Сломанные вещи

Навеки тринадцатилетняя. Навеки ушедшая.

Я подхожу ближе и наконец замечаю некоторые изменения: лужайка заросла сорняками, и Уолдмэны поставили вокруг своей земли забор, вероятно, для того, чтобы люди не могли тайком подбираться к их дому и с помощью баллончиков с краской писать на его стенах всякую глупую хрень, как они делали это на стенах нашего старого дома. Я не помню, поставили ли этот забор до того, как Оуэна отправили в Реабилитационный центр для несовершеннолетних «Вудсайд», или после.

Я прижимаюсь лицом к прохладному металлическому забору и смотрю на уходящую к дому подъездную дорогу, и у меня опять перехватывает дыхание: я вижу, что росший здесь огромный дуб рухнул на то, что раньше было террасой, где мы с Саммер осенью в седьмом классе, прячась за растением в горшке, впервые выкурили по сигарете, после чего нас чуть не вырвало. И тут я вижу пятно цвета: внезапно из-за угла дома появляется Оуэн Уолдмэн, колотя по высокой траве палкой.

Я отшатываюсь, но уже слишком поздно – он меня заметил.

Какое-то время мы просто молча смотрим друг на друга через забор.

– Бринн, – говорит он наконец на долгом выдохе. – Привет. – Оуэн здорово вырос – теперь в нем, наверное, шесть футов три дюйма[7], но, хотя он немного и раздался в ширину, все еще кажется худым, и со своими вечно лохматыми рыжими волосами производит такое впечатление, будто его схватил за волосы и за ноги какой-то великан и вытянул в длину, как тянут ириску. У него все такие же серо-голубые глаза, которые за секунду могут изменить цвет от светлого, как ясное небо, до темного, как грозовая туча. И едва он увидел меня, как они потемнели.

Оуэн Уолдмэн. Оуэн – злой маг. Оуэн со своей кривой улыбкой, вспыльчивым нравом и переменчивым настроением.

Оуэн Уолдмэн, возможный убийца.

Оуэн Уолдмэн, которому, возможно, благодаря везению удалось выйти сухим из воды.

Удивительная штука это везение. Как монетка, которую ты можешь видеть одновременно с двух сторон.

На месте преступления полиция нашла Саммер, накрытую свитером Оуэна, пропитанным кровью, которая могла принадлежать жертве.

И не только Саммер, но и Оуэну.

По неподтвержденным данным. Копы считали это дело таким простым, что хранили образец ДНК совершенно ненадлежащим образом, и на суде он был сочтен неприемлемой уликой.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.

Он отводит глаза.

– Я тоже рад тебя видеть.

– Ответь на мой вопрос.

В последний раз я видела Оуэна сразу после суда, через несколько месяцев после того, как мы переехали на Перкинс-роуд и через два года после убийства Саммер. За это время в стране и даже в нашем штате произошло еще несколько резонансных убийств: в Берлингтоне образцовая мать, состоявшая в школьном родительском комитете, поцеловала утром мужа перед его уходом на работу, убрала кухню, а потом утопила своего новорожденного ребенка в грязной раковине. В Нью-Гэмпшире двенадцатилетний ученик открыл огонь в своей школе и убил троих человек, включая школьного психолога, который пытался ему помочь, и так далее. Одно в этом неопределенном мире неизменно всегда: новости вечно подкидывают тебе какую-нибудь информацию от которой хочется блевать.

Я помню, как услышала, что Оуэна оправдали и освободили из исправительного центра и что они с отцом уезжают. Я тогда взбежала на холм с Перкинс-роуд как раз вовремя, чтобы увидеть последний грузовик для перевозки мебели, урча, медленно едущий вниз по Уолдмэн-лейн и следующий за ним старый «Мерседес» отца Оуэна, в котором на пассажирском сиденье сидел мой друг. Какой-то старик плюнул на капот машины, какая-та женщина пнула покрышку колеса и завизжала: «убийца». Я стояла за стеной деревьев и завидовала черной завистью – ему это удалось, он уезжал из нашего городка.

И, возможно, возможно, ему сошло с рук убийство.

Оуэн запускает руку в волосы, взлохмачивая их еще больше. На нем линялая зеленая футболка, на которой изображена корова. Раньше он никогда не носил ничего цветного. Его гардероб состоял только из черных джинсов, черных футболок и черных толстовкок с капюшонами. Все говорили, что из него вырастет серийный убийца: он каждый день приходил в школу в черном тренчкоте и черных армейских ботинках, а на уроках большую часть времени рисовал чертиков на страницах полных насилия комиксов или спал, положив голову на парту. К тому же его отец был пьяницей. И, что еще хуже, он был богатым пьяницей – мог пить сколько хотел, не боясь разориться.

Я помню, как один раз в третьем классе на игровой площадке Элайджа Тэннер насмехался над Оуэном за малый рост, щуплость и вообще за его странности, как тогда делали многие дети, а Оуэн, казалось, это даже не слушал. А потом р-раз! Внезапно он развернулся и как саданет Элайдже в нос! Я никогда не забуду, сколько крови тогда хлынуло из этого носа – как будто вдруг включили кран.

Я раньше не понимала, что в нем видела Миа. И что в нем видела Саммер.

Возможно, все дело в том, что ей хотелось всегда во всем участвовать и всегда быть в центре событий. Возможно, ей и здесь хотелось быть в центре.

– Я ведь тут живу, разве ты не помнишь? – В его голосе появился какой-то незнакомый выговор.

– И вовсе ты тут не живешь, – возмущаюсь я. – Вы ведь переехали.

– Я учился в школе, – поправляет меня он. – И окончил ее.

Окончил школу. Вот черт. Окончание школы означает вечеринки с пивом, спортивные кубки и подарочный сертификат в сетевой магазин товаров домашнего обихода «Бед, бат энд бийонд». Окончание школы – это гордящиеся тобой бабушка и дедушка, слезливые селфи и песни в стиле «кантри». Интересно, Миа в этом году тоже окончила школу? Думаю, считается, что я все еще в девятом классе старшей школы, хотя не совсем в этом уверена. Мама обещала снова записать меня в школу, как только я докажу, что могу жить без наркотиков и спиртного восемь недель подряд. Но пока что, благодаря моему доброму старому кузену Уэйду и нашему с ним сговору, мне удавалось обходиться без этого.

– Ну так что, выходит, ты вернулся? – Плевать, если это звучит грубо. Сначала Миа, потом Оуэн, и все в один день. А ведь главное в прошлом – это то, что оно должно по идее остаться позади.

Оуэн только пожимает плечами.

– Мы продаем этот дом, – заявляет он. – Честно говоря, не знаю, почему мы так долго за него держались. Мой отец уехал по делам, а меня послал сюда, чтобы я все привел в порядок. Но теперь… – Он указывает на упавший дуб, который все еще тянет свои ветви вверх из обломков террасы, словно утопающий, машущий руками, чтобы его заметили и спасли. – Одно хорошо – теперь из кухни можно попасть прямо в сад. Незачем проходить в дверь. Я все время напоминаю отцу, что надо упомянуть это преимущество в рекламном буклете для потенциальных покупателей, который издаст риелторская фирма и в котором будет описываться наш дом.

Внутри снова разверзается пустота. Я и забыла, какой Оуэн остроумный. Я забыла столь много – например то, что, нервничая, Миа начинает жевать внутреннюю часть нижней губы, как кукурузу в початке. Ведь мне не хотелось это помнить.

– Отстой, – говорю я и отворачиваюсь от него, чувствуя внезапную усталость.

– Эй, погоди! – зовет меня Оуэн. Вид у него сейчас обиженный и удивленный, как у ученика промежуточной школы на вечеринке, который был совершенно уверен в том, что девочка, от которой он без ума, точно пригласит его потанцевать. – Я давно тебя не видел – хочу сказать, что прошло столько лет. Как ты сейчас? Как у тебя дела?

Этот вопрос кажется мне настолько глупым, что секунду я просто молча пялюсь на него.

– О, у меня все просто классно. – По-видимому, он не замечает моего сарказма, поскольку тут же начинает быстро-быстро кивать. – Прям фантастика. Я окончила школу. – Не знаю, зачем я вру. Просто выскочило, и все.

– Это здорово, Бринн, – говорит он. – Правда здорово.

– Ага. С отличием. И с блейзером группы поддержки наших спортивных команд. А теперь мне предстоит учеба в Гарварде с полной стипендией. Я написала эссе под названием «Девушка, которая скрывается под маской чудовища». И получила за него премию.

Улыбка сползает с его лица.

Теперь, когда меня понесло, я уже не могу остановиться.

– Каждый год город устраивает в мою честь парад. Приходи в следующий раз. Там даже раздают попкорн.

На его лице отражается такое сострадание, что я почти – почти – чувствую себя виноватой.

– Все так же паршиво, как и тогда, да? – тихо говорит он.

– Всю дорогу, – отвечаю я.

Я снова поворачиваюсь, чтобы уйти, и он снова окликает меня.

– Бринн!

– Ну что? – Я разворачиваюсь, совсем уже перестав притворяться дружелюбной.

Оуэн медленно идет по лужайке, как будто опасается, как бы я не испугалась и не дала стрекача, если он подойдет к забору слишком близко. В Оуэне есть что-то пугающее, даже теперь, когда он начал одеваться нормально, окончил школу и приобрел довольно-таки приятный выговор – какая-то напряженка, от которой тебе не хватает воздуха, что-то вроде притяжения черной дыры. И мне в голову снова приходит все та же мысль, что и прежде: хотя копы и не смогли его уличить, это вовсе не значит, что он никого не убивал.

– Я хотел спросить про… – Он замолкает, отведя взгляд и щурясь на солнце. – Я хотел спросить: Миа все еще здесь?

И я внезапно ощущаю волну ненависти, мощной и темной, как грязевой оползень.

– Знаешь что, Оуэн? – говорю я. – Оставь Миа в покое. Сделай милость, оставь в покое нас обеих: и ее, и меня.

Я снова разворачиваюсь и спешу в лес. На сей раз он больше не окликает меня.

Все гномы плакали, но никто не плакал так горько, как Грегор – ему никогда не забыть, что три девочки спасли его сестру от Фантома.

– Пожалуйста, возвращайтесь, – сказал он. – Пожалуйста, не забывайте нас.

– Конечно, мы вернемся, – твердо заявила Эйва.

– Как же мы можем вас забыть? – поддержала ее Эшли.

– Мы всегда будем с вами, – тепло сказала Одри, указывая на свое сердце. – Вот здесь.

– Но – что теперь с вами будет? – вскричал он.

В этом и состоял вопрос. Что с ними будет? Что будет с Лавлорном, с дверями, ведущими в него и из него? Три девочки должны были двигаться дальше. Потому что если они этого не сделают, то…

Вызвавшая споры последняя страница романа «Путь в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

МИА

Наши дни

– Не знаю, подходят ли мне такие занятия, – говорит Эбби, держась за ствол березы и двигаясь задом, чтобы соскользнуть по берегу в русло ручья. – Уж больно это похоже на физическую нагрузку.

– Мы уже почти пришли, – бубню я. – К тому же в воде очень приятно.

Эбби скептически смотрит на ручей, который после недавних дождей мчится, пенясь, по руслу из мелких камешков, образуя маленькие белые водовороты, потом неуклюже снимает с ног вьетнамки.

– Ты когда-нибудь замечала, – говорит она, – что люди не испытывают потребности хвалить то, что действительно приятно? Поспи подольше – это приятно! Доешь начо[8] – это приятно! Дополнительная реклама требуется только тому, что вызывает физический дискомфорт.

– Не веди себя как ребенок, – прошу я. Она входит в воду ручья и взвизгивает.

– Вот видишь? – говорю я, когда она, сжимая в одной руке вьетнамки, переходит через ручей и поднимается на другой берег. – Совсем не так уж плохо.

– По сравнению с чем, с инквизицией? – Она прихлопывает вьетнамкой комара. – Большинство людей отмечают Четвертое июля по-американски, то есть сидя на попе. Где твой патриотизм?

– Без понятия, – говорю я и протягиваю руку, чтобы слегка сжать ее плечо. Она ворчит что-то весьма похожее на какая гадость.

Сегодня утро понедельника, и я делаю то, чего никогда не делала прежде, то, что поклялась себе не делать никогда: я возвращаюсь в Лавлорн и беру с собой непосвященную.

Но, разумеется, как сразу же заявила Бринн, Лавлорна не существует, а стало быть, правила ничего не значат. Никакой древней магии нет, а есть только большой лес, который вбирает в себя холмы, и дома, и старый сарай для хранения инвентаря. И все-таки, пока мы с Эбби с трудом поднимаемся по скользкому от грязи берегу, я не могу не чувствовать волнения и воодушевления. Между деревьями носятся бабочки и жужжат и стрекочут букашки.

– Значит, это произошло здесь? – спрашивает Эбби, нарушая молчание. Сегодня на ней короткая черная юбка, очки с толстыми стеклами в черной оправе, белая футболка с надписью «Пожалей лошадь, покатайся на единороге» и галстук с узлом. Она называет свой нынешний стиль одежды «Гарри Поттер-панк».

– Произошло что? – Мой голос звучит громко в воздухе утра.

– Было найдено тело Саммер, – говорит Эбби, но без обиняков, как она сделала бы это и с кем-нибудь другим.

– Нет, это было не здесь, – отвечаю я. – Это произошло на длинном поле. Я тебе покажу. – Как ни странно, я никогда ни с кем не говорила о том, как нашли ее тело, – только о том, что случилось потом и где была я.

Скоро деревья кончаются и начинается длинная четырехугольная поляна, участок, на котором по какой-то загадочной причине не растут деревья и которую мы много лет назад назвали длинным полем. Я показываю рукой на густой ряд темных сосен, сквозь которые едва-едва могу различить старый сарай для хранения инвентаря.

– Полицейские считают, что Саммер убили вон там. Были доказательства, что она бежала. Кто-то ударил ее по затылку камнем. Затем ее отволокли туда.

Когда я стою здесь, на солнцепеке, все произошедшее кажется мне таким невероятным, как будто я просто рассказываю историю, которую когда-то услышала. Над полем носятся птицы, яркие цветные комочки, и их тени быстро скользят по самому верху трав.

Эбби, щурясь, смотрит на меня:

– С тобой все в порядке?

– Да. – Я на секунду закрываю глаза и возношу короткую молитву, обращенную к Саммер, если она сейчас здесь, слушает меня. – Скажи мне, – это единственные слова, которые приходят в голову. – Скажи мне, что тут произошло.

Где-то в деревьях клохчет птица. Я открываю глаза.

Мы продолжаем идти вперед. Пройдя половину поля, мы доходим до прорезанного в высокой траве круга, как будто с помощью гигантской формы для вырезания печенья. Здесь в землю забит большой деревянный крест. Но нем кто-то написал фиолетовым маркером: «5 лет спустя… мы никогда тебя не забудем». Удивительно, как много людей после того, как Саммер умерла, утверждало, что они любили ее, даже те, кому не было до нее никакого дела, пока она была жива.

Рядом с крестом помещена прекрасная композиция из цветов, красные и белые розы, сплетенные в форме огромного сердца. Должно быть, эта штука стоила триста или четыреста долларов. Странно. Я наклоняюсь, чтобы посмотреть на прикрепленную к ней карточку. Подписи нет, только цитата из Библии. «Если я пойду и дорогою смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной». Я смотрю на Эбби.

– Это псалом.

– Хм-м. – Эбби хмурится. – Нет уж, спасибо, я предпочитаю оставаться на холме, который освещен ярким солнцем и на котором обитают те, кто весел и счастлив.

– Библия вроде бы была написана две тысячи лет назад[9], – говорю я, распрямляясь. – Тогда люди не особо веселились.

– Вероятно, потому, что тогда не было Wi-Fi.

Мы идем дальше и заходим под сень деревьев. Сарай оказывается еще меньше, чем я помнила, но в остальном выглядит так же, если не считать хлипкой цепи с замком, которая натянута вокруг него. Как ни странно, это место не удостоилось особого внимания ни со стороны полиции, ни со стороны прессы, несмотря на то что мы втроем провели здесь немало времени, лежа на плетеном лоскутном коврике, слушая музыку на смартфонах или просто болтая о пустяках. Мы не знали, как можно рассказать о том, что здесь случилось, о том, как Лавлорн материализовался за одну ночь.

И о том, как он вдруг взял и исчез.

За несколько месяцев до убийства Саммер мы с Бринн отправились в Лавлорн без нее. Вероятно, это было сразу после весеннего школьного бала, потому что ни я, ни Бринн тогда уже не разговаривали с Саммер, и я помню, как больно мне было глотать, словно после многих дней плача внутри моего горла образовался синяк. Я тогда пропустила четыре урока в балетной студии подряд, и моя учительница, мадам Лярош, даже заехала к нам домой, чтобы посмотреть, не заболела ли я.

Я действительно была больна, но не в том смысле, в котором предполагала она. Я всегда думала, что разбитое сердце – это что-то прекрасное, что-то похожее на адажио в «Лебедином озере» – своего рода изысканный, постепенный уход сил. Но вместо этого возникло такое ощущение, будто меня выпотрошили, вырвали все внутренности.

Мы никогда не бывали в Лавлорне вдвоем: только Бринн и я, без Саммер. Я не хотела идти. Но Бринн считала, что это хорошая мысль.

– Саммер не может забрать у нас все, – сказала она, схватив меня за руку и практически вытащив из автобуса. Я понимала, что дело не в том, что она зла на меня. Произошло что-то еще, что-то между Бринн и Саммер, но я не знала, ни что именно между ними произошло, ни почему, а знала только, что пошли слухи о том, что Бринн предпочитает девочек и перед уроком физкультуры несколько учениц отказались переодеваться у нее на глазах. Люди говорили, будто Бринн зациклилась на Саммер, будто Саммер застукала Бринн, когда та пялилась ночью в ее окно. И хуже всего было то, что Саммер ничего этого не отрицала. – Она не может просто забирать все то, что нам нужно.

День был холодный и сырой, словно на дворе стоял не апрель, а март. Мы молча шли по полям, несчастные и замерзшие. Ветер раздувал полы наших курток, дыхание превращалось в воздухе в облачка пара. Бринн вошла в сарай первой, и я никогда не забуду, как она вскрикнула – это был наполовину вскрик, наполовину такой звук, словно кто-то ударил ее кулаком в живот, заставив задохнуться.

Обоев не было. Лоскутный коврик, кровать, одеяло, фонарь – ничего этого больше не было. Стены сарая оказались, как и прежде, побелены, пол состоял из грубо обтесанных досок, и те же самые пыльные сельскохозяйственные орудия были нагромождены в углах и прикреплены к стенам.

Все выглядело так, будто Лавлорн никогда не существовал.

Разумеется, теперь я знаю, что это действительно так.

И все же какая-то маленькая, запрятанная глубоко-глубоко часть меня продолжает верить. Другой мир был здесь. Мы его видели.

– Проверь тут все. – Эбби берет в руку замок и показывает мне, что он отломан от цепи, а потом приделан обратно с помощью довольно мерзкой комбинации из резинки для волос и жвачки. С расстояния в несколько футов никто бы не разглядел, что он был сломан. – Похоже, кто-то добрался сюда до нас. – Голос Эбби все еще звучит бодро, но по тому, как подруга вытирает потные ладони о юбку, я ясно вижу, что она нервничает.

– Скорее всего, это какой-то извращенец, делает видео для своего блога, – говорю я. Я добралась до этой точки. И ни за что не поверну назад.

Скажи мне. – Теперь эта молитва звучит в моей душе даже без подсказки. – Скажи мне, Саммер, что тут произошло на самом деле?

Дверь сарая содрогается на своих петлях, когда я толкаю ее от себя. Я делаю глубокий вдох, словно собираюсь нырнуть под воду и практически врываюсь через порог внутрь.

И истошно кричу, когда спотыкаюсь о чье-то тело. Почти сразу же тело, покрытое кучей старой одежды, начинает двигаться и трепыхаться. Эбби кричит:

– Оно живое, – как будто это какой-то старомодный ужастик, затем из-под капюшона толстовки показывается голова.

– Бринн? – с трудом выдавливаю из себя я.