Помоги проекту - поделись книгой:
Помимо контролирующих поведение членов общины полиции и соседей есть еще и высшие силы, которые, бесспорно, играют в жестких штатах огромную роль. Среди жителей жестких штатов заметно больше верующих – например, в Канзасе это 80 % населения. В принадлежащих к числу наиболее религиозных штатов Миссисипи и Южной Каролине христианство исповедуют 83 и 78 % взрослого населения соответственно. На Юге повсеместно распространены «мегацеркви» с двумя тысячами и более прихожан (на первом месте – церковь Лэйквуд в Хьюстоне, куда еженедельно приходят молиться более 50 тысяч человек) и нередки случаи проникновения христианского учения в государственные школы. В Техасе ученики могут записаться на факультативный курс, где преподается непосредственно библейская мораль. А для государственных школ Южной Каролины с 1995 года обязательна ежеутренняя минута тишины, когда дети должны молиться.
Похожим образом обстоят дела и в Юте, где 60 % населения составляют мормоны, придерживающиеся строгих правил в повседневной жизни. Чай и кофе не допускаются ни в коем случае. Под запретом добрачный секс, равно как и порнография, мастурбация и гомосексуализм. Воскресенье – день отдохновения, который полагается посвящать молитве; не разрешается работать, ходить по магазинам, заниматься спортом или любыми другими вещами, потворствующими земным соблазнам. Епископы лично беседуют с каждым взрослым мормоном, чтобы убедиться, что он соблюдает предписанный уклад и достоин войти в храм. Местные Комитеты укрепления веры членов общины (КУВЧО) играют роль своего рода разведслужбы – следят за каждым мормоном, чтобы выявлять потенциальных критиков церкви или ее руководства. Если факт публичной критики налицо, КУВЧО уведомляет об этом духовника диссидента, который может объявить его еретиком и отлучить от церкви.
Следствием всего этого являются своеобразные нравственные убеждения жителей жестких штатов, поддерживающие культуру соблюдения норм. В своей новаторской работе «Праведный разум» социальный психолог Джонатан Хайдт выделил пять базовых моральных установок: это забота об окружающих, справедливость, внутригрупповая лояльность, власть и нравственная неиспорченность. Различия в этих моральных установках определяются в первую очередь культурой. В жестких штатах больше полагаются на власть и испытывают большую лояльность к «своим», чем в свободных. Кроме того, в них больше стремятся вести достойный и праведный образ жизни – другими словами, к нравственной чистоте. Чистота означает отношение к своему телу как к храму пристойности, в котором нет места, скажем, употреблению наркотиков или добрачному сексу (который, что забавно, остается под запретом в Джорджии, хотя бы даже чисто формальным). Напротив, в ультралиберальном Сан-Франциско на бамперах автомобилей встречаются наклейки, гласящие: «Твое тело – храм, а мое – развлекательный комплекс». В жестких штатах люди говорят о своем черно-белом восприятии правильного и неправильного, тогда как в более свободных видят мир скорее в оттенках серого.
Средоточия инноваций и толерантности
Невзирая на относительный беспорядок и проблемы с самоконтролем, у более свободных штатов (как и у более свободных стран) целый ряд преимуществ: открытость, креативность и гибкость. Изучив данные анкетирования более полумиллиона американских граждан, мы установили, что в более свободных штатах люди более склонны считать себя самобытными, любознательными, глубоко мыслящими и одаренными воображением – то есть всеми признаками личностного фактора «открытость» (рис. 5.3).
Поэтому неудивительно, что более свободные штаты являются очагами инноваций. Начнем с того, что в них на душу населения приходится значительно больше патентов на новые изобретения (рис. 5.4). Первый лазер построили в Калифорнии, первый портативный факс и микроволновку изобрели в Массачусетсе, первое электронное письмо отправили из Нью-Йорка, а стиральную машину впервые запатентовали в Нью-Гэмпшире. Все это более свободные штаты. В них придумали даже любимую многими игру во фрисби – идея кидаться друг в друга формами для выпечки пирогов коннектикутской компании Frisbie Pie родилась у студентов Йельского университета в 1871 году.
В более свободных штатах обнаруживается также и большее количество представителей творческих профессий на душу населения: артистов, художников, писателей и иллюстраторов. К тому же в них сильнее тяга к художественным впечатлениям – люди гораздо чаще посещают культурные мероприятия, читают больше художественной литературы и смотрят телепрограммы, посвященные искусству. Под влиянием творчества других люди наверняка становятся еще более открытыми и любознательными.
Кстати говоря, а в каких штатах живется веселее всего? Этим вопросом задались аналитики данных из онлайн-сервиса WalletHub, предлагающего помощь в ведении личных финансов. Они ранжировали все пятьдесят штатов по количеству мест проведения досуга (в частности, парков, торговых центров, кинотеатров, пляжей и национальных парков) и развлечений (баров, музыкальных фестивалей, казино и т. п.). Оказывается, выражение «Дай себе волю и веселись вовсю!» имеет научное обоснование. Самые веселые штаты относятся к числу самых свободных: это Невада, Колорадо, Нью-Йорк и Орегон. А самые невеселые – в высшей степени жесткие Миссисипи, Западная Вирджиния, Алабама, Кентукки и Арканзас. Здесь снова срабатывает дилемма «жесткость – свобода». В более свободных штатах меньше порядка и вежливости и налицо огромный список проблем в связи с недисциплинированностью, но зато живется в них веселее; в жестких же, возможно, и нет такого разнообразия развлечений, но больше порядка, учтивости и дисциплины.
Более свободные штаты не только веселее, они еще и более толерантны. В нравственных нормах более свободных штатов делается особый акцент на непричинении вреда другим людям, вне зависимости от их расы, языка, религии или убеждений. Интернет-сайт Daily Beast вывел оценку уровня толерантности для каждого из пятидесяти штатов, основанную на целом ряде показателей в диапазоне от количества преступлений на почве ненависти до веротерпимости. Полученные оценки во многом соответствуют нашему рейтингу «жесткие – свободные». Опираясь на данные анкетирования более двух тысяч американцев в тридцати восьми штатах, мы установили также, что в более свободных штатах люди больше склонны высказываться в пользу смешанных браков с представителями любых национальных меньшинств и более позитивно относятся к гомосексуалам.
Поскольку эти выводы следовали из опросов, где людям предлагалось прямо высказать свое мнение, вполне возможно, что некоторые из респондентов утаивали свои явные предубеждения. Однако мы получили аналогичные результаты, оценивая скрытую предвзятость психометрическим методом имплицитных ассоциативных тестов (ИАТ), где скрывать свои истинные мысли и чувства значительно труднее. ИАТ определяет наличие у человека неявных предубеждений людей на основе его реакций на разнообразные раздражители. Так, участникам тестирования предлагается молниеносно относить образы к «хорошим» или «плохим», а сами образы могут представлять собой различные слова (например, «радость» или «ужас») или картинки (например, «гомосексуалы» с однополой парой под ручку или «натуралы» с разнополой парой под ручку). Быстрое отнесение к категории «плохих» стигматизированных образов говорит о наличии скрытой предубежденности или сильных негативных ассоциаций в связи с определенной группой лиц. Мы проанализировали более трех миллионов случаев скрытой предубежденности американцев по отношению к чернокожим соотечественникам, престарелым, гомосексуалам и инвалидам и обнаружили, что уровень скрываемого негатива людей из более свободных штатов значительно ниже, чем у людей из жестких.
Это явное и неявное отношение к отличиям трансформируется в более высокий уровень равноправия в свободных штатах, который выражается, в числе прочего, в более высокой доле компаний, принадлежащих женщинам и представителям меньшинств, большей представленности меньшинств и женщин на госслужбе и большей юридической защищенности традиционно стигматизированных групп. Очевидным выводом из этого является то, что людям, в той или иной степени выпадающим из традиционной системы, лучше жить в более свободном штате. Например, в таких штатах значительно лучше организована помощь психически больным, что выражается в доступности лечения, специализированных программ обучения, рабочих мест и качестве страхового покрытия и его стоимости. В жестких штатах, напротив, дискриминация проявляется сильнее во всех отношениях. Комиссия по равным возможностям трудоустройства регистрирует значительно большее число случаев дискриминации в расчете на душу населения в жестких штатах, чем в свободных (рис. 5.5). Только в 2017 году в Массачусетсе было выявлено 470 случаев дискриминации (0,07 на душу населения), а в Миссури – 2144 (0,35 на душу населения), хотя эти штаты очень похожи по численности и демографии.
Так же, как и более свободные страны, более свободные штаты гостеприимнее к иммигрантам. В относительно жесткой Аризоне человек без документов на право проживания не сможет получить права или обучаться вождению по тарифам, предусмотренным для лиц, имеющих законные основания жить в штате. В то же время в соседней Калифорнии – более свободном штате, где живет огромное количество иммигрантов из Мексики, – эти блага доступны любому иммигранту, а губернатор штата Джерри Браун заявил, что радушный прием ожидает всех приезжих, вне зависимости от их правового статуса. Такое различие официальных позиций отражает расхождение в отношениях к чужакам. И действительно, опрошенные жители жестких штатов чаще говорили, что их штат – неподходящее место для иммигрантов. Такой негатив по отношению к чужакам переходит в более высокий уровень поддержки, которым в жестких штатах пользуются инициативы вроде «Покупай американское!» или меры по ограничению импорта.
Еще одним преимуществом более свободных штатов является гибкость. Северо-восточные штаты исторически были своего рода рассадником прогрессивных и нетрадиционных движений в диапазоне от трансценденталистов до унитарианцев и суфражисток. Как пишет известный историк Колин Вудард, нью-йоркский район Гринвич-Виллидж служил «центром притяжения для культурных революционеров любого пошиба: философов-анархистов, вольных поэтов, художников-кубистов, феминисток, геев, фрейдистов, сильно пьющих писателей, сексуально распущенных драматургов и музыкантов-оригиналов». На западе страны застрельщиком социальных перемен всегда выступала Калифорния. Наряду с Нью-Йорком и соседними штатами каждого из двух побережий страны этот самый многонаселенный штат Америки стоял у истоков культурной революции 1960-х и движения за права сексуальных меньшинств. Напротив, жесткие штаты нередко идут против общественных движений. В конце 1970-х жители жестких штатов составляли три четверти от общего числа противников поправки о равных правах, запрещающей дискриминацию по гендерному признаку.
Фактор отцов-основателей
Откуда берут свое начало наши различия? Наверное, это не бросается в глаза, но первый толчок многовековому процессу развития различий в жесткости и свободе между штатами дали культурные особенности тех, кто первыми обосновывался в разных частях Нового Света.
Давайте совершим путешествие во времени к началу XVIII века, когда в Америку стали прибывать первые волны эмигрантов из Северной Ирландии и равнинных частей Шотландии. Сначала они обосновывались в районе нынешней Пенсильвании, а затем продвигались к югу, заселяя территории сегодняшних Западной Вирджинии, обеих Каролин, Джорджии, Теннесси, Оклахомы и Техаса. В этих местах первые поселенцы распаковывали свой культурный багаж, состоявший из социальных норм и ценностей родных мест. Эти потомки кельтских скотоводов отличались строгими поведенческими нормами, в которых особое значение придавалось отваге, достоинству и подозрительному отношению к чужакам – набору качеств, которые психологи называют «культурой чести».
Эти культурные особенности оказались очень полезными первопроходцам Юга в сложной обстановке с постоянной угрозой угона скота в результате вооруженного налета соседей. Сочетание опасностей и дефицита правопорядка заставляло поселенцев вырабатывать жесткие социальные нормы, обеспечивающие сотрудничество и препятствующие воровству. Первостепенное значение имели способствующие групповой сплоченности правила щедрости и почтительности. Эти основы «южного гостеприимства» сохраняются и в XXI веке.
Тем не менее, невзирая на все свое великодушие и готовность помочь, эти первые поселенцы были весьма скоры на жестокую расправу с обидчиками. Подобные демонстрации доблести помогали поддерживать репутацию силы, готовой дать отпор и в будущем. Спровоцировать взрыв насилия могли даже насмешки – на Юге они, особенно публичные, рассматривались как серьезное нарушение общественных норм. Родителями седьмого президента США Эндрю Джексона, родившегося в 1767 году в Каролине, были выходцы из Ирландии и Шотландии. Известно, что мать наставляла его «всегда быть мужчиной», ибо «в законе нет способа удовлетворить оскорбленные чувства настоящего мужчины». Проникнувшись этим советом, Джексон принял участие в более чем сотне засвидетельствованных конфликтов, включая многочисленные дуэли, на одной из которых он убил соперника. Репутация сильного, уважаемого и готового карать за нарушение правил человека прежде всего помогала поддерживать порядок на хаотичном и не признающем законы животноводческом Юге.
Со временем эта культура чести распространилась на Глубокий Юг – территорию нынешних Луизианы, Миссисипи, Алабамы и Джорджии, и к концу XVIII века выходцы из Шотландии и Ирландии составляли большинство населения многих южных штатов. Сегодня эти штаты принадлежат к числу наиболее жестких, и именно там по-прежнему живет культура чести.
Жесткости региона способствовали деспотические методы, на которых строилась экономика рабского труда. Основы иерархического общественного устройства американского Юга заложили переселенцы из колониального Барбадоса еще в 70-х годах XVII века. Для контроля над рабами, превышавшими численностью своих хозяев, были введены строгие правила. Первая попытка к бегству каралась наказанием плетьми, а наказания за последующие ужесточались с каждым разом: отрезание уха, кастрация, перерезание ахиллесова сухожилия или смертная казнь. Пособничество беглецам наказывалось в лучших случаях штрафами, а в худших – плетьми или смертью.
Разительный контраст этому являли собой нравы колонистов северных и западных регионов Соединенных Штатов. С самого начала первые поселенцы этих регионов отличались религиозной терпимостью и стремлением к мирному сосуществованию различных культур, что, как известно, подталкивает к большей свободе внутри сообществ. Ближе к началу XVII века, за несколько десятилетий до появления на Глубоком Юге страны переселенцев с Барбадоса, голландцы сделали Нью-Йорк одним из центров международной торговли, что помогло последующему притоку иммигрантов из Польши, Финляндии, Швеции, Ирландии и Португалии. В Нью-Йорк и его окрестности стекались люди многих вероисповеданий, в том числе католики, англикане, пуритане, квакеры и иудеи.
Севернее, в Новой Англии, английские протестанты – раскольники, известные также как пуритане, основали Колонию Массачусетского залива. Здесь царили весьма суровые порядки, и колонисты относились к другим религиозным группам в высшей степени нетерпимо. Однако на протяжении XVII-XVIII веков безраздельное господство пуританизма постепенно отступало под напором резкого роста влиятельности других направлений протестантизма – баптистов, методистов, унитаристов, квакеров и прочих. К середине XVIII века в Массачусетсе и Новой Англии сложились новые нормы терпимости с населением, отвергающим иерархическое и деспотическое общественное устройство, укоренившееся на Юге. Очень скоро Массачусетс обрел славу «колыбели гражданских свобод» и прибежища религиозного многообразия.
Позже, в XIX веке, эту либеральную ментальность дополнительно усилил рост индустриализации, которая сделала Север еще более урбанизированным и многообразным. В 70-х годах XIX века Массачусетс (ныне шестой по степени либеральности нравов в стране) стал первым штатом, где городское население превысило по численности сельское. Обитатели больших городов знали друг друга меньше, чем жители сельских поселений, и по этой причине чувствовали себя не настолько подконтрольными и в большой степени незаметными. В то же время Юг оставался преимущественно аграрным регионом, характерными чертами которого были общинность и строгие порядки. Как пишет в книге «Честь южан: поведенческая этика Старого Юга» историк Бертрам Уайетт-Браун, помимо сельского хозяйства единственными общественно приемлемыми профессиональными сферами на Юге считались медицина, юриспруденция, армейская служба и церковь.
Находящаяся на западе страны Калифорния с середины XVIII века была местом, где смешивались культуры индейцев, мексиканцев, русских и европейцев. Начавшаяся в 1848 году золотая лихорадка привела в штат более 300 тысяч охотников за удачей со всего света, пополнив и без того разномастный состав местных поселенцев выходцами из Чили, Австралии, Ирландии, Италии и Китая. Калифорния была в некотором роде предшественницей «страны-стартапа» Израиля – штат манил рисковых людей, готовых встречать опасности на пути к лучшему будущему на Западном побережье. «Здесь можно увидеть людей любой национальности в самых разнообразных одеждах, говорящих на пятидесяти различных языках, и при этом вполне дружелюбно сосуществующих и общающихся между собой» – так описывал канадский коммерсант Уильям Перкинс город золотоискателей Сонору в 1849 году. Разумеется, и в истории Калифорнии есть мрачные страницы расизма и запретов, последствия которых не полностью изжиты и по сей день. Но посеянные на самых ранних порах семена свободной культуры дали всходы, и Калифорния превратилась в один из самых толерантных штатов страны.
Разительный контраст представляют собой более жесткие штаты, где, как свидетельствуют данные переписей населения, еще с середины XIX века недостает этнокультурного многообразия. Анализ информационных массивов, проведенный статистиком из Пенсильванского университета Рэнди Олсоном, показал, что сегодня наименьшее многообразие действительно наблюдается в некоторых местностях самых жестких штатов страны. Даже сейчас в Америке есть административные округа с практически стопроцентно белым населением, в том числе Таккер в Западной Вирджинии, Робертсон в Кентукки и Хукер в Небраске. Результаты нашего анализа говорят о том, что в жестких штатах меньше многообразия, в первую очередь этнического.
Разумеется, и в жестких штатах существуют более свободные общины, и наоборот, а теория жесткости и свободы позволяет предсказать, где они могут складываться. Сообщества людей, традиционно отличавшиеся многообразием, обычно демонстрируют свободу нравов и в наши дни. В жестком штате Луизиана находится Новый Орлеан – этот исторически мультикультурный и космополитичный портовый город является одним из самых вольных в стране, что подтвердит любой человек, побывавший на карнавале Марди Гра или знакомый с местной джазовой сценой. Еще со времен первых французов, обосновавшихся здесь в 1718 году, в Новом Орлеане уживается целый ряд культур: французская, индейская, испанская, каджунская, креольская, южная и карибская, – и сегодня в нем позволяется намного больше, чем в любом другом городе американского Юга. В 2015 году мэр Нового Орлеана Митч Ландрю объявил: «Новый Орлеан – гостеприимный благосклонный город, который извлекает пользу из своего многообразия и радушно принимает людей из всех слоев общества». Аналогичным образом и в более свободных штатах есть жесткие общины, где зачастую почти не наблюдается многообразия. Так, почти 80 % населения разместившегося в самом центре либерального штата города Колорадо-Спрингс составляют белые, а в округе Вайоминг не менее либерального штата Нью-Йорк белые составляют 92 % населения.
Суровые условия – жесткие нормы
Истоки жестких и мягких норм восходят к нормам и ценностям первых колонистов, но дело не только в этом. Важную роль играли также природные условия, с которыми сталкивались поселенцы, оказавшись в этой стране.
Как мы уже знаем, сообщества людей, проживающих на определенной территории, часто мобилизуются, чтобы организованно противостоять существующим в данной местности угрозам, и с этой целью вводят жесткие нормы. Такими угрозами могут быть нестабильность в обеспечении материальными ресурсами, болезни и эпидемии или нападения внешних врагов. Чем сильнее угроза, тем строже нормы, существующие в сообществе. И наоборот, когда группам людей не приходится беспокоиться по поводу пищи, воды, болезней или вражеских набегов, они не нуждаются в большом количестве организационных норм и эволюционируют в направлении более свободных обществ.
Этот принцип, очевидно, применим и к целым нациям, и к отдельно взятым штатам. Силы природы сыграли одну из ключевых ролей в формировании различия «жесткость – свобода» между штатами США, а в наши дни стихия время от времени накладывает негативный отпечаток на жизнь целых регионов.
Например, для многих штатов с высокой жесткостью культуры изначально были характерны трудные природные условия. В XIX веке обе Дакоты, Небраска, Канзас, Оклахома и некоторые регионы западной части страны были неприветливыми засушливыми территориями, где за год выпадало не более 500 миллиметров осадков. Как отмечает Колин Вудард, в этих штатах «было мало мест, где урожай мог выжить без развитой системы искусственного орошения. Высота над уровнем моря была слишком велика (даже равнины и горные долины находились над вершинами Аппалачских гор), и многие привычные культуры здесь вообще не приживались».
Югу также более чем доставалось от рук природы-матушки. Страшные пожары, бушевавшие в Южной Каролине в конце XIX века, уничтожили почти три миллиона акров лесных угодий. В 1900 году в Галвестоне, штат Техас, свирепый ураган унес жизни примерно восьми тысяч человек, а в период между 1949 и 1951 годом снижение уровня осадков на 40 % вызвало в этом штате одну из сильнейших засух в истории США. В соседней Оклахоме постоянные засухи, начавшиеся в 1910-х годах, привели к образованию знаменитого региона «Пыльного котла» 30-х годов XX века. Тогда же на фоне сильно ударившей по Оклахоме Великой депрессии более 400 тысяч жителей штата покинули его навсегда и переехали в основном в Калифорнию и Аризону.
Жесткие штаты больше подвержены стихийным бедствиям и в наши дни. Данные Центра природных катастроф за период с 1950 по 1995 год говорят о том, что по сравнению с более свободными штатами в жестких значительно выше риск торнадо. Например, в последнее время торнадо не дают покоя жестким Техасу и Кентукки (в среднем по 147 и 92 случаев в год соответственно), тогда как в более свободных Нью-Гэмпшире, Коннектикуте и Вашингтоне они случаются крайне редко. Кроме того, статистика за период с 1979 по 2004 год свидетельствует, что в жестких штатах выше смертность от жары, ударов молнии, бурь и наводнений.
Мы также исследовали имеющиеся данные об ураганах за период с 1851 по 2004 год. Совершенно очевидно, что непропорционально чаще они обрушивались на жесткие штаты. 85 % списка из более чем пятидесяти самых разрушительных ураганов в истории США – это ударявшие по десяти жестким штатам. В последние годы природа была особенно сурова к жестким штатам, познакомив их с ураганами «Катрина», «Харви» и «Ирма».
Исторически на долю жестких штатов приходилось также и большее количество инфекционных болезней. Изучив данные Центров контроля над заболеваниями 1993-2007 годов, мы обнаружили, что по уровню восприимчивости к распространенным инфекциям (малярии, кори, туберкулезу, краснухе, брюшному тифу) можно судить о степени жесткости культуры штата. В жестких штатах, например Луизиане, Миссисипи и Южной Каролине, заболеваемость ими высока, тогда как в более свободных, например Мэне, Нью-Гэмпшире и Вермонте, наоборот, низка. В жестких штатах наблюдается более высокий уровень продовольственной нестабильности (адекватное питание доступно меньшему количеству домохозяйств) и загрязнения воздуха. Так, по степени загрязненности атмосферы лидирует жесткая Индиана, за которой следуют Огайо и Кентукки. Напротив, самый чистый воздух в стране в более свободных Орегоне, Мэне и Нью-Мексико. Резюмируем: если налицо угрозы, значит, присутствует и жесткость.
Разумеется, как и в глобальном масштабе, связь «трудные природные условия – более жесткая культура» не обходится без исключений. На протяжении всей истории Америки Калифорнию постигали самые разные стихийные бедствия – от лесных пожаров и землетрясений до оползней и аномальной жары. И тем не менее Калифорния является более свободным штатом, и это исключение объясняется примерно теми же причинами, о которых мы говорили применительно к отдельной стране – Израилю. Благодаря притоку предприимчивых иммигрантов со всех концов света этот штат может похвастаться невероятным этнокультурным многообразием, способствующим развитию свободных субкультур – например, Голливуда, пляжа Венис-Бич или Кремниевой долины. Каждый десятый калифорнийский работник занят в креативной индустрии, а Кремниевая долина – мекка инноваций, знаменитая концентрацией стартапов и технологических компаний вроде Apple, Facebook и Google. Как и в случае Израиля, Калифорния тяготеет к более свободной культуре из-за огромного многообразия и инновационности.
Природные опасности и болезни сыграли важнейшую, хотя и не столь заметную роль в формировании культур всех пятидесяти штатов. В 2014 году интернет-сайт поиска недвижимости Estately выделил наиболее распространенные среди американцев страхи. Наряду с торнадо, ураганами, извержениями вулканов, ударами молнии в список попали даже медведи, пауки, змеи и акулы. После этого на основе концентрации страхов в каждом конкретном штате были установлены «самые страшные места для жизни» в Америке. Примечательным образом получившаяся в итоге карта близко совпала с нашей картой «жесткость – свобода». Жить в таких жестких штатах, как Флорида, Техас или Джорджия, оказывается, намного страшнее, чем в более свободных Вермонте, Аляске и Неваде.
Нация в состоянии войны с собой
Природные катаклизмы не единственная опасность, перед лицом которой сплачиваются группы людей. Как мы уже знаем, обычно сплоченность нации становится реакцией на некую внешнюю угрозу, прежде всего вооруженную агрессию.
Конечно, в истории Америки есть немало трагических страниц. С прибытия первых колонистов в XVI веке начались ожесточенные конфликты между индейцами и белыми переселенцами, в итоге приведшие к массовому уничтожению туземного населения. На американцев нападали и на их собственной земле – примерами тому Война за независимость, Пёрл-Харбор, теракты 11 сентября и во время Бостонского марафона. Однако после обретения независимости и Англо-американской войны 1812 года страна не сталкивалась с какой-либо продолжительной агрессией или оккупацией со стороны иностранного государства. Однако, несмотря на название страны, на протяжении ее более чем двухсотлетней истории в отношениях между «соединенными» штатами то и дело возникали конфликты и обострения.
Ярким примером является Гражданская война. В XIX веке на американском Юге нарастали настроения против «оккупации» войсками северян, имевших диаметрально противоположные взгляды на управление государством. В 1861 году Юг и Север вступили в самую кровопролитную в истории государства войну, в результате которой жесткая культура Юга лишь укрепилась. Южане считали необходимым защитить «самобытный институт» своего региона – то есть рабовладение, – как неотъемлемую часть аграрной экономики. Они полагали, что попытки северян покончить с рабством являются прямой угрозой их образу жизни и существованию как таковому.
Понятно, что в результате победы Союза больше всего должны были потерять южные штаты, сильнее других опиравшиеся на рабовладение. По этой логике в наши дни они должны быть жестче, чем южные штаты, не столь сильно зависевшие от использования рабского труда. И это действительно так. Налицо строгая зависимость между долей семей, владевших рабами по данным переписи населения 1860 года, и современным уровнем жесткости культуры штата. В самых жестких южных штатах, таких как Миссисипи, Южная Каролина и Джорджия, было значительно больше рабовладельческих семей, чем в более свободных, таких как Делавэр и Мэриленд.
С окончанием войны подозрения южан полностью оправдались. Лишившись рабского труда, южные штаты оказались перед лицом экономической катастрофы. Кроме того, поскольку военные действия шли в основном на Юге, эта часть страны лежала в развалинах. Ожесточенные стычки случались даже спустя несколько лет после окончания войны, и на Юге постоянно находилась двадцатитысячная армейская группировка северян с целью отслеживания и подавления эпизодических рейдов южан-повстанцев.
Помимо послевоенной разрухи на своей и без того экологически нестабильной территории Юг оказался перед лицом развала существовавшей прежде строгой общественной иерархии. Отмена рабства, а позже энергичные усилия федеральных властей по десегрегации всей страны подорвали основы общественного устройства Юга. Во избежание бытовых проявлений неприязни между различными группами населения люди следовали негласным правилам социального взаимодействия, обозначая с их помощью свое место в структуре общества. Повышенное внимание южан к этикету сглаживало социальную напряженность на бытовом уровне, однако под покровом внешних приличий бурлила очевидная классовая рознь. «Южане рассматривали правила хорошего тона и приличия в качестве важнейшего инструмента для поддержания общественного порядка и, как это ни парадоксально, полагали, что стремление сохранить эти нормы служит оправданием насилию», – поясняет профессор Чарлз Реган Уилсон, занимающийся исследованиями Юга в Миссисипском университете. Сегодня правила приличий, предписывающие проявлять доброжелательность, отправлять благодарственные открытки и говорить «сэр» или «мэм», – не просто милые южные обычаи, а бастионы общественного порядка и стабильности.
Спустя почти два века воспоминания о проигранной Гражданской войне бередят память Юга – взять хотя бы традиционные реконструкции знаменитых сражений или законы об охране памятников конфедератам, принятые в Алабаме, Северной Каролине, Джорджии и Теннесси. Если другим американским регионам зачастую приходится напоминать об их прошлом, то «на Юге призраки былого остаются сильны и в XXI веке», – пишет почетный профессор литературы Юга в Университете штата Джорджия Томас Макхэни. «Поражение в Гражданской войне заставило многих белых южан вновь и вновь мысленно возвращаться к тому, что представляла собой жизнь Юга до начала войны, и это оказало большое влияние на формирование особой южной идентичности», – продолжает он. Воспоминания о Севере как о грозном враге возрождают в южанах представления о существовании некой постоянной угрозы и дополнительно подкрепляют жесткость культуры. Такие «шрамы» остаются надолго.
Перипетии альтернативы «жесткость – свобода»
Пятьдесят американских штатов всегда были не столь едиными, как это подразумевает официальное название страны. В душе американской нации существуют глубокие культурные расхождения: совместное влияние исторических, природных и демографических факторов сделало одни штаты строгими, а другие снисходительными, и в результате мы получили сегодняшние дилеммы и конфликты жесткости и свободы.
Различия между строгостью одних и снисходительностью других штатов медленно развивались на протяжении длительного времени, но случаются и скоротечные культурные сдвиги, которые можно прогнозировать в рамках теории «жесткость – свобода». Наличие опасности, пусть временной, надуманной или даже сфальсифицированной, может порождать массовую панику и беспорядок, и люди начинают стремиться к более строгим правилам и более жесткой культуре. Например, в ХХ и начале XXI века чувство безопасности американцев подрывали угрозы внешней агрессии и террористические акты, осуществленные как иностранцами, так и соотечественниками. В такие пугающие моменты нормы сдвигались в направлении сплоченности, строгости и антипатии к чужакам, и США становились жестче. Но стоило этим источникам страха иссякнуть, как страна в целом возвращалась к своей относительно свободной культуре.
Так, антикоммунистическая «красная угроза» была реакцией как на внешнюю, так и на внутреннюю опасность. После российского коммунистического переворота 1917 года американцы боялись повторения подобного и у себя в стране. Вскоре после этого, в 1919 году, первую «красную угрозу» спровоцировала серия взрывов по всей стране, организованная горсткой анархистов. Эти события возбудили страхи общественности и паранойю политических радикалов, а вслед за этим и опасения по поводу иммигрантов и национальных меньшинств. Были приняты законы, разрешающие депортацию иммигрантов, ограничивающие свободу слова и ущемляющие гражданские права подпавших под подозрение сообществ.
Спустя несколько десятилетий следствием холодной войны между Соединенными Штатами и набирающим силу Советским Союзом стала еще одна эпоха жесткости. После того как в 1949 году СССР осуществил первое испытание своего атомного оружия, американцы решили, что ядерная война неизбежна, а правительство страны наводнили советские шпионы. Под прицел последовавшей «охоты на ведьм» попали даже заслуженные голливудские деятели левых взглядов, которых заклеймили как коммунистов. Масла в огонь охватившей страну антикоммунистической истерии добавила Корейская война, в которой американская армия сражалась с поддерживаемой Советами Северной Кореей. На протяжении 1950-х годов по всей стране продолжались аресты, депортации и судебные преследования подозреваемых в коммунистической деятельности.
Но если подобные угрозы не носят постоянного характера, система норм страны вновь возвращается к большей свободе. Например, все запреты, проверки и карательные меры 1950-х годов постепенно уступили место крайней свободе 1960-х. В ходе этого «десятилетия перемен» в стране возникли беспрецедентно широкие общественные движения, имевшие целью покончить с дискриминацией традиционно маргинализированных групп, в том числе женщин, афроамериканцев и сексуальных меньшинств, и разрушить многие давно устоявшиеся социальные нормы и ценности. С появлением в домах телевизоров все большее число американцев получало возможность знакомиться с новыми идеями и местами. Последующие десятилетия ознаменовались безудержной вседозволенностью, включая рост употребления наркотиков и сексуальную распущенность. Лозунгами дня были «Чем бы дитя ни тешилось» и «Секс, наркотики, рок-н-ролл». Мужчины скинули шляпы, женщины укоротили юбки, а бесцеремонность стала нормой жизни. Свобода нравов тех времен стала легендой.
Старт еще одной временной волне жесткости дала дата 11 сентября 2001 года. Теракты, совершенные членами «Аль-Каиды», стали полной неожиданностью, унесли почти три тысячи жизней и открыли новую эру доминирования страха в американской политике – на этот раз перед мусульманскими террористическими группировками. Прямым следствием терактов 11 сентября стали принятые конгрессом 130 новых законодательных актов, создание 260 новых правительственных органов безопасности и 600 миллиардов долларов, потраченные на национальную безопасность за период с 2001 по 2011 год. Закон о противодействии терроризму, спешно созданный и почти единогласно одобренный сенатом спустя примерно месяц после терактов, предусматривает беспрецедентные меры контроля над жизнью американцев. Сотрудники правоохранительных органов получили право обыскивать дома и офисы без согласия или ведома их хозяев или жильцов. Управление транспортной безопасности ввело агрессивные меры безопасности и досмотра пассажиров в аэропортах. За период между 2001 и 2011 годом количество депортируемых иностранцев выросло вдвое.
Теракты 11 сентября стали причиной временного сдвига к жесткости, но в годы после национальной трагедии в стране – как в отдельных штатах, так и в США в целом – стали появляться катализаторы свободы. Верховный суд разрешил однополые браки, был избран первый в истории США чернокожий президент (да еще и с иностранными корнями), произошли законодательные послабления в области контроля над наркотиками и т. д. Однако, как оказывается, не за горами был очередной поворот к жесткости.
Как Трамп разыграл карту жесткости
Теория «жесткость – свобода» проливает свет на одно из самых ошеломляющих событий в истории Америки: казалось бы, совершенно неожиданное избрание на пост президента США в 2016 году Дональда Трампа – бизнесмена и звезды телевизионных реалити-шоу.
Трамп отнюдь не специалист в области культурной психологии, но обладает интуитивным пониманием того, что при наличии опасности люди напрягаются и начинают тосковать по сильным лидерам, способным эту опасность преодолеть. Он умело нагнетал обстановку: на предвыборных митингах 2015 и 2016 года Трамп оповещал постоянно возраставшую аудиторию своих приверженцев о том, что Соединенные Штаты находятся на грани катастрофы. Нарастающие угрозы он называл разнообразные: это и мексиканцы, которые ввозят в страну преступность, и международные торговые соглашения, и иммиграция, лишающие американцев рабочих мест, и радикальные исламисты, развязавшие террор на американской земле, и, наконец, Китай, который «имеет» Америку. На протяжении всей своей кампании Трамп посылал четкий сигнал: он способен восстановить порядок в обществе. «Только я могу все исправить», – заявлял он американскому обществу. Трамп проложил себе путь в Белый дом, создав психологически напряженную обстановку.
За несколько месяцев до выборов 2016 года мы с Джошуа Джексоном и Джесси Харрингтоном провели общенациональный опрос с целью заглянуть в мысли сторонников Трампа. Мы задали 550 американцам из всех частей страны и разных демографических групп (гендерных, региональных, расово-этнических и политических) вопросы о том, насколько их пугают внешние угрозы вроде ИГИЛ и Северной Кореи. Кроме того, они соглашались или не соглашались с различными утверждениями, призванными измерить силу их тяги к жесткости: например, считают ли они, что в Соединенных Штатах слишком многое позволяется или, наоборот, запрещается, и в достаточной ли мере соблюдаются существующие нормы. И, наконец, их спрашивали об отношении к политическим проблемам, таким как надзор за гражданами и массовые депортации, и о том, кого из кандидатов, включая Трампа, они поддерживают.
Результаты говорили сами за себя: люди, считавшие, что стране грозят большие опасности, хотели большей жесткости. Наличие такого желания, в свою очередь, всегда означало, что человек поддерживает Трампа. Желание большей жесткости предполагало поддержку Трампа значительно более точно, чем любые другие индикаторы. Например, стремление человека к большей жесткости предсказывало, что он будет голосовать за Трампа, в сорок четыре раза точнее, чем другие распространенные индикаторы авторитарных тенденций. Обеспокоенность внешними угрозами означала также поддержку многих предложений, с которыми выступал Трамп, вроде круглосуточного оперативного контроля над мечетями, создания реестра американцев-мусульман или депортации всех иммигрантов без вида на жительство. Поэтому неудивительно, что наибольшую поддержку Трамп получил в жестких штатах – там, где люди сильнее ощущали себя в опасности.
Совершенно очевидно, что в эпоху, когда людям нравится представлять себя разумными избирателями, результаты выборов 2016 года во многом определили простые человеческие инстинкты, причем обусловленные не только факторами среды, но и умело использовавшим их кандидатом.
Разумеется, стремительный взлет Трампа – не просто некий американский феномен. Он отражает значительно более общую закономерность, проявлявшуюся на протяжении всей истории человечества: опасности вызывают стремление к сильной руке, подчинение авторитарным лидерам и, в худшем случае, ведут к актам нетерпимости. Может оказаться полезным рассмотреть с позиций «жесткость – свобода» политические события, потрясавшие мир в XXI веке, – например, результаты британского референдума 2016 года о выходе из Евросоюза или успех партии «Закон и порядок» на парламентских выборах в Польше. За последние годы значительно жестче стала культура Венгрии – здесь «угрозой» стали беженцы-мусульмане, которых премьер-харизматик Виктор Орбан называет «оккупантами».
Эти культурные сдвиги роднит общая схема: ощущаемая угроза (обычно это терроризм, иммиграция и глобализация) ужесточает культуру и выталкивает на авансцену авторитарных лидеров.
Разумеется, угроза не всегда является объективным явлением. «В ходе истории человечества реальных угроз становилось меньше, поскольку люди учились лучше противостоять им, а количество сфальсифицированных или надуманных опасностей резко росло, – сказал мне израильский историк Юваль Ной Харари – автор книги «Sapiens: краткая история человечества»[5]. – Лидеры и общества могут намеренно создавать искусственные угрозы или искренне верить в некую серьезную опасность, на самом деле не существующую». Свирепый нацистский режим в Германии стал реакцией в основном на надуманные, а не реальные угрозы, заметил Харари.
Существенно, что как в США, так и в других странах авторитарные лидеры обычно пользуются поддержкой рабочего класса и сельских жителей. Действительно, оказывается, что расхождения по рубежу «жесткость – свобода» характерны не только для стран и штатов, но и для различных социально-экономических групп, противостоящих друг другу с драматическими последствиями.
6
Рабочий класс и высшее общество: скрытый разлом культур
Осенью 2011 года более тысячи демонстрантов устроили в центре Нью-Йорка акцию протеста, названную ими «Захватите Уолл-стрит» (Occupy Wall Street). Протестующие негодовали по поводу растущего социально-экономического неравенства в США и во всем мире. Буквально через пару дней численность участников движения измерялась уже десятками тысяч. Накал страстей не ограничился Нью-Йорком. Волна массовых протестов прокатилась по сотням других американских городов, а месяцем позже они то и дело вспыхивали по всему миру: в Европе, Азии, Южной Америке и Африке.
Главный лозунг движения гласил «Нас 99 %!», намекая тем самым на стремительно расширяющийся разрыв между 1 % принадлежащих к богатейшей части общества и всеми остальными. По данным Бюро переписи населения США, за период с 1967 по 2015 год средний доход самых состоятельных американских семей, составляющих 5 % от общего числа домохозяйств, вырос на 101 %, тогда как у самой низкооплачиваемой части населения прирост ограничился унылыми 25 %. Подобные цифры говорят об огромном разрыве в уровнях благосостояния: богатые становятся существенно богаче, а бедные остаются бедными. Хотя кампания «Захвати» со временем распалась на отдельные движения, в том числе за повышение минимальной зарплаты и реформу Уолл-стрит, ее отголоски все еще слышны по всему миру.
Классовые различия вышли на передний план политической проблематики. По данным опроса, проведенного исследовательским центром Pew Research в 2017 году, противоречие между богатыми и бедными «очень серьезным» или «серьезным» считали почти 60 % американцев, что на 12 % больше, чем в 2009 году. Респонденты ставили классовые противоречия выше, чем противоречия между молодым и старшим поколением или между городскими и сельскими жителями.
Пропасть, разделяющая имущих и неимущих, существует во всем мире. В 2016 году на долю 50 % населения Южной Африки приходилось всего 10 % доходов после уплаты налогов, а на 10 % наиболее высокооплачиваемых – 60. В 2015 году китайские «однопроцентники» владели 33 % национального богатства страны. По данным Всемирного экономического форума, один из наиболее серьезных разрывов в уровне благосостояния наблюдается в Латинской Америке, где богатейшим 10 % принадлежит 71 % национальных богатств региона. Публицисты сходятся во мнении, что такое неравенство помогает росту популистских настроений, вылившихся в результаты президентских выборов 2016 года в США, британское решение по Брекситу и волну националистических движений в европейских странах. Более того, люди все больше замыкаются в границах собственной социальной среды, не пересекая классовые барьеры. Ложные представления о других классах общества усугубляются с каждым днем, что часто приводит к ошибочным, несправедливым и даже опасным выводам.
Эти классовые различия стары как мир. У шумеров – одной из первых урбанизированных цивилизаций, существовавшей примерно в IV тысячелетии до нашей эры, – общество состояло из элиты – царей и священников, высших слоев, к которым относились купцы, писцы, военные и прочие чиновники, низших слоев – ремесленников и крестьян – и находившихся на самом дне рабов. Примерно так же, как и в наши дни, положение и самовосприятие человека полностью определялись его местом в общественной иерархии. Позже, примерно во II тысячелетии до нашей эры, четырехуровневая кастовая система появилась в Индии, а иерархическое классовое устройство Китая сложилось в I тысячелетии до нашей эры во времена династии Чжоу. Классовые различия свойственны далеко не только человеческим существам. Четкая социальная иерархия наблюдается у обезьян-капуцинов, павианов, голубей, рыб-бычков, мышей и даже жуков-могильщиков.
Классовые различия – вечная тема философов, романистов и кинематографистов. У Платона и Маркса, Толстого и Шекспира, Диккенса и Стейнбека мы видим, как участь человека определяют нормы, ожидания и проблемы, присущие его классу. Бешеная популярность таких телесериалов, как «Корона» и «Аббатство Даунтон», свидетельствует о глубоко укорененном увлечении людей стилем жизни, ценностями и отношениями, существующими в мире богатых. Конфликт главных героев таких фильмов, как «Огни большого города», «Моя прекрасная леди», «Миллионер из трущоб», «Деловая женщина», «Билли Эллиот» и «Милашка в розовом», состоит в их одновременном стремлении соответствовать ожиданиям своего класса и добиться признания другого.
Тем не менее, несмотря на центральное значение классовой принадлежности в жизни человека, мы воспринимаем ее несколько ограниченно, в виде противопоставленных категорий: богатые и бедные, работники физического и умственного труда, городские и деревенские, пролетариат и буржуазия. Такие категории неудовлетворительны в силу своей вторичности. В их основе лежат более глубокие культурные коды. Тест ДНК гораздо более информативен, чем замер давления, и точно так же нам требуется раскрыть суть культурного программирования, формирующего эти части общества, не ограничивая себя рамками различий в суммах на банковских счетах.
Разные миры на малом расстоянии
Понедельник, на часах восемь утра. Джеймс и Дэвид едут на работу – каждый на свою.
Дэвиду тридцать два года, он окончил гуманитарное отделение частного университета и работает в чикагской аудиторской фирме. Приехав в офис около девяти утра, он начинает рабочий день с распределения своих текущих дел по срокам и важности. Разобравшись с своим планом на день, он принимается за работу, время от времени отрываясь, чтобы заглянуть в Facebook или ответить на электронную почту. В 10:30 он делает короткий перерыв, чтобы выпить кофе и поболтать с коллегами о прошедшем уик-энде. В час дня он отправляется пообедать в один из близлежащих ресторанов, вспоминает, что на выходных забыл сделать одно небольшое дело, и решает посвятить ему полчаса, раз уж он вышел в город. Вернувшись в офис, он работает с краткими паузами еще три часа и в 17:30 отправляется к выходу. Вечером он возвращается в свой красивый дом в спокойном зажиточном пригороде. Он зарабатывает достаточно, чтобы ежегодно тратить солидные суммы на отдых и откладывать на будущее обучение детей в университете.
В паре километров от него живет Джеймс, который не получил высшего образования и работает токарем на фабрике промышленного крепежа. Ровно в семь утра он на своем рабочем месте, где начальник объявляет ему график работы и дневной план. Направляясь к своему станку, он еще раз проверяет, хорошо ли заправлена его рабочая одежда, и напоминает себе о внимательности – попадание одежды в станок или ошибка в работе может иметь опасные последствия. Он работает, а мастер участка следит за тем, как выполняется план. В 10:45 звонок извещает о пятнадцатиминутном перерыве на кофе. В 11:00 Джеймс снова у станка. В середине дня раздастся такой же звонок на обед, а ближе к концу будет еще один перерыв на кофе. В 17:30 смена заканчивается, и Джеймс отправляется домой, в свой рабочий район. Живут здесь дружно и сплоченно, но довольно бедно, а преступность выше, чем хотелось бы Джеймсу. Его зарплаты едва хватает на то, чтобы содержать семью, так что на сбережения денег почти не остается.
Классовая экология
И Дэвид, и Джеймс упорно трудятся на благо своих замечательных семей. Они живут в одном городе, на расстоянии пары километров друг от друга, но очень по-разному. Джеймс – представитель низшего сословия, иначе говоря, рабочего класса, к которому относятся люди без высшего образования, представители рабочих специальностей и непрестижных профессий, которые зарабатывают немного, но не находятся за чертой бедности. Дэвид представляет высшее сословие. Он не входит в число элитного одного процента, на который был направлен гнев участников движения «Захвати Уолл-стрит», но относится к многочисленному социальному классу людей, получивших высшее образование, имеющих престижную профессию и хорошо зарабатывающих. Несмотря на то что Джеймс и Дэвид живут в одном городе, говорят на одном языке и ездят на одном и том же метро, они принадлежат к совершенно различным культурам.
Определить разницу в финансовом положении и уровне образования низшего и высшего сословий просто. Но под этими статистическими показателями лежит отличие, которое обычно незаметно невооруженным глазом: разные уровни жизненных опасностей.
Обратимся к одной из них – риску остаться без средств к существованию, который постоянно присутствует в жизни таких, как Джеймс. В статье «Классовая пропасть культур» правовед Джоан Уильямс пишет, что «американские семьи рабочего класса ощущают себя канатоходцами – одно неверное движение может привести к падению в пропасть нищеты и неустроенности». Потеря работы и хоть какой-то уверенности в завтрашнем дне – постоянно существующая угроза для представителей рабочего класса, которые часто живут от заплаты до зарплаты. Схожим образом писатель Джозеф Хауэлл отмечает, что постоянная озабоченность возможностью скатиться в
Угроза нищеты – не просто теоретическая выкладка: это то, с чем люди сталкиваются в повседневной жизни. Дипломированная медсестра Николь Бетел из Дэйтона, штат Огайо, сказала в интервью Huffington Post, что иногда буквально наскребает мелочь, чтобы дожить до следующей зарплаты. «Думаешь только об этом. Это происходит постоянно. Невозможно ни отдохнуть, ни даже выходной взять», – говорит она. Учительница Карен Уолл из Техаса подрабатывает барменшей, и ее постоянно беспокоит риск потерять работу и здоровье. «Если я попаду в автокатастрофу, мне нечем будет платить за жилье, и я стану бомжихой. Если меня уволят с любой из моих работ, мои дети будут голодать», – говорит она. Скатиться в нищету опасается и Эрлинда Делакрус, с которой побеседовал телеканал CNN. После окончания средней школы она работала на фабрике, которая закрылась в 2009 году. Делакрус живет в техасской глубинке и работает на трех повременных работах по шестьдесят часов в неделю. «Не бывает у меня никаких пятниц. Я живу от зарплаты до зарплаты», – говорит Делакрус.
Вдобавок к экономической неуверенности низшее сословие обременено серьезными угрозами для жизни и здоровья. Характер его занятий подразумевает намного больше возможностей получить травму или серьезное и даже смертельное увечье. С 1992 года Бюро трудовой статистики США публикует ежегодный «Свод данных о производственном травматизме» по всем профессиям в стране. На верхних позициях этого списка смертельных и несмертельных несчастных случаев всегда оказываются работники отраслей, где заняты представители низшего сословия, – в частности, строительства, промышленного производства и сельского хозяйства. Понимание рисков, сопутствующих этим профессиям, порождает обширные должностные инструкции и подробные правила техники безопасности, сильно сужающие пространство для принятия решений непосредственно работником. Поскольку работа таких, как Дэвид, намного безопаснее, они более свободны в своих действиях и не подвергаются столь же плотному контролю со стороны начальства.
Физических опасностей более чем достаточно и в местах проживания низшего сословия. По информации Бюро статистики правосудия США, преступность в бедных районах более чем в два раза выше, чем в зажиточных. Исходя из данных Бюро, жители бедных районов значительно чаще становятся жертвами применения огнестрельного оружия, грабежей, физического насилия разных степеней тяжести и сексуальных преступлений. Кроме того, по сравнению с высшим сословием низшее больше подвержено рискам для здоровья, что выражается в более высокой заболеваемости ишемической болезнью сердца, инсультом, хроническим бронхитом, диабетом и язвой желудка. Более того, налицо огромная, в десять – пятнадцать лет, разница в средней продолжительности жизни между богатейшими и беднейшими жителями США.
Помимо разного рода опасностей существует много других важных различий между классами общества. Низшее сословие обычно не настолько многообразно этнически и культурно. Так, мы установили, что в бедных районах процент иммигрантов значительно ниже, чем в зажиточных. Кроме того, низшее сословие намного менее мобильно, в связи с чем его представителям труднее подниматься по социальной лестнице.
Жесткое мировосприятие рабочего класса
Сочетание высоких рисков, низкой мобильности и небольшого этнокультурного многообразия – идеальный набор для развития у низшего сословия «жестких» качеств. Но так ли это на самом деле? Чтобы разобраться в этом, в 2016 году мы с Джесси Харрингтоном опросили несколько сотен взрослых американцев – представителей высшего и низшего сословий. Мы устанавливали степень жесткости, которая присутствовала в их родительских домах, на работе и в жизни в целом. В каждом случае задавались вопросы относительно наличия множества правил, строгих наказаний за их несоблюдение и степени свободы в выборе решений.
Результаты говорили сами за себя. Взрослые представители низшего сословия чаще сообщали о наличии жестких правил, строгих наказаний, большей поднадзорности и меньшей свободы выбора в детстве и юности, на работе и в жизни в целом. Кроме того, они говорили, что их повседневная жизнь проходит в значительно более жестких условиях, не подразумевающих большого выбора общественно приемлемых вариантов поведения. Более того, респонденты из низшего сословия были больше склонны стремиться к более жесткому устройству общества, о чем свидетельствовала их готовность соглашаться с утверждениями вроде «Для функционирования общества нужны строгие наказания за проступки». Проще говоря, они живут в более жестком, строго ограниченном мире, тогда как высшее сословие чувствует себя значительно свободнее.
Подобно жителям жестких стран и штатов, представители низшего сословия видят мир сквозь призму опасностей: они в большой степени озабочены оплатой аренды жилья или ипотеки, возможностью утраты работы или дома, доступностью медицинской помощи и продуктов питания. Кроме того, они живут в более неблагополучных районах. Мы просили наших респондентов указывать свой почтовый индекс, чтобы иметь возможность оценить уровень благополучия мест их жительства по статистике Бюро переписи населения США. Как и следовало ожидать, они проживали в районах с более высоким уровнем бедности и безработицы и, следовательно, были в большей степени подвержены экономическим и финансовым неприятностям.
Полученные нами данные показали очень интересную деталь: люди из разных социальных слоев совершенно по-разному относятся к правилам. В высшем сословии преобладает мнение о том, что правила создаются для того, чтобы их нарушать. Взять хотя бы названия популярных книг об успехе – «Сначала нарушьте все правила» Маркуса Бакингема и Курта Коффмана[6] или «Нарушить правила и получить работу» Анджелы Коупленд. Желающим преуспеть в них советуют отвергнуть устоявшиеся социальные нормы и идти собственным путем. Такие советы не учитывают, что для представителей низшего сословия правила имеют жизненную важность. Строгие правила, предписанные авторитетными фигурами, крайне нужны, чтобы удержать подростков от влияния уличных банд и соблазна наркотиков в неблагополучных районах. А на низкооплачиваемых работах креативность не поощряется и нарушение норм чревато увольнением. Высшее сословие не сталкивается с таким количеством угроз и может позволить себе нарушать правила. Интересно, что, когда мы просили наших респондентов дать спонтанные ассоциации к слову «правила», представители высшего сословия были больше склонны к негативным определениям вроде «плохие», «раздражающие» или «сковывающие», тогда как участники опроса из низшего сословия чаще характеризовали их позитивно – как «хорошие», «надежные» или «твердые». Разнилось и отношение к фразе «следовать правилам». У низшего сословия обычными ответами были «прислушиваться» и «подчиняться», тогда как в высшем преобладали уничижительные «быть паинькой» или «бездумно». Для низшего сословия правила подразумевают следование им, поскольку это поддерживает нравственный порядок в мире, где возможны любые потрясения.
В целом различия во взглядах и ценностях респондентов из низшего и высшего сословий соответствовали тем, что мы уже видели в жестких и более свободных странах и штатах. В низшем сословии были более склонны соглашаться с утверждениями «Мне нравится порядок» или «Меня радует мой упорядоченный образ жизни» и сообщать, что «не любят перемены» и «предпочитают уже знакомое». Эти люди были меньше готовы к экспериментам и больше тосковали по «старым добрым временам». Они испытывали выраженную неприязнь к морально двусмысленным поступкам, например эвтаназии или употреблению спиртного и наркотиков, и были более склонны считать гомосексуальность аморальной. В исследованиях нравственности, проводившихся психологом Джонатаном Хайдтом, представители рабочего класса осуждали поступки, которые выглядели неуважительно или отвратительно, но были объективно безвредны, – например, мытье пола в туалете флагом или поедание дохлой собаки на ужин. Их возмущение свидетельствует о жестком мировоззрении. В то же время люди более высокого социально-экономического статуса были склонны занимать не настолько жесткую позицию и считать подобные вещи вопросами условностей или личного вкуса.
Кукла Макс – нарушитель порядка
В каком возрасте начинает проявляться жесткость взглядов у детей низшего сословия и либеральность взглядов у детей высшего? Поскольку исследования наших предшественников показали, что дети усваивают социальные нормы к трехлетнему возрасту, мы с Джесси Харрингтоном исследовали, насколько по-разному малыши реагируют на
Как и в их опыте, мы предоставили каждому участвовавшему в нашем эксперименте ребенку напарника – куклу-перчатку Макса, которой управлял ассистент. Немного поиграв с ребенком, чтобы он почувствовал себя комфортно, экспериментатор показывал им с Максом правильный и неправильный способы играть в четыре специально придуманных игры. Например, была игра в даксы, в которой нужно было скидывать кубик с пластикового помоста деревянной палочкой – это был правильный способ. А приподнимать краешек помоста, чтобы кубик упал с него, было неправильно. Первым играл ребенок, затем наступала очередь Макса. Сначала Макс играл по правилам, а затем совершенно неожиданно начинал нарушать их, приговаривая, что именно так и надо. «Вот так играют в даксы!» – сообщал он, поднимая помост, чтобы сбросить с него кубики. За пару минут Макс превращался в нарушителя порядка.
Поделиться книгой: