Сломанные вещи

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Оуэн.

Теперь, когда я начала говорить, слова становятся похожими на рвоту – мне тошно, но я не могу остановить их поток.

– Просто это кажется чудным. Как будто ты вернулся, чтобы отметить это. Как будто это нечто такое, чем можно гордиться. – Мне сразу же хочется взять эти слова назад. Но мой разум превратился в чудовище, и кажется, что будет лучше закончить, взорвать все – и его, и меня саму, и все то, что между нами было. – Знаешь, ты ведь так и не сказал нам, где был в тот день. Прошло столько времени, а ты так ничего нам и не сказал. Так что же ты скрываешь?

Вот и все: я закончила, задыхаясь, ненавидя себя и еще больше ненавидя его за то, что он заставил меня повести себя таким образом, за то, что он отдалился и стал нормальным, за то, что он оставил меня в прошлом.

Оуэн не говорит ничего, только смотрит на меня с побелевшим лицом, и на секунду я вижу перед собой прежнего Оуэна, того Оуэна, который целыми днями жил в шалаше на дереве, пока его отец напивался до беспамятства, Оуэна, который напоминал мне попавшего в капкан зверька, напуганного и раненого, но все равно продолжающего бороться.

Он нагибается и поднимает с крыльца коробку, которая была у него под мышкой, когда я только увидела его. И резко отгибает один из закрывавших ее клапанов.

– Я приехал, чтобы показать тебе, что я хранил все это, – говорит он, показывая подбородком на содержимое коробки – старый сотовый телефон нелепого розового цвета, покоробившийся от воды комикс «Мщение космических яйцеголовых», сделанные в автоматической фотобудке фотографии Оуэна и меня, строящих дурацкие рожи, пара ярких полосатых носок – все это было выбрано нами для капсулы времени с посланием к потомкам, которую мы планировали закопать где-нибудь в лесу на тот случай, если произойдет апокалипсис и будущие цивилизации захотят узнать что-нибудь о нас. Оуэн утверждал, что закопает ее сам, но так этого и не сделал. – Все эти годы я хранил ее. Но теперь мне это больше не нужно.

Он практически сует коробку мне в руки. Вихор на его макушке стоит торчком, как будто и он возмущен моим поведением. Внезапно на меня всей своей тяжестью обрушиваются чувство вины и сознание собственной глупости. Я столько лет не видела Оуэна и ухитрилась разрушить все за какие-то пять минут. Если бы идиотизм был олимпийским видом спорта, я бы точно выиграла золотую медаль.

– Оуэн… – начинаю я звать его обратно, когда он размашистым шагом направляется назад к машине, но тут он резко разворачивается, и все слова вылетают из моей головы. Он в ярости. И за его гневом скрывается кое-что еще, выражение обиды, такой глубокой, что мне хочется свернуться клубком и умереть. Просто удивительно, как боль другого человека может тебя подкосить.

– Ты хочешь знать, что я делал в тот день, Миа? – Он идет обратно в мою сторону; на секунду мне становится страшно, и я невольно делаю шаг назад. Но он останавливается в нескольких футах от меня. – Ты правда хочешь узнать, где я был в тот день?

Хочу. Конечно, хочу. Но я чувствую, что в любую секунду могу расплакаться, и мне не хочется, чтобы он это видел.

– Ты не обязан – не обязан.

Он не обращает внимания на мои слова.

– Я ей помогал. – Ему нет нужды говорить, что речь идет о Саммер. Это очевидно и так. – Она попросила меня оказать ей услугу – и заставила поклясться, что я никому об этом не расскажу – ни тогда, ни когда-либо в будущем. И я это сделал. Это был пустяк, – говорит он в ответ на вопрос, которого он, должно быть, ждет. – Поверь мне. Она попросила об этом именно меня, потому что знала – я могу сесть на автобус, и мой отец ничего не заметит. В то время он почти всегда был пьян, и половину времени я проводил в шалаше на дереве.

– Но почему ты не сказал нам, где был?

Он запускает руку в волосы, пытаясь пригладить вихор, но это ему не удается.

– Как я уже и говорил, в этом не было ничего важного. Ничего относящегося к делу. Она просто пыталась оставить прошлое позади. К тому же я ее жалел. Так что я был просто обязан сохранить этот секрет.

– Ты ее жалел? – переспрашиваю я, уверенная, что ослышалась. Никто не жалел Саммер. Саммер была светочем, сияющим, ослепительным, красавицей, за которой все мальчики сломя голову бегали по коридорам. А взрослые мужчины, годившиеся ей в отцы, тормозили на своих машинах, чтобы посмотреть на нее, а потом, когда она показывала им язык, увеличивали скорость, краснея и испытывая чувство вины. И конечно же, остальные девочки насмехались над тем, как она одевалась, кося черт знает под кого, обзывали ее потаскухой и писали о ней всякие гадости в раздевалках, но всем было ясно, что они просто ей завидуют.

Саммер имела власть – над ними, над нами, над всеми.

– Я всегда ее жалел. – Из Оуэна вдруг разом улетучивается весь его гнев. Теперь он выглядит просто усталым и куда больше похож на мальчика, которого я когда-то знала, на Оуэна, который когда-то был моим. Маленьким привидением Каспером. Кровоносом. Террористом в тренчкоте. Но при этом моим. – Ты и Бринн, вы всегда были сами собой, понимаете? А Саммер… казалось, что она только и умеет, что играть какую-то роль. Как будто она не была полноценной личностью, и ей приходилось притворяться ею. Она была готова на все, чтобы нравиться другим. – Щетина на нижней части его лица отражает свет, и мне приходится обхватить руками живот и изо всех сил его сжать. Оуэн стал таким красивым. – Так было и со мной. Я ей не нравился. Совсем не нравился. Но это был единственный путь, который она знала. А я учился в седьмом классе. И я ошибся. Раньше я никогда никому не нравился. – Я отвожу глаза, к моим щекам приливает жар, ибо я понимаю, что для него это способ объясниться, попросить у меня прощения за то, что между ними произошло.

«Ты нравился мне, – едва не говорю я. – Ты всегда мне нравился». Но я все-таки не произношу этих слов.

– Знаешь, она завидовала тебе. – На его лице появляется странная гримаса, как будто эти слова вызывают у него физическую боль и ему надо произносить их осторожно, чтобы его рот не превратился в сплошной кровоподтек.

– Завидовала мне? – Эти слова тоже вызывают у меня шок. Саммер была лучшей из лучших: уверенной в себе, ослепительной, взрослой и классной. Я то и дело видела, как Саммер и Бринн хихикают, говоря о каких-то вещах – о бритье там, внизу, о спазмах в животе во время менструаций или об оральном сексе – а я была такой невеждой, что даже не понимала, о чем у них речь. «Не бери в голову, Миа», – говорили они всякий раз, закатывая глаза; или же Саммер гладила меня по голове, словно я была малым ребенком, и шептала: «Оставайся такой же, Миа, не меняйся». Но почему?

Он издает невеселый смешок.

– Потому что я всегда любил тебя, – внезапно говорит он, говорит так быстро, что я едва могу это расслышать.

– Что? – Возникает такое чувство, будто прямо перед моими ногами вдруг разверзся тектонический разлом и я вот-вот в него упаду. – Что ты сказал?

Но он уже повернулся и пошел прочь.

Хотя, чтобы присутствовать на этой церемонии, казалось, собрались все люди, гоблины, великаны и гномы, живущие в Лавлорне, сначала на ней царила гробовая тишина. Потом старейшины деревни начали медленно говорить нараспев:

– Ты дитя Лавлорна, – хором сказали они, – и ты обручишься с Лавлорном.

– Я иду добровольно ради Лавлорна, – проговорила затем Грегория, как ее и учили, как отвечали каждый Спаситель и каждая Спасительница до нее, и ее голос был не громче писка.

– Исполнишь ли ты свой долг и обретешь ли спасение? – Голоса старейшин зазвучали оглушительно, громоподобно.

Лицо Грегории было теперь совершенно бело, что, учитывая чуть зеленоватый оттенок кожи большинства гномов, вызывало крайнюю тревогу.

– Я принимаю то, что будет лучше для Лавлорна, – промолвила она наизусть. – Я принимаю то, что будет лучше для меня.

– Мы должны это остановить, – лихорадочно прошептала Эшли.

Но они, конечно же, не могли этого остановить.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

– Ух ты. – Уэйд смотрит на дом Миа, как будто он паломник и перед ним то самое место, где родился Иисус. – Ух ты. Стало быть, она все эти годы прожила здесь?

– Ага. – Я выбираюсь из душного пикапа, радуясь тому, что наконец-то оказалась на земле. Поездка с Уэйдом – это было все равно что нестись со скоростью шестьдесят миль в час в алюминиевой консервной банке, полной всякого хлама. Он и мать Миа могли бы отлично спеться. – Итак, ты ведь помнишь наш уговор…

– Я помогаю вам, вы помогаете мне, – отвечает Уэйд, воздев руки и словно говоря: «У меня получилось! У меня получилось!» Уэйду девятнадцать лет, и он скоро закончит окружной колледж, где, наверное, изучает курс под названием «Как быть безумным фанатом теорий заговоров» или что-то в этом же духе, но одевается он как пятидесятилетний дядечка в 1972 году. Сегодня на нем зеленые клетчатые брюки, ковбойские сапоги и плотная рабочая рубашка, на кармашке которой вышито имя Боб.

– Ты поможешь Миа в ее небольшом крестовом походе, – в который раз поясняю я, не вполне веря, что Уэйд не ухитрится каким-то образом запороть все дело. – И поможешь мне вернуться в какой-нибудь славненький, тихий реабилитационный центр, который выберу я сама. На этот раз понадобится капитальный расслабон.

– Если только мы наконец не выясним, что же случилось на самом деле. Тогда тебе уже не придется возвращаться. – Уэйд помогает мне только потому, что считает, будто я не могу оставаться вне реабилитационных центров – пока люди все еще продолжают думать, что это я убила Саммер. Поскольку наш старый сосед пытался сжечь меня заживо, а прохожие на улицах все еще шепчут «ведьма», когда я иду мимо, Уэйда было не так уж трудно уговорить помогать мне играть роль наркоманки.

– Да, конечно. Как скажешь. – Я едва удерживаюсь от того, чтобы, закатить глаза. Уэйд один из тех супер-пупер умников – в следующем учебном году его переведут в Бостонский университет, и обучение, судя по всему, будет полностью оплачено самим университетом, – которые при всем при том могут быть безнадежно тупыми. В этом он похож на Миа.

Уэйд запускает руку в волосы – они у него длинные, лохматые и цветом напоминают еще не сваренные спагетти.

– Дом Миа Фергюсон. Просто в голове не укладывается.

– Ты можешь попытаться хотя бы на пять минут перестать вести себя как полнейший хмырь? – говорю я и иду мимо него к парадной двери, огибая по дороге огромный контейнер для мусора.

Уэйд трусит за мной. Мелочь, ключи и все, что у него лежит в карманах, громко звенит – как колокольчик на ошейнике кота, предназначенный для предупреждения о его приближении.

– Да ладно тебе. – Лицо Уэйда принимает обиженное выражение. – Я же делаю это для тебя. Я на твоей стороне. Мы же родня, ты не забыла?

– Это вовсе не означает, что ты не хмырь, – заявляю я. В глубине души я понимаю, что он действительно думает, будто оказывает нам помощь. Но, говоря серьезно, что за люди зацикливаются на деле об убийстве и годами ведут блоги об этом, строя теории и расспрашивая людей? Только хмыри.

Сегодня лицо Миа напоминает мне яйцо – белое, хрупкое, и кажется, достаточно одного удара, чтобы оно разбилось, и у нее случился нервный срыв.

– О, – говорит она, выдыхая. – Это всего лишь ты.

– А ты думала кто? – спрашиваю я, но тут она начинает качать головой, хмуро глядя на Уэйда.

– А ты кто? – спрашивает она. Еще один признак того, что она сегодня сама не своя. Миа всегда была слишком вежлива, чтобы говорить так прямолинейно и бесцеремонно.

– Это мой кузен Уэйд, – встреваю в разговор я, чтобы Уэйд не наломал дров до того, как мы войдем в дом. В отличие от Миа он блаженно улыбается. Вероятно, сила его улыбки могла бы зарядить автомобильный аккумулятор. – Он крутой и классный, – говорю я, хотя это совершенно не соответствует истине. – Он может нам помочь.

– Уэйд. – Уэйд вновь обретает дар речи и, подойдя к Миа, пожимает ей руку, словно политик, ведущий предвыборную кампанию и обходящий дома избирателей. – Уэйд Тернер. Я так рад с тобой познакомиться. Ты даже представить себе не можешь, как давно я хотел…

Я резко тыкаю его локтем в ребра, чтобы не дать ему продолжить. Я уже вижу, что его имя вызывает у Миа какие-то смутные воспоминания. Она смотрит на него, озадаченно сдвинув брови, будто пытается вспомнить, кто он такой и откуда ей знакомо его имя. Я нисколько не сомневаюсь, что за все эти годы он не раз пытался выйти с ней на контакт – он сам признался мне в этом после того, как я отказалась дать ему адрес ее электронной почты, зная, что, скорее всего, она его уже изменила. Но в конце концов, она только встряхивает головой, оставив бесплодные попытки понять, почему это имя кажется ей знакомым, и отходит назад, жестом приглашая нас войти.

– Классное местечко, – только и говорит Уэйд, поднимаясь по лестнице на второй этаж, у него явно сдвиг по фазе от этого дома. Миа бросает на него внимательный взгляд, чтобы убедиться, что он над ней не смеется, потом переводит взгляд на меня и вопросительно поднимает брови. Я пожимаю плечами и сосредоточиваю внимание на том, чтобы не задевать вездесущие кучи мусора, напоминающие вымахавшие до гигантских размеров грибы, растущие прямо из грязного ковра. Однако я вижу, что Миа делает успехи. Сегодня лестница стала немного чище, чем была только вчера.

Миа идет сзади, позволяя Уэйду сначала зайти в ее комнату. Я собираюсь войти следом, но она останавливает мою попытку.

– Как твоя мама? – спрашивает она, глядя на меня своими большими темными глазами. Честное слово, глаза Миа имеют форму сердечка – а может быть, все дело в том, что в них всегда можно видеть ее сердце. – Ты виделась с ней вчера?

У меня тут же появляется неприятное чувство в животе – как будто я только что умяла изрядную порцию по-настоящему паршивой китайской еды. Неужели мне суждено стать действительно ужасным человеком?

– Она чувствует себя неважно, – говорю я, избегая смотреть Миа в глаза. – Послушай, мне очень не хочется тебя просить, но сестра зашивается в больнице и не желает, чтобы я оставалась дома одна…

Я замолкаю.

– Ты хочешь пожить здесь? – спрашивает она так, будто эта идея ее ошеломляет.

Я крепко прижимаю руки к груди, пытаясь подавить тошнотное чувство. Не знаю, почему мне намного, намного труднее врать Миа, чем когда-либо было говорить неправду психотерапевтам и администраторам больниц.

– У меня в этом плане небольшой выбор.

Даже если добавить при этом «мягко выражаясь», – это все равно будет то же самое, что не сказать ничего. Минувшую ночь я провела за автовокзалом, чтобы быть рядом с туалетом и автоматом по продаже еды и напитков, и пыталась заснуть, пока в небе оглушительно взрывались разноцветные фейерверки. Наверняка попроси я его, Уэйд пригласил бы меня переночевать у него в доме, но тогда тетя начала бы задавать мне вопросы и однозначно позвонила бы моей матери – и пришлось бы распроститься с планами убраться из Твин-Лейкс. Так что утром я зарядила свой мобильник в местной кофейне, позвонила Уэйду и пообещала дать ему шанс раскопать сенсацию – шанс, который может выпасть только раз в жизни. Я знала, что он точно не откажется от возможности сделать то, что всегда хотел сделать – поймать настоящее Чудовище с Брикхаус-лейн. И сыграть роль героя в реальной жизни.

Миа приходит в себя быстро.

– Конечно, – говорит она. Ее лицо чуть-чуть порозовело. В кризисной ситуации, в тяжелую минуту на нее всегда можно было положиться. У нее здорово получалось решать проблемы других, улаживать ссоры между мною и Саммер, поднимать мне настроение, когда я проваливала школьные тесты или тогда, когда меня выгнали из спортзала за то, что я, возможно, не так уж и случайно засадила мячом прямо в голову Эмме Кэрэуэй во время игры в «вышибалы». Мы с Саммер называли ее Мама Миа или Мамма Миа[15], поскольку она занималась балетом. Она протягивает руку и сжимает мой локоть. – Мне очень жаль, Бринн.

– Обо мне не беспокойся, – говорю я, протискиваясь мимо Миа в ее комнату. На кровати, развалившись и опираясь на локти, лежит Эбби. Рядом, обложкой вверх, чтобы не потерять страницу, с которой надо будет продолжить чтение, положен экземпляр «Пути в Лавлорн».

– Кто этот хмырь? – спрашивает она меня без обиняков, дергая подбородком в сторону Уэйда.

Я бросаю на Уэйда взгляд, как бы говорящий: вот видишь? Но он просто обходит комнату по кругу, вглядываясь во все детали, прямо как археолог, впервые попавший в гробницу Тутанхамона.

– Он не настоящий хмырь, – говорю я. – Он просто играет роль заправского хмыря на телевидении. – Эбби фыркает от смеха. – К тому же, – добавляю я, обращаясь уже к Миа, которая только что вернулась в комнату и с подозрением смотрит на Уэйда, – он знает об этом деле все, что только возможно. Он изучает его последние пять лет. Если нам кто-то и может помочь, то это он.

Уэйд наклоняется, чтобы всмотреться в фотографию в рамке, стоящую на письменном столе Миа. Вот сюрприз. И на этой фотографии красуется Эбби, томно глядящая в объектив фотоаппарата глазами в обрамлении усеянных блестками накладных ресниц.

– По словам Бринн, вы считаете, что ответы на вопросы находятся в Лавлорне, – говорит он, не распрямившись и не повернувшись к нам. – Я на вашей стороне. Это убийство было не просто ритуальным. Это было целое повествование. Оно рассказало настоящую историю. И разумеется, это жертвоприношение вполне соответствует тому, что мы узнаем из «Пути в Лавлорн» о Фантоме и о том, как он выбирает свои жертвы.

– Случившееся почти дословно совпало с тем, что мы написали в фанфике, – говорю я. Это и была моя главная ошибка пять лет назад – сказать полицейским, что в каком-то смысле мы запланировали убийство. Мы написали о нем. Мне и в голову не пришло, что они используют это как доказательство того, что я участвовала в убийстве Саммер. Какая идиотка будет писать об убийстве, которое планирует совершить, а потом признается в этом, в этом копам?

Уэйд все еще возится с предметами на письменном столе Миа, поправляя кучку скрепок, переставляя ее ноутбук производства «Эппл», так чтобы его край был параллелен краю стола.

– Кто-то либо хотел вас подставить, либо оказался поглощен той же фантазией, что и вы.

– Откуда ты все это знаешь? – с прищуром спрашивает Миа.

– О, я знаю все, что только можно было узнать. Хронологию событий, информацию о подозреваемых, то, как все это освещалось в газетах и других СМИ, результаты патологоанатомической экспертизы. – Уэйд, словно петух, выгибает грудь. – Я даже создал веб-сайт, чтобы помочь доказать невиновность Бринн, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Всеобъемлющий, подробный и непредвзятый. Это мой девиз. – Он отбарабанивает это так, словно все напечатано на его визитных карточках. Зная Уэйда, я не удивлюсь, если именно так оно и есть. – С тех пор как я начал вести этот сайт, у меня было четыреста тысяч различных посетителей, а количество посещений за…

– Погоди. – У Миа сейчас такой вид, будто еще немного – и ее глазные яблоки взорвутся от злости. – Погоди. Уэйд Тернер. Ты тот самый Уэйд Тернер, который ведет сайт FindtheTruth.com?[16]

– Да, это я. – Уэйд улыбается ей до ушей. – Кузен Бринн.

– Троюродный, – быстро добавляю я.

Секунду Миа смотрит на него, утратив дар речи. Затем поворачивается ко мне.

– Бринн, можно тебя на минутку? – говорит она, цедя слова сквозь зубы. – Давай выйдем.

Как только мы оказываемся в холле, она практически набрасывается на меня. Надо отдать Миа должное – для девушки, сложенной, как балерина, хватка у нее прямо-таки железная. Внезапно я оказываюсь зажатой между шатающимся ломберным столиком и металлической вешалкой, на которой висит зимняя одежда.

– Какого черта, о чем ты вообще думала? – шепчет она. – На кой ляд ты привела этого… этого…

– Хмыря? – подсказываю я.

– Да, зачем ты привела этого хмыря в мой дом?

Я обхожу ее с фланга, чтобы она не смогла прижать меня к стене.

– Я же тебе говорила, Уэйд крутой и классный. – Правды в этом утверждении процентов пятнадцать. – И он мой родственник.

– Троюродный брат, – цедит она сквозь зубы.

– И он может нам помочь. – В этом правды побольше, чем пятнадцать процентов, но, разумеется, ей я не говорю, что в основном он будет помогать мне. Старина Уэйд – мой билет в один конец из этого городишки. – Послушай, Уэйд не шутил. Он знает все. Он уже пять лет, несмотря ни на что, борется за то, чтобы восстановить мое доброе имя – восстановить наши с тобой добрые имена. Тебе хоть известно, что копы занимались еще одним парнем из команды по американскому футболу? Девятиклассником по имени Хит Мур?

– Но у игроков в американский футбол было алиби, – говорит Миа.

Я делаю глубокий вдох.

– А вот и нет.

Когда я рассказываю ей, как прижала к стенке Джейка Гински, ее глаза округляются, и на секунду вид у нее делается совсем какой же, как у той, двенадцатилетней Миа, нашей маленькой балерины. После того, как я заканчиваю рассказ, она какое-то время кусает свою нижнюю губу.

– Хит Мур. – Она морщит лицо, пытаясь вспомнить это имя. – Я не помню, чтобы Саммер когда-нибудь о нем говорила.

– То-то и оно. Я тоже такого не помню. – На секунду я вспоминаю, как Саммер стояла рядом со мной в душе и как вода текла между ее грудями и собиралась каплями на ресницах. «Ты меня любишь? – спросила она уже позже, положив голову на мое плечо, и мне так сильно захотелось поцеловать ее, что я не могла пошевелиться, так было страшно. – Ты всегда будешь меня любить?»

Конечно же, я любила ее. Я была в нее влюблена.

– Докажи это.

Я отбрасываю это воспоминание, затаптываю его в землю, разбиваю на куски. Это единственный способ помешать ей неотступно преследовать меня, не давая никакого покоя. Я должна как-то уничтожить ее призрак.

Миа выдыхает воздух, и это звучит как долгий вздох.

– Хорошо, – говорит она. – Пусть он остается.

И я снова замечаю, насколько печальнее она выглядит сегодня даже по сравнению с тем, какой была вчера. Нет, скорее она выглядит не печальной, а опустошенной. Как будто кто-то засунул в нее соломинку и высосал все нутро. Неужели это из-за Оуэна, из-за того, что я сообщила ей о его возвращении домой? Но не может же она до сих пор быть от него без ума. Не пять же лет спустя. И не после того, что он с ней сделал.

Не после того, что он и Саммер сделали вместе.

Но есть еще то, что хуже всего, то, что запрятано глубоко-глубоко, самое правдивое и ужасное про меня, то, что ввергает в смятение и делает всего лишь получеловеком, запутавшимся и мерзким. Я была опечалена, когда погибла Саммер. Конечно, опечалена. Ведь она была моей лучшей подругой.

Но малюсенькая, крошечная часть меня была также рада.