Сломанные вещи

– Как же мне повезло, – говорю я. Внезапно чувствую ужасную усталость. Мне не стоило сюда приходить. Даже если у нас и начинает что-то получаться, что с того? Это ведь не изменит прошлого. Не оживит Саммер.

И не изменит того, что она сделала с нами.

– С моей стороны было глупо лгать, – признается Джейк. – Но, наверное, мы тогда все были в состоянии шока. Мне бы никогда, никогда не пришло в голову, что дело обернется именно так. Мне всегда казалось, что если кто и влипнет в историю, то это будет Саммер.

– Она и влипла, – говорю я.

– Ох, да ты понимаешь, что я имел в виду. – Он морщится и вдруг выпаливает: – Если честно, я ее немного побаивался.

Должно быть, я смотрю на него с некоторым удивлением, потому что он отрывисто смеется.

– Да, я понимаю. Я сейчас вдвое крупнее нее. Но ты же знаешь, какая она была. Крутая, бешеная. Я ее, можно сказать, почти не знал. Но какая она была на самом деле, я видел. Правда, мне это удавалось только временами и мельком. Только столько, сколько она мне позволяла. – Он делает глубокий вдох, словно у него в легких закончился воздух. – Я говорю достаточно понятно?

– Да. – Это все, что я могу сказать.

– Она словно приоткрывала время от времени дверь, чуть-чуть, на небольшую щелку, и то, что тогда бывало видно, было… – Он замолкает и откашливается, явно смущенный. Теперь я знаю, что он и вправду боялся ее: он явно говорил правду.

– Знаешь, она ведь кое-кого поранила, – кидает он мне вслед, когда я уже дохожу до середины лужайки. Я оборачиваюсь и вижу, что он словно бы не знает, куда спрятать свои длинные руки, как будто это рукава какого-то старого костюма, в который он наряжался на Хеллоуин раньше и который стесняется надевать сейчас. – В той патронатной семье, в которой она жила до Боллов. Поэтому-то ее от них и забрали. Она… она обожгла одного из других подростков раскаленной кочергой. Ты об этом знала?

Я качаю головой. Мое горло сжимается от наплыва чувств. Я вспоминаю еще одну вещь, которую мистер Болл говорил о Саммер: «Ее футболили из одного паршивого местечка в другое. Это были по-настоящему паршивые места, и люди там были хуже некуда».

– Как-то раз мы забавлялись с коробчатой черепахой, которую поймали где-то на дороге. Хит Мур сказал, что возьмет ее домой и будет о ней заботиться. Потом Даннер сказал, что сделает из нее рагу. Это, разумеется, была шутка. Но тут Саммер появилась, держа в руке кухонный нож.

Он смотрит на меня. И его лицо выглядит так, словно с него кто-то срезал последние пять лет. Как будто он смотрит не на меня, а на ту черепаху на земле и чувствует тот давний шок.

– Богом клянусь, я и в самом деле думал, что Саммер способна ее убить, – говорит он, потом вдруг моргает. И снова пытается улыбнуться, но ему удается только на секунду оскалить зубы. – Сейчас это звучит дико.

– Нет, – говорю я. – Нисколько.

БРИНН

Тогда

– Вероятнее всего, ты любила ее. – Новый коп, лейтенант Маршалл, был намного приятнее предыдущего, детектива Ньютера, бледного, злобного и пахнувшего тунцом.

От лейтенанта Маршалла же пахло чистотой и мятой. Когда он улыбался, вокруг его глаз собирались морщинки. У него были темные волосы, только-только начавшие седеть на висках, и он постоянно держал руки в карманах. Расслабься, словно говорил он. Просто расслабься, и все. Я на твоей стороне.

– Она была моей лучшей подругой, – сказала я. – Так что да, я ее любила. Очень.

Он обошел вокруг стола, вынул руку из кармана и потер затылок. Он не смотрел на меня. Не потому, что был зол, а потому, что знал, я этого не делала. Я верила лейтенанту Маршаллу.

– Должно быть, ты здорово разозлилась, когда она начала встречаться с Оуэном Уолдмэном.

– Да нет, я не злилась, – ответила я, но тут вмешалась моя мать.

– Ничего не говори, – сказала она. – Ты ничего не обязана им говорить, Бринн. Затем она обратилась к лейтенанту Маршаллу. – Мы вообще не обязаны здесь находиться. Не пытайтесь запутать ее.

Он развел руками.

– Если ей нечего скрывать, то не о чем и беспокоиться.

Если. Но я пропустила это словечко если мимо ушей, не обратила на него внимания.

Вместо этого я почувствовала себя так, будто горю. Будто я потрескиваю и поджариваюсь на своем стуле. Моя мать не понимала. Она заставляла меня чувствовать себя виноватой, хотя я ни в чем не была виновата – она поворачивала дело так, словно у нас есть чего стыдиться. Только лейтенант Маршалл меня понимал.

– Я не злилась, – сказала я немного громче. – Просто я… – Я замолкла, и лейтенант Маршалл ободряюще кивнул.

– В этом нет ничего страшного, – произнес он, улыбнувшись снова. И я решила, что хотела бы, чтобы именно так выглядел мой отец, если бы он у меня был. – Тут нечего стыдиться, Бринн. Твои чувства вполне естественны.

Я закрыла глаза. Как же это объяснить?

Я не была зла. Я была взорвана изнутри. Была переполнена острой шрапнелью. Разорвана на куски ревностью. Мне было больно дышать. Мои легкие словно резало битое стекло. Мне хотелось выколоть глаза Оуэна зубочисткой – не только за себя саму, но и за Миа. Я хотела вернуться обратно в тот вечер, когда мы с Саммер поцеловались и случилось чудо, а до этого она плакала, а я продолжала ее обнимать, пока беднягу трясло на моей кровати, и ее позвоночник бился о мою грудину, а ноги медленно оттаивали, превращаясь из ледышек обратно в теплую плоть. Только в этот раз я бы исправила то, что пошло не так. В этот раз я бы не облажалась.

Я открыла глаза опять.

– Я не понимала, – сказала я. Лейтенант Маршалл все еще кивал. – Я не понимала, почему оказалась недостаточно хороша. – Я не собиралась говорить этих последних слов, но они просто сорвались с моих уст сами собой. И тут я увидела, что моя сестра Эрин смотрит на меня так, словно я какой-то дикий зверь; лицо ее выражало одновременно брезгливость, страх и смятение. Я отвела глаза, стараясь не расплакаться. Жалюзи в главном кабинете полицейского участка были опущены только частично, и я видела заваленные бумагами столы и льющиеся в окна косые солнечные лучи, и пыльный кулер, и древние факсы. Но Миа рядом не было. Наверно, она ушла домой.

Но почему они держат здесь меня, если Миа уже отпустили домой?

И впервые у меня появилось дурное предчувствие, грызущее подозрение, что, возможно, лейтенант Маршалл совсем не такой хороший, каким хочет казаться. Что он задает все эти вопросы не просто так, не потому, что они просто хотят, чтобы я помогла им найти человека, который это сделал. Внезапно у меня возникло ощущение, что мой желудок изнутри грызут полчища насекомых.

Лейтенант Маршалл все еще улыбался. Он сел на край стола, сложив руки на коленях. Расслабься.

– Должно быть, ты здорово взбеленилась, – сказал он, – когда Саммер начала распространять о тебе в школе все эти слухи.

– Странное это выражение – «влюбиться», – сказала одна из принцесс, что жили в башнях. На щеках блестели капли слез, но даже они были красивы, поскольку в них отражалось голубое небо над ее головой. – Создается впечатление, будто это происходит случайно и ты делаешь это единолично, но разве в этом не виноват кто-то другой? Следует называть это не «влюбиться», а как-то иначе, например, «запутаться в сетях», или «попасть на крючок», или «быть затянутым в трясину».

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

МИА

Наши дни

Эбби чуть было – чуть было – не позволяет мне сорваться с крючка. Мы уже подъезжаем к ее дому, когда она вдруг поворачивается ко мне и говорит:

– Тот самый Оуэн…

Я тяжело вздыхаю. Она вскидывает бровь и бросает на меня один из своих пристальных взглядов, приводящих меня в ярость, словно заявляя: Я умею решать задачи по математическому анализу быстрее тебя.

– Почему ты мне никогда ничего о нем не говорила?

Одно его имя заставляет меня крепче стиснуть руль машины, как будто так я могу выжать из моего сознания память о нем.

– Я говорила, – возражаю я.

– Ты говорила мне только, что он существовал, – не унимается Эбби. – Но никогда не рассказывала, что ты от него без ума.

Эбби пансексуалка. Я точно не знаю, ни с кем она сейчас встречается, ни когда, но, судя по тому, как уверенно она рассуждает на эти темы, у нее были связи и с парнями, и с девушками. Как-то раз я спросила ее, где она знакомится со всеми этими людьми, и она просто сказала: «На фестивалях. Тебе надо будет как-нибудь поехать вместе со мной. Костюмированные игры[14] очень возбуждают».

– Я от него не без ума. – Я не могу заставить себя просто сказать вслух: Оуэн пять лет был моим романтическим увлечением, которое так и не реализовалось. Он был просто еще одной из тех вещей, которые я выдумала. – Мы не могли бы поговорить о чем-нибудь другом?

– Не уходи от ответа. – Эбби машет пальцем перед моим лицом. – Так дело не пойдет.

– Мы были детьми. Это было просто глупое увлечение. Оно ничего не значило. Мы даже ни разу не… – Я хочу сказать, целовались, но по какой-то причине это слово застревает у меня в горле. И это неправда. Вернее, не совсем правда.

Однажды в шестом классе, в ноябре, во второй половине дня, гроза загнала нас в шалаш на дереве. Мы лежали там в своих спальных мешках. Я чувствовала, как его колено утыкается в мое собственное каждый раз, когда он двигался, и лицо Оуэна было так близко к моему, что я могла ощущать тепло его дыхания, оно было свежим и пахло травой, и мы над чем-то смеялись, а когда перестали смеяться, Оуэн подался ко мне, и, прежде чем я поняла, что происходит, наши губы прижались друг к другу, такие теплые, мягкие и совершенные, словно они были предназначены для того, чтобы вот так слиться.

Как ни странно, после того, как это случилось, мы даже не говорили об этом – мы просто начали опять смеяться, как будто ничего не произошло. Но в этом не было ничего дурного – это было естественно, настолько естественно, что нам даже не пришлось говорить об этом или толковать о том, что это значит. Мы и так знали, что это значит. Я помню, как долго не разгибала пальцы ног, пытаясь поглубже впитать в себя свое счастье, удержать его, сохранить. Я знала, что это первый поцелуй среди сотен и сотен других.

Вот только этих других так и не было.

– Вы даже ни разу не – что? – Эбби смотрит на меня с прищуром.

– Забудь, – говорю я, слишком смущенная, чтобы признаться ей, мисс Пансексуалке, что этот поцелуй, целомудренный и включавший в себя касание только губ, но не языков, да еще и состоявшийся в шестом классе, был моим единственным – если не считать того времени в восьмом классе школы Пресвятой Марии, когда целый месяц, целый чудесный месяц, никто в той школе не знал, кто я такая, поскольку никто еще не успел собрать все слухи воедино. Меня даже пригласили на вечеринку, и я оказалась на комковатом диване на цокольном этаже, целуясь с парнем по имени Стивен, и, хотя его дыхание и пахло чипсами и он по одному разу сжал каждую из моих грудей, словно звонил в дверной звонок, я чувствовала себя такой счастливой. Потом он до конца вечеринки держал меня за руку и перед тем, как я ушла, даже наклонился и нежно и прошептал: «Хочешь быть моей девушкой?»

Но к понедельнику он перестал посылать сообщения на мой мобильник, и когда я увиделась с ним опять в школьном коридоре, он поднял мизинец и указательный палец, словно спасаясь от сглаза, и завопил: «Не убивай меня! Не убивай меня! Пожалуйста!» – пока остальные его дружки покатывались от смеха.

Должно быть, Эбби почувствовала, что задела мои чувства, потому что она наконец отстает от меня. Какое-то время мы продолжаем ехать молча. Как и всегда, я начинаю чувствовать себя лучше после того, как мы оставляем позади новый центр города с его отелями «Би энд Би» и ресторанами, где подают только то, что выращено неподалеку, а также когда мы отъезжаем от старого центра с его ресторанами фастфуда, автоматическими прачечными и магазинами оружия и опять оказываемся на улице с домами, скрытыми за густыми зарослями.

Эбби вдруг начинает говорить снова:

– А что, если вы так и не узнаете, что случилось с Саммер? Что, если вы так и не сумеете это выяснить?

– Что ты хочешь этим сказать? – Мы проезжаем мимо Уолдмэн-лейн, и у меня вдруг возникает желание повернуть руль направо, доехать до парадной двери дома Оуэна и въехать прямо в наше прошлое. – Я буду жить так же, как и жила. Все будет так же, как раньше.

В чем, собственно, и заключается проблема.

* * *

Высадив Эбби возле ее дома в начале Хвойной улицы, там, где Хвойная упирается в парк штата, я вдруг осознаю, что на улице Лесистой Лощины, я, видимо, повернула не туда. Я бесцельно кружу туда-сюда, пока мысли то и дело возвращают меня в прошлое. Я продолжаю думать об Оуэне, находящемся так близко, менее чем в миле отсюда, и у меня возникает такое чувство, будто между нами натянута гигантская резинка, грозящая утянуть назад. Но что мне ему сказать?

Что я ему скажу, если все-таки увижу его?

Что будет, если я его не увижу?

Я не замечаю незнакомой машины, запаркованной возле моего дома, пока не подъезжаю к ней почти вплотную. Я выхожу, уже наполовину разозленная и готовая наорать на любого доставщика еды из китайского ресторана, который попытается засунуть рекламные буклеты мне под дверь, когда вижу на крыльце высокого светловолосого парня, стоящего ко мне спиной и держащего под мышкой коробку. Правой рукой он прикрывает глаза от яркого света, пытаясь заглянуть в парадную прихожую дома.

Охваченная гневом и стыдом, я пускаюсь бежать по лужайке.

– Эй, – кричу я, – эй! Что вы?..

Он оборачивается, явно удивленный. И время застывает.

Он стал выше – намного выше, – и он по-прежнему худ, но зато спортивен. У него широкие плечи, такие, к которым хочется прислониться. Его шорты сидят низко на бедрах, а выцветшая темно-синяя футболка оттеняет цвет глаз. Его веснушки побледнели, волосы стали светлее. Теперь они похожи на пламя, просвеченное лучами солнце.

– О, – говорит он и опускает на крыльцо коробку, которую держал под мышкой. – О, – повторяет он. Как будто не ожидал меня здесь увидеть, несмотря на то, что стоит перед парадной дверью моего дома.

– Что ты тут делаешь? – ухитряюсь сказать я. Мой голос звучит так, словно он доносится с дальнего конца туннеля.

Он улыбается мне, показывая зубы, улыбается так широко, что кажется ненастоящим.

– Разве Бринн тебе не говорила? – спрашивает он. Я молчу, и он продолжает: – На застекленную террасу упало дерево. Дом должен быть выставлен на торги, но теперь…

– Нет, я имею в виду, что ты делаешь тут? Тут, здесь? – Мое сердце, кажется, бьется в самом моем горле, причем так часто, что возникает ощущение, будто я проглотила мотылька, который пытается вырваться наружу. Он изменился, он так изменился. И в то же время остался таким же. Он по-прежнему склоняет голову набок, когда размышляет, как будто пытается заглянуть под какой-то забор. И хотя его волосы стали светлее, на макушке у него по-прежнему торчит вихор, который он все так же приглаживает рукой, когда нервничает.

Но он мускулист, высок и привлекателен. Более того – он выглядит таким нормальным. Никто никогда бы не назвал этого парня Каспером или Кровоносом. Никто никогда не смог бы представить себе, как он прячется в шалаше на дереве или носит тренчкот, купленный на благотворительном базаре, или говорит о вероятности вторжения инопланетян. Впечатление создается такое, словно кто-то пропустил Оуэна через ту же тесторезальную машину для формования печенья, которая выдает на выходе девушек-болельщиц из группы поддержки, игроков в американский футбол и тех, кто приезжает на выпускной бал на лимузине.

– У меня не было номера твоего мобильника, – говорит он. Даже голос Оуэна изменился – теперь у него долгие-долгие гласные. – Я решил, что ты сменила его.

– Да, сменила, – отвечаю я. Это было первое, что мне пришлось сделать. После того как нас арестовали, кто-то из школы выложил номер моего мобильника в Интернет. И он звонил круглосуточно, причем звонки и текстовые сообщения приходили со всей страны. Ты же знаешь, что за то, что ты сделала, ты будешь вечно гореть в аду. Самое смешное во всей этой истории – это то, что до убийства наша семья была католической – моя мать происходит из итальянской семьи, – но потом, когда столько людей заявили, что я буду гореть в аду и что мою душу забрал дьявол, и даже что моя мать должна попробовать изгнать из меня бесов, она выбросила Библию, которую хранила с детства. И это стало последней вещью, которую она выбросила.

– Как у тебя дела? – мягко спрашивает Оуэн. И к щекам приливает жаркая краска стыда. Теперь мне все понятно. Он приехал, чтобы навестить меня. Так сказать, выполнить свой дружеский и соседский долг по отношению к девушке с нарушенной психикой, которую он оставил.

– Отлично, – твердо говорю я в который раз за последние два дня. И направляюсь к двери, нарочно громко звеню ключами, чтобы он понял намек и убрался. Но он не понимает. – Все просто отлично. – Я допускаю большую ошибку: теперь, когда я стою на крыльце, он находится от меня так близко, что я ощущаю его запах – чистый запах молодого парня, от которого в желудке разверзается пустота. – Разве ты живешь не в Англии?

– Вообще, в Шотландии. – Вообще, в Шотландии. Он говорит это так, будто жить в Шотландии – это самое обычное дело, будто Шотландия находится через город от Твин-Лейкс. Что ж, по крайней мере, это объясняет его новый выговор. – Я учился там в школе. Закончил в мае и теперь вернулся сюда на лето. Осенью я начинаю учиться в Нью-Йоркском университете.

Я с трудом шевелю пальцами. И роняю ключи.

– Нью-Йоркский университет, надо же. Поздравляю. Это… это… – Нью-Йоркский университет – это тот самый университет, где собиралась учиться я. Это был мой план. Моя мечта. Я собиралась изучать балетное искусство с получением дополнительной степени в области англоязычной литературы, а по выходным брать уроки балета в знаменитой студии танца «Степс» на Бродвее, где уже несколько поколений проводят субботние утра на пуантах.

Как случилось, что Оуэн – тот самый Оуэн, который терпеть не мог все школьные уроки, кроме уроков точных и естественных наук, который половину времени, проведенного им в школе, сидел с наушниками в ушах, глядя в окно, который иногда ложился на парту и спал на протяжении всей контрольной, – поступил в Нью-Йоркский университет? Как будто то, что случилось с Саммер, никак на него не повлияло. Как будто тот год, который он просидел в ожидании суда в «Вудсайде», Реабилитационном центре для несовершеннолетних, запертый вместе с психами, преступниками и шестнадцатилетними торговцами наркотиками, не оказал на него ни малейшего эффекта.

Впрочем, нет, этот год оказал на него кое-какой эффект. Время, проведенное в заключении, сделало его лучше. Теперь он казался новеньким и блестящим, как дорогой рождественский подарок. А я и Бринн остались сломанными, разбитыми, и осколки от нас лишь кое-как были склеены вместе.

Оуэн же, который тогда был разбит и сломан, исцелился и вновь обрел целостность.

И теперь парень, которого я некогда любила, едет учиться в университет моей мечты.

Слава богу, я наконец-то ухитряюсь открыть дверь, но прежде чем успеваю проскользнуть внутрь, Оуэн кладет руку на мое запястье, и его прикосновение лишает меня дара речи.

– Миа… – Он смотрит внимательно и напряженно, точно так же, как смотрел раньше – как будто весь остальной мир исчез.

И тут я вспоминаю строчку из «Пути в Лавлорн», в которой говорилось о кентавре Ферте: «Его глаза темны и неистовы, как буря, и так огромны, что в них можно утонуть».

– Что? – Мое сердце опять колотится болезненно и отчаянно, стуча о ребра.

Лицо его отражает неуверенность, и на секунду я вижу перед собой прежнего Оуэна – странного, неистового, моего, – вижу, как он всплывает под поверхностью Оуэна 2.0, блестящего пластикового Оуэна, похожего на куклу Барби. Мне вдруг приходит в голову, что теперь, когда он пересек грань и перешел в разряд нормальных парней, он отвык от того, чтобы девушки пялились на него, как дойные коровы. Девушки, с которыми он общается сейчас, вероятно, ведут себя по-иному: хихикают, откидывают волосы на спину и прижимаются к нему, чтобы показать фотографии, на которых они изображены во время отдыха на Карибах.

– Послушай, – говорит он, – можно я зайду на минутку?

– Нет, – быстро отвечаю я, вспомнив, как увидела его несколько минут назад, когда он с крыльца, сложив ладони ковшиком и прижав их к окну, пытался заглянуть в мой дом. Я вновь ощущаю острый стыд. Что он мог рассмотреть, заглядывая в дом снаружи? Я довольно хорошо расчистила парадный вестибюль, но стоящий в нем стол все еще погребен под горами рекламных листков заведений, продающих еду навынос и неоткрытых писем, и дверь в чулан все еще перекрыта штабелем ящиков из картона. Смог ли он увидеть, что творится в столовой? Там я даже не начинала работу. Тамошние Кучи так огромны, их нагромождение так велико, что, по словам Эбби, моя мать заслуживает почетной ученой степени в области архитектуры.

До возвращения мамы осталось десять дней. Десять дней для того, чтобы победить Кучи, десять дней для того, чтобы повернуть время вспять, чтобы выяснить правду, чтобы начать жить заново.

– Да ладно тебе, Миа. – Он стоит слишком близко от меня. Это не может быть случайностью. И теперь он улыбается непринужденно и раскованно, и один уголок его губ приподнят выше другого. Это наторелая улыбка, именно наторелая. Интересно, сколько раз он уже применял ее, на скольких девушках практиковался. – Не притворяйся, будто ты не рада видеть меня, хотя бы чуточку.

– Да нет. – Мой голос становится высоким, визгливым, как свист чайника на плите. Я ощущаю острое чувство вины, когда его улыбка гаснет, но в то же время испытываю облегчение оттого, что вижу, как пластиковый Оуэн 2.0 дает трещину. Следующие слова срываются с моих уст неожиданно для меня самой. – Какое странное совпадение – ты вернулся как раз на пятую годовщину. Что, не мог остаться в стороне?

Оуэн вздрагивает, как будто я ударила его. Но это я чувствую себя так, словно меня ударили – я задыхаюсь, потрясенная тем, что только что выдала.