаза перочинным ножом. А кто-то ведь сумел вырубить ее и протащить по половине поля.

Эбби открывает глаза и еще больше откидывает голову назад, чтобы посмотреть на меня сквозь бахрому ресниц.

– Мужчина или очень сильная девушка, – поправляет она и опять застывает в своей прежней позе.

– Значит, Фантом, – повторяет Миа, делая акцент на этом слове, глядя на меня в зеркало заднего вида с выражением, говорящим: ну что, теперь ты довольна? – Может быть, он хотел, чтобы мы не только чувствовали себя спятившими, но и выглядели так, будто у нас снесло крышу? Может быть, он рассчитывал, что если копы не поверят нам, когда мы расскажем им про Лавлорн – они и впрямь не поверили, – то они уж точно не поверят нам и тогда, когда мы расскажем, что не имеем отношения к убийству.

– Хм-м. – Эбби опять закрыла глаза и сидит, сцепив руки на животе. – Возможно. Но тогда убийце пришлось бы строить сложные планы. Есть и другой вариант.

– Какой? – говорю я.

Она наконец выпрямляется на своем сиденье, садясь так, чтобы видеть одновременно нас обеих.

– Может быть, он просто хотел поиграть. Но уже не понарошку.

Воцаряется долгое молчание.

Я прочищаю горло.

– Оуэн знал про Лавлорн, – замечаю я. – Он единственный, кто…

Миа перебивает меня до того, как мне удается договорить.

– Оуэн не имел возможности прочитать то, что насочиняли мы, – говорит она.

– Насколько нам вообще это может быть известно, – поправляю я ее. Я все еще не сказала ей, что виделась с Оуэном вчера и что он о ней спрашивал. И я по-прежнему не собираюсь этого говорить. Миа точно не из самых верных подруг, так что она не заслуживает одолжений с моей стороны. К тому же это ради ее собственного блага. Она всегда была так уверена, что Оуэн не мог этого сделать, что он никогда бы этого не сделал. Но в отличие от меня она не видела, как он ударил в лицо Элайджу Тэннера, а потом просто стоял и смотрел, пока Элайджа кричал и между его пальцами струилась кровь.

Я никогда не понимала, как она может защищать его даже после того, как он разбил ей сердце. Но ведь я и сама покрывала Саммер после того, как она разбила сердце мне.

– Пожалуйста. – Куда-то подевалась Миа – невинная жертва с ее огромными глазами, дрожащей нижней губой и вечным видом испуганного котенка, забравшегося на дерево и словно говорящего: