Почему им можно, а нам нельзя? Откуда берутся социальные нормы

Но давайте прежде всего разберемся: а почему вообще существуют такие глубокие отличия? У жестких и свободных стран нет каких-то очевидных признаков, общих для тех и других. Жесткие Япония, Германия, Норвегия, Сингапур и Пакистан так же разбросаны по всей планете, как и свободные Нидерланды, Бразилия, Греция и Новая Зеландия. Отнести страну к группе жестких или свободных по языковому принципу невозможно, равно как и по существующим в ней религиям или традициям. Исторический возраст жестких государств неодинаков, и то же относится и к более свободным. Некоторые из них разделены парой тысячелетий – например, Спарта и Сингапур или Новая Зеландия и Афины. Но что же тогда их объединяет?

4

Катастрофы, эпидемии и этнокультурное многообразие

Могущество культурных норм и суровость наказаний за их несоблюдение далеко не случайны. Объясняющая их тайна прячется у всех на виду.

Разделенные временами и расстояниями жесткие культуры Спарты, науа и Сингапура противостояли одной и той же судьбе. Каждой приходилось (или приходится) иметь дело с серьезными угрозами, будь то мать-природа со своими постоянными напастями в виде стихийных бедствий, болезней и неурожаев либо люди, порождающие хаос в виде внешних агрессий или внутренних конфликтов. А взглянув на расслабленные культуры Новой Зеландии, Афин и медных эскимосов, мы увидим обратную картину: эти сообщества имели (или имеют) счастье противостоять значительно меньшему числу угроз. В целом спокойная обстановка позволяла им исследовать новые идеи, благосклонно относиться к новоприбывшим и проявлять терпимость к разнообразию нравов.

В этом и кроется объяснение существования жестких и более свободных культур. И в глубокой древности, и в наше время сообществам людей, которые встречаются с многочисленными природными и рукотворными угрозами, приходится делать все возможное, чтобы противопоставить хаосу порядок. Возьмем, к примеру, науа, сильно зависящих от сельского хозяйства. В урожайные годы жизнь прекрасна. А когда случается продолжительная засуха, жизнь становится непредсказуемой и трудной, люди страдают и гибнут. Понятно, что более дисциплинированные группы, наказывающие нарушителей правил, могут лучше организовать сельскохозяйственные работы и повышают свои шансы на выживание. Напротив, семьи охотников-собирателей вроде эскимосов в большой степени самодостаточны: каждая из них обязана обеспечивать себе пропитание, и нужды в координации усилий нет. Следовательно, нет особой необходимости и в строгих правилах и наказаниях. Та же логика прослеживается и во многих других культурах. Например, живущий в Сьерра-Леоне народ тем не полностью зависит от урожая и поэтому требует строгого соблюдения своих законов, тогда как эскимосы Баффиновой Земли живут охотой и предоставляют членам своего сообщества значительно более широкую свободу действий.

Разумеется, пища – только один из многих видов ресурсов, от наличия которых зависит выживание человеческих сообществ. Помимо голодной смерти они должны защищать себя от многих других угроз, в том числе стихийных бедствий, неблагоприятных условий местности, перенаселения, оскудения природных ресурсов и патогенов. На самом деле даже удивительно, что человеческий род сумел выжить в условиях бесчисленных войн, природных катаклизмов и огромного количества инфекционных болезней. Как ему это удалось?

Ключом к решению этой эволюционной загадки является появление чисто человеческого изобретения – социальных норм. Поддержание общественного порядка, необходимого для выживания в самых трудных обстоятельствах, требует строгих правил. В менее угрожающей среде потребность в координации не столь велика, и поэтому жесткие нормы не появляются.

Втиснутые

Помните, как вам случалось вести себя в переполненном лифте? Наверное, вы следили за собой, стараясь не делать лишних движений или подавляя смешок при воспоминании о чем-то забавном. Возможно, раздражались по поводу своих попутчиков – один подпевает музыке в своих наушниках, другой занял слишком много места, а вот эта делится подробностями личной жизни, болтая с подругой.

Некоторые страны сильно напоминают такой переполненный лифт. Люди живут на небольших пространствах бок о бок с соседями, расталкивая друг друга на людных улицах и набиваясь битком в автобусы и поезда. Сравните Сингапур с его невероятной плотностью населения в 8 тысяч человек на квадратный километр и Исландию, где на каждый квадратный километр приходится всего три человека. Или представьте себя в Японии с 300 жителями на квадратный километр и сравните это с Новой Зеландией, где на такой же площади живут всего 17 человек и вообще больше овец, чем людей (если точнее – примерно по шесть овец на каждого жителя страны).

Плотность населения планеты резко различается. Во многих странах ее определяют ландшафт местности или другие географические особенности. Показательный пример Индия. Это страна с впечатляюще высокой средней плотностью населения – более 350 человек на квадратный километр. В Гималаях, занимающих около 16 % площади Индии, слишком холодно, и большая часть жителей сосредоточена на равнинной части, где доступность воды создает идеальные условия для заселения. Схожим образом и японцам приходится жить на очень небольшом пространстве, поскольку 70 % площади страны занимают непригодные для обитания человека горы, а для ведения сельского хозяйства подходят лишь 15 % земель. Высокой плотностью населения – более 190 человек на квадратный километр – отличается и Швейцария, три пятых территории которой занимают Альпы.

Высокая плотность населения – одно из основных бедствий человечества. В обществах, где людям трудно обзавестись личным пространством, огромен потенциал возникновения нестабильности и конфликтов. Вынужденное пребывание в тесноте нервирует даже лабораторных мышей: самки испытывают больше проблем с вынашиванием потомства, а самцы демонстрируют симптомы в диапазоне от половых извращений до каннибализма.

К счастью, в отличие от мышей, в процессе эволюции люди создали строгие социальные нормы для минимизации возможностей конфликтов и хаоса в условиях тесноты, так что прибегать к каннибализму или иным формам асоциального поведения им не приходится. В то же время в странах с низкой плотностью населения (например, Австралии, Бразилии, Венесуэле и Новой Зеландии) общество может позволить себе значительно больше свободы. Я обнаружила, что нации развиваются именно таким образом: скажем, в Пакистане и Индии – на территориях, густонаселенных еще в XVI веке, сегодня существуют более жесткие культуры, а малонаселенные по данным XVI века Бразилия и Австралия сегодня являются странами с наиболее свободными культурами. Место страны на шкале жесткости связано также и с плотностью ее населения в наши дни, равно как и с прогнозируемыми проблемами перенаселенности. Короче говоря, чем теснее в стране, тем строже существующие в ней нормы.

Плотность населения сказывается на самых разных аспектах жизни общества. Вернемся к сингапурскому запрету на продажу жевательной резинки. Со стороны он может показаться абсурдным, однако его смысл объясняется высокой плотностью населения этой страны. В 1980-х годах работники городских служб испытывали трудности с очищением тротуаров от выплюнутой жвачки, ставшей общественным бедствием. Липкими комками резинки заклеивали почтовые ящики, кнопки лифтов, замки квартир и даже датчики дверей в пригородных поездах, что регулярно вызывало перебои их движения. Решение проблемы для местности, на квадратный километр которой приходится великое множество ртов, было элементарным: избавить население от соблазна. В 1992 году торговля жевательной резинкой в Сингапуре была запрещена, а попавшихся на продаже жвачки ждали огромные штрафы. На первых порах запрет вызывал определенное недовольство, но сегодня он пользуется широкой поддержкой. Вполне возможно, и вы оказались бы в числе его сторонников, если бы жили в местности, где на квадратный километр приходится 8 тысяч человек.

Варвары у ворот

При взгляде на карту мира обнаруживаются поразительные различия между странами, которые регулярно подвергались внешней агрессии, и странами, не испытавшими ее. В своей книге «Месть географии» Роберт Каплан напоминает, что надежно отделенные от других континентов двумя огромными океанами Соединенные Штаты считаные разы за всю историю подвергались угрозам извне. То же относится и к Новой Зеландии и Австралии. Разумеется, на долю всех этих наций выпало немало болезненных конфликтов, но в конечном счете они не стояли перед лицом постоянной угрозы вооруженного вторжения извне.

А вот другие современные нации воевали на своей земле веками. Возьмем Германию. В первой половине XVII века Тридцатилетняя война погубила 20 % тогдашнего населения страны (в основном пруссаков); во Франко-прусской войне погибли десятки тысяч немецких солдат; а результатом советской оккупации Восточной Германии к началу 1950-х годов были одиннадцать миллионов перемещенных лиц, более шестисот тысяч погибших и более двух миллионов пропавших без вести немцев.

Особенно часто войны происходили на Азиатском континенте. Масштабные конфликты пронизывают всю историю Китая: чрезвычайно длинный перечень сражений начинается с 206 года до нашей эры – времен династии Хань и продолжается во время правления династий Юань, Мин и, наконец, Цин (1644-1912). В дальнейшем Вторая японо-китайская война (1937-1945) принесла стране многомиллионные людские потери, массовый голод и полностью разрушенную инфраструктуру. Географическое положение Китая является постоянным источником угроз и в наши дни. Он граничит с 14 странами, с каждой из которых имеет территориальные споры.

Систематическим погромам со стороны соседей подвергалась и Корея. Известная местная пословица «Киты дерутся, а спина ломается у креветки» иллюстрирует положение попутной жертвы, в которое веками попадала Южная Корея, когда соседние с ней страны воевали между собой. В конце XVI века Корею оккупировали японцы, в начале XVII – маньчжуры, а в конце XIX века она послужила полем боя для Первой японо-китайской войны. В новейшей истории Корея с 1910-го по 1945 год была колонией Японии, после чего произошла Корейская война 1950-1953 годов, унесшая жизни более миллиона военных и гражданских лиц.

Ближневосточные страны регулярно подвергались агрессиям и колониальным захватам со стороны иностранных держав. После случившегося много веков назад заката эпохи фараонов Египет испытал на себе гнев турок, персов, римлян, арабов, греков, французов и англичан. Богатую историю войн на собственной земле имеют Индия и Пакистан. Индия несколько раз вступала в серьезные вооруженные столкновения по поводу спорных территорий с Пакистаном и Китаем, а у Пакистана было множество приграничных конфликтов с Афганистаном.

Как выживало население этих стран в столь неблагоприятных условиях? Я предположила, что нации с историей внешних конфликтов в силу необходимости эволюционируют в направлении большей жесткости.

Перед лицом внешней угрозы они должны укреплять порядок внутри страны, чтобы обеспечить единство и согласованность в противостоянии врагу. Первостепенную роль в этом играют жесткие социальные нормы. В прошлом сообщества, в которых отсутствовали строгие порядки и наказания для их нарушителей, скорее всего рушились, не выдержав давления постоянных стрессовых ситуаций. «Именно чрезвычайные обстоятельства войны с внешним врагом обеспечивают мир внутри страны, чтобы общественный разлад не ослабил групповую готовность к войне», – заметил американский социолог Уильям Грэм Самнер в 1906 году. Сам Дарвин предполагал, что война с чужаками должна создавать эволюционное давление, побуждающее к сотрудничеству и единству.

Я решила убедиться, действительно ли существует связь между уровнем жесткости культуры и историей угроз территориальной целостности страны. Из базы данных International Crisis Behavior я получила информацию о межгосударственных конфликтах за период с 1918-го по 2001 год. У меня была очень конкретная гипотеза: я предположила, что именно угроза войны на собственной территории (а не конфликты, в которые страна вовлечена за рубежом) в минувшем веке должна коррелировать со строгостью социальных норм в стране.

Я обнаружила, что даже с поправкой на уровень национального благосостояния страны с большим количеством угроз своей территориальной целостности, безусловно, отличались большей жесткостью культуры. Среди рассмотренных Индия, Китай и Пакистан часто подвергались угрозам и относились к числу стран с наиболее жесткими культурами. В то же время угрозы территориальной целостности Новой Зеландии и Соединенных Штатов были на низком уровне, а степень свободы их культур – на высоком. Интересно, что при высокой степени вовлеченности США в зарубежные вооруженные конфликты склонность играть роль «мирового жандарма» никак не коррелирует с жесткостью культуры этой страны.

Гнев матушки-природы

Человеческим сообществам приходится иметь дело не только с рукотворными угрозами внутренних и внешних конфликтов. Они сталкиваются и с природными опасностями: засухами, наводнениями, оползнями, цунами, тайфунами, циклонами, извержениями вулканов и землетрясениями. Так, за последние пятьдесят лет жертвами природных катастроф в Китае стали почти 450 тысяч человек (в 25 раз больше, чем в Соединенных Штатах), отчасти по вине тайфунов, бушующих вдоль протяженного побережья страны. Из-за стихийных бедствий в виде засух, оползней, паводков и циклонов Индия ежегодно теряет примерно 10 миллиардов долларов. 17 тысяч островов, из которых состоит Индонезия, располагаются между двумя наиболее сейсмически активными зонами планеты, Тихоокеанским огненным кольцом и Альпийским поясом, что делает их подверженными природным катаклизмам мирового масштаба, в том числе землетрясениям.

Одной из излюбленных мишеней матушки-природы является и Япония. Страна испытывает удары стихии на протяжении всей своей истории. Сочетание холодов и вулканической активности привело к «голоду годов Канги», продолжавшемуся с 1229-го по 1232 год. В период Эдо (1603-1868) массовый голод ударял по Японии более 150 раз, погубив как минимум сотни тысяч жизней. В современную эпоху Япония пострадала от нескольких разрушительных землетрясений, в том числе от девятибалльного землетрясения и цунами в регионе Тохоку в 2011 году, которые привели к гибели тысяч людей и обошлись стране в 200 миллиардов долларов. Миллионы людей, переживших землетрясение, были на протяжении нескольких дней лишены воды, крова и пищи.

Такие страны, как Япония, нуждаются в строгих нормах, позволяющих обеспечить порядок и согласованность действий, необходимые для восстановления после регулярно случающихся стихийных бедствий. В отсутствие строгих норм отчаянная ситуация может сподвигнуть человека пуститься во все тяжкие ради себя и своих близких – к примеру, на мародерство – и породить полный хаос. А при наличии строгих норм и наказаний за отклонение от них таким странам намного проще выживать и справляться с ударами стихии.

Один из показательных примеров – землетрясение 1995 года в Кобе, когда помощь нуждающимся оказывали более миллиона добровольцев. После землетрясения 2011 года в Тохоку волонтерские организации захлестнула такая волна предложений помощи от обычных граждан, что на некоторые приходилось отвечать отказом. На выручку пришла даже японская мафия якудза, предоставившая грузовики для доставки продовольствия и кров пострадавшим. Такая впечатляющая солидарность в условиях стихийных бедствий характерна не только для Японии. Сплачиваться перед лицом катастрофы приходилось и другим странам, например Малайзии – еще одной нации жесткой культуры, часто страдающей от наводнений, цунами, оползней, лесных пожаров и циклонов. В борьбе с ними помогают строгие нормы и наказания.

Напротив, культуры, которым не приходится регулярно сталкиваться со стихийными бедствиями, не слишком нуждаются в таком хорошо отлаженном культурном механизме и могут позволить себе оставаться расслабленными. В пользу этой гипотезы свидетельствует мой анализ данных: показатель подверженности страны стихийным бедствиям по индексу экологической устойчивости сильно коррелирует с жесткостью ее культуры, даже с учетом поправки на национальное благосостояние. Входящие в число наиболее подверженных природным катастрофам стран Япония, Южная Корея и Пакистан относятся и к наиболее жестким культурам. В то же время такие относительно благополучные в плане природных катастроф страны, как Украина, Венгрия и Греция, отличаются и менее строгими нормами.

Дефицит природных ресурсов

У частых стихийных бедствий есть и другие печальные последствия. Нередко они истощают природные ресурсы, в том числе пахотные земли и запасы пригодной для питья воды. Наши данные говорят, что дефицит подобных ресурсов делает культуру страны жестче по сравнению со странами, где они имеются в изобилии. Причина очевидна: недостаточность природных ресурсов делает управляемое и согласованное распоряжение ими вопросом жизни и смерти.

И вновь наглядным примером этого служит строгая культура Сингапура. «Наши шансы на выживание были крайне невелики. Сингапур как страна образовался не естественным путем, его создали люди», – пишет в автобиографии отец-основатель современного Сингапура Ли Куан Ю. Далее он отмечает, что создание «тесно сплоченного» общества было делом первостепенной важности: «Чтобы выжить, мы руководствовались единственным простым правилом: Сингапур должен быть крепче, организованнее и эффективнее, чем другие государства региона».

Ли не был кросс-культурным психологом, но обладал верным чутьем. Анализ данных ООН и других источников о пахотных землях, пищевом производстве, пищевых ресурсах, обеспеченности белками и жирами, недоедании, качестве воздуха и воды позволяет судить, действительно ли странам жесткой культуры не хватает природных ресурсов. Результаты показывают, что страны, испытывающие нехватку природных ресурсов, будь то сельскохозяйственные угодья, продовольствие или вода, отличаются значительно более жесткой культурой, чем те, которым повезло иметь их в изобилии. Из рассмотренных мной стран относящиеся к жестким культурам Пакистан, Индия и Китай отличаются наименьшими природными ресурсами на своих территориях, высоким уровнем пищевой депривации и низкой доступностью пригодной для питья воды. Похожие на них своей жесткостью Норвегия, Гонконг и Сингапур обладают самыми маленькими количествами пахотных земель, в то время как в более свободной, по нашим данным, Венгрии сельскохозяйственных угодий более чем достаточно. Площадь Израиля немногим больше площади штата Нью-Джерси, однако по уровню пищевой депривации он занимает последнее место в мире. Разумно реагируя на дефицит природных ресурсов, общества ужесточают социальные нормы и получают порядок в областях, где мог бы царить хаос.

Болезни

Любой человек, видевший фильм «Заражение», наверняка поежится при мысли о микробах, расползающихся по планете с целью массового уничтожения ее населения, и не зря: этот сюжет – отнюдь не лихая выдумка голливудских сценаристов. Инфекционные заболевания угрожали людям всегда. На протяжении многих тысячелетий болезни выкашивали огромные части населения планеты. В XIV веке чума, получившая прозвище «Черная смерть», унесла как минимум 75 миллионов человеческих жизней. В XVII веке тиф убил более 10 миллионов человек. В наполеоновские времена желтая лихорадка губила людей десятками тысяч. В конце XVIII века эпидемия оспы привела к гибели нескольких сотен тысяч человек, а в начале ХХ века испанка стала причиной без малого 50 миллионов смертей. Как замечает в связи с этим Джаред Даймонд в удостоенной Пулитцеровской премии книге «Ружья, микробы и сталь»[3], на протяжении всей истории человечества было немало случаев, когда занесенные пришельцами на новые территории возбудители болезни стирали с лица земли не обладавшее иммунитетом к ним коренное население.

Успехи современной медицины резко снизили риск патогенных факторов, но говорить о неуязвимости человека к вирусным болезням по-прежнему не приходится. По некоторым оценкам, СПИД убил 35 миллионов человек, а более 30 миллионов умерли от туберкулезных заболеваний за период с 1993 года, когда Всемирная организация здравоохранения признала их глобальным бедствием. И по сей день миллионы людей заражаются малярией. Она остается угрозой мирового масштаба, только в 2016 году было зарегистрировано 200 миллионов случаев этого заболевания.

С точки зрения эволюции людям нужно было найти способы противостоять этим угрозам. С этой целью человеческий организм совершенствовал свою сложнейшую иммунную систему. В наши дни люди разработали передовые технологии сдерживания патогенов, в том числе антибиотики, водоочистку, моделирование инфекционных болезней, геномику и электронные системы слежения. В странах, где свирепствовали инфекционные болезни, соответствующим образом эволюционировала даже культура питания – например, в их национальных кухнях обильно используются пряности, убивающие вредные бактерии не хуже мощных антибиотиков.

Еще одной преградой на пути микробов оказались и строгие социальные нормы. Так, народы, ощущающие свою предрасположенность к болезням, обычно обладают повышенным чувством культурного превосходства и более негативно относятся к другим этническим группам – возможно, чтобы избегать передачи заразы. А научные данные говорят о том, что в периоды повышенной заболеваемости и младенческой смертности родители воспитывают детей в духе послушания и покорности. Сужая диапазон допустимого поведения, строгие социальные нормы помогают сдерживать распространение болезней и помогают людям выработать согласованные способы реакции на случай возникновения эпидемии. Напротив, более мягкие, снисходительные к пробам и ошибкам нормы могут способствовать рискованным видам поведения, которые подвергают людей опасности смертельной инфекции и сводят на нет эффективность мер реагирования.

Примером может служить реакция властей Сингапура на вспышку атипичной пневмонии в 2003 году. С ее началом правительство страны немедленно ввело строгие правила и ограничения передвижения людей и несколько навязчивые меры раннего обнаружения: например, отслеживание температуры людей в школах, на работе и дома (раздали более миллиона термометров). В домах карантинированных граждан даже установили веб-камеры, обязав людей представать перед объективами по телефонному звонку в любое время суток, чтобы продемонстрировать, что они не выходят из дома. Схожим образом повели себя и японские власти во время эпидемии гриппа в 2009 году: с целью выявления больных и предотвращения распространения болезней была мгновенно развернута сеть медицинских консультаций и пунктов амбулаторной помощи. Кроме того, были временно закрыты школы, введен пограничный медицинский контроль в аэропортах и организованы системы наблюдения за заболевшими во всех крупных городах страны.

Хотя подобный уровень мониторинга и ограничений может показаться стороннему наблюдателю избыточным, все это помогает странам, исторически подверженным вспышкам инфекционных заболеваний, сдерживать распространение заразы. Изучив данные по 230 геополитическим регионам за период начиная с 1940-х годов, я установила, что страны жесткой культуры, в частности Пакистан, Индия, Турция и Малайзия, действительно несли большее бремя инфекционных болезней в диапазоне от малярии до тифа и туберкулеза, чем такие страны более свободной культуры, как Австралия, Греция, Венгрия и Польша.

В целом данные говорят о том, что многие природные и рукотворные угрозы, от войн до природных катаклизмов, увязываются с дилеммой «жесткость – свобода». Более того, связь между опасностью и жесткостью налицо не только у современных наций – мы обнаруживали ее, изучая и традиционные общества. Разумеется, жесткость культуры может объясняться не только наличием физических опасностей. В ряде других случаев «угроза», подталкивающая к общественному порядку, может быть духовного свойства. Почти во всех религиозных традициях имеются обширные и подробные запреты, призванные удерживать верующих от поступков, угрожающих их праведности и даже загробной жизни. По нашим данным, религия обычно порождает строгость – в наши дни точно так же, как и в древности. Вера во Всевышнего не только кодифицирует праведное и неправедное, но и прививает людям ощущение столь же жесткой подотчетности, как и камеры видеонаблюдения в общественных местах.

Временное устрожение

Общества эволюционируют в сторону жесткости, когда на протяжении многих лет встречаются с постоянными угрозами, однако я доказала, что они могут становиться жестче, неожиданно столкнувшись с общей для всех опасностью – даже кратковременной. Сразу же после теракта во время Бостонского марафона, унесшего жизни трех и покалечившего более сотни человек, бостонцы продемонстрировали невероятное единство: многие горожане бросились к месту происшествия, чтобы помогать раненым и потерявшимся. Финишировав, некоторые участники марафона продолжали бег до ближайшей больницы, чтобы сдать кровь. После трагедии появилось выражение «бостонская сила», символизирующее сплоченность, силу духа и гордость жителей города.

Чтобы проверить, повлияло ли это событие на устрожение культурных норм города, я провела в Бостоне полевое исследование. Люди, говорившие о том, что теракт сильно задел их лично, разумеется, говорили и о том, что Соединенным Штатам нужны более строгие порядки. Кроме того, они говорили о необходимости защиты американского образа жизни от чужеземных влияний, о желательности ограничения въезда в страну и о превосходстве Соединенных Штатов над другими странами. Все эти настроения мы видим и в нациях, постоянно стоящих перед угрозой внешней агрессии.

Для того чтобы напрячься, людям может оказаться достаточно страха перед угрозой в лабораторных условиях. В одном из опытов я предлагала случайно выбранным людям ознакомиться с какой-то одной из версий вымышленной газетной статьи. В одной люди читали, что их университет вводит новую систему оповещения о террористической опасности в связи с близостью к столице, которая может быть атакована. Другие участники опыта читали вариант, в которой сообщалось о введении новой системы оповещения в другом университете и отказе от нее их собственного, который обоснованно считает, что учебное заведение не будет целью теракта. По сравнению со студентами, прочитавшими о том, что их университету ничто не угрожает, те, кто прочитал о возможности теракта, были значительно более предубеждены по отношению к людям, которых воспринимали как «не вполне нормальных», а свою культуру они считали лучшей по сравнению с другими.

Страх перед угрозой способен заставить людей синхронизировать мозговую деятельность, чтобы помочь им скоординироваться. В одном из экспериментов, проводившихся в Китае, мы с коллегами сочинили три якобы настоящие газетные заметки. Некоторые из китайцев – участников опыта читали заметку о том, насколько серьезную угрозу Китаю будет представлять Япония в ближайшем десятилетии, а другие – о конфликте двух других стран (Эфиопии и Эритреи) или о Китае, но без упоминания каких-либо внешних угроз. Затем членам каждой из трех групп предлагалось задание на быструю координацию, а именно несколько попыток устного счета хором и в ускоренном темпе. В этой задаче мы использовали новейшую нейробиологическую методику «гиперсканирования», позволяющую одновременно снимать энцефалограммы взаимодействующих партнеров. Проанализировав полученные данные, мы обнаружили, что китайцы, прочитавшие о японской угрозе, демонстрировали более высокий уровень нейронной синхронности, особенно в части гамма-волн, обозначающих страх, и это помогало им быстрее координироваться при выполнении задания. Похоже, что перед лицом внешней угрозы человеческие нейроны начинают маршировать в ногу.

Более собранными (как минимум на некоторое время) становятся и люди, которым внушили, что они живут в условиях высокой плотности населения – как будто, скажем, в Сингапуре. В другом нашем опыте студентам Мэрилендского университета давали прочесть одну из двух версий вымышленной статьи факультетской газеты. Обе версии содержали подробный рейтинг населенности десяти разных американских университетов по убыванию плотности на единицу площади кампуса, но с одним небольшим отличием. В одном случае говорилось, что Мэрилендский университет превосходит по плотности населения кампуса все остальные перечисленные с умопомрачительным показателем 600 человек на квадратный километр. В другом варианте статьи студенты читали, что их университет относится к наименее населенным с плотностью всего 170 человек на квадратный километр. На следующем этапе опыта мы просили студентов высказать отношение к самым разнообразным нарушениям правил на территории кампуса, например засорению общественных мест, дракам на спортивных матчах, громким разговорам в библиотеке или пьяному вождению. Без каких-либо исключений, те, кто думал, что учится в университете с густонаселенным кампусом, значительно более негативно реагировали на людей, нарушающих правила. Просто заставив этих американцев думать, что они живут в условиях высокой плотности, мы, пусть даже временно, побудили их стать собраннее на манер сингапурцев.

В 2011 году я использовала ту же идею с привитой «установкой на опасность» в полевых исследованиях. Когда на экраны вышел упомянутый выше «микробный хоррор» «Заражение», я расставила вокруг вашингтонских кинотеатров своих ассистентов с задачей исследовать реакции зрителей. Фильм «Заражение» был не просто блокбастером – ученые отмечали его реалистичность. Он действительно заставлял зрителей ощущать себя частью происходящего в условиях пандемии. Я решила воспользоваться этим и опросить людей, только что просмотревших фильм или собравшихся это сделать. Результаты были вполне предсказуемыми: те, кто только что посмотрел кино и пережил виртуальную пандемию, демонстрировали большую степень враждебности к отклонениям от социальных норм, чем те, кто еще не зашел в кинотеатр.

Эти опыты показывают, что активация угрозы может временно заставить человека мыслить более жестко, примерно так же, как постоянные опасности становятся причиной устрожения культуры. Потребность человека в строгих правилах снижается только вместе со снижением уровня опасности. На самом деле именно это и продемонстрировали наши компьютерные модели групповых реакций на угрозы: временные усиления опасности могут вызывать резкие возрастания собранности, но с исчезновением угрозы люди возвращаются к более расслабленному образу мыслей.

Важно отметить, что эти исследования подчеркивают динамику соотношения «жесткость – свобода» – со временем оно может изменяться. Нарастание угроз напрягает группы. С их спадом группы расслабляются . Угрозам даже не обязательно быть реальными. Когда люди сочли нечто угрозой, то их убежденность в ее существовании может быть равносильна объективной реальности. Политики раздували угрозы ради устрожения групповых взглядов за много веков до Дональда Трампа, Марин Ле Пен и Виктора Орбана.

Рычаги расслабленности

Наверное, опасность – действительно один из самых сильных драйверов строгости культуры. Но есть и другие силы, способные тянуть культуры в прямо противоположном направлении.

По общему правилу, этнокультурное многообразие дает людям возможность увидеть вещи с различных точек зрения и делает их терпимее к самым разнообразным видам поведения. Взять, к примеру, Израиль. Почти 8,6 миллиона человек теснятся на площади всего чуть более восьми тысяч квадратных миль, что дает плотность населения примерно в тысячу человек. Первые поселенцы Израиля столкнулись со свирепствующими малярией, тифом и холерой. Страна вела многочисленные войны, в основном из-за территориальных споров и давней вражды между арабами и евреями, существующей и по сей день. Тем не менее Израиль – страна относительно свободной культуры с высокой степенью несоблюдения формальностей и хроническими попытками обойти существующие порядки. Почему?

Этому есть множество возможных объяснений, но одно выглядит особенно убедительным: Израиль очень многообразен. 75 % населения страны составляют евреи, 20 % – арабы, а оставшиеся 5 % представляют собой смешение христиан неарабского происхождения, бахаев и ряда других групп. Это страна с высоким уровнем этнокультурного многообразия, значительные доли граждан которой прибыли из стран Восточной Европы, Африки и Ближнего Востока. При таком количестве различных групп населения с разными нормами общественной жизни согласовать какой-то единый стандарт поведения трудно. По такому же принципу строились и традиционные общества, упоминавшиеся в главе 2. Древние Афины, этот оплот свободы нравов, точно так же встречали у себя множество иноземных культур благодаря обширным торговым связям.

Коррелирует ли многообразие с более свободной культурой? Наши данные говорят о том, что как минимум до определенной степени это действительно так. Мы установили, что нации, неоднородные по нескольким показателям, например таким, как этничность и языки, значительно более свободны с точки зрения культуры, чем однородные. Но здесь уместна одна важная оговорка. Крайне широкое многообразие, как в Пакистане с его шестью крупнейшими этническими группами и двадцатью или более разговорными языками, или в Индии с двадцатью двумя официальными языками и сотнями диалектов, может становиться причиной конфликтов, управление которыми, как известно, требует введения строгих норм. При очень высоком уровне этнокультурного многообразия жесткость заметно возрастает.

Другим возможным объяснением относительной свободы израильских порядков является историческая склонность его населения порассуждать. В известном анекдоте еврея спрашивают, почему его соплеменники всегда отвечают вопросом на вопрос. «А почему нет?» – следует ответ. Дискуссии и разногласия способствуют широте взглядов и отказу от догм. (Вот еще один анекдот: у двух евреев по крайней мере три различных мнения.) Вдобавок к этому Израиль – молодая экспериментальная «страна-стартап», строившаяся поселенцами с достаточным количеством хуцпы[4], чтобы рискнуть ради чего-то нового и неизведанного.

Подобно Израилю, эволюционировали в сторону более свободных порядков и Нидерланды, отчасти благодаря исторически высоким уровням мобильности и открытости культурному многообразию. Прибрежное расположение страны способствовало частым путешествиям ее жителей и сильной зависимости от международной торговли, благодаря чему голландцы обладают многовековым опытом взаимодействия с другими культурами. Голландцы торговали с Францией, Португалией, странами Прибалтики и Средиземноморья. Наряду с процветающей торговлей с Испанией голландцы контролировали значительную часть торговли с английскими колониями в Северной Америке. Поразительная глобальная мобильность и знакомство с множеством различных культур сделали голландцев толерантными. Когда в XVII веке по всей Европе ограничивали продажу книг, книготорговцы ринулись в Нидерланды, где цензура была намного менее строгой. Наверное, не стоит удивляться тому, что в этой стране была создана и первая в истории мультинациональная корпорация – Голландская Ост-Индская компания (VOC), обеспечивавшая торговые связи между Востоком и Западом в XVII-XVIII веках.

В немалой степени благодаря географическому положению и торговле Нидерланды становились домом для самых разнообразных этнических, расовых и религиозных групп, что могло способствовать их свободным порядкам. На протяжении веков Нидерланды принимали беженцев со всей Европы – французских гугенотов, португальских и немецких евреев, английских сепаратистов и многих других. Сегодня 20 % населения страны составляют иностранцы – выходцы из других европейских стран, Индонезии, Турции, Суринама, Марокко и с Карибских островов. Нидерланды – образец мультикультурализма.

Культуры могут эволюционировать к жесткости или относительной свободе по-разному, но результаты этой эволюции не случайны. Экологические и исторические угрозы, как реальные, так и надуманные, подталкивают сообщества к жесткости, тогда как многообразие, мобильность и межкультурные контакты способствуют большей свободе. Разумеется, это не детерминированные, а всего лишь статистически вероятностные связи, и они необязательно являются единственными факторами жесткости социальных норм. Но они помогают заметить важные закономерности, которые в течение долгого времени оставались скрытыми.

Часть II

Анализ: жесткое и свободное здесь, там и повсюду

5

Война американских штатов

Результаты президентских выборов 2016 года в США повергли мир в шок. В острейшей борьбе застройщик-миллиардер, предприниматель и бывшая звезда телевизионных реалити-шоу Дональд Трамп одолел юриста Хиллари Клинтон, в прошлом госсекретаря, сенатора и первую леди страны, которой предсказывали победу практически все опросы общественного мнения. Предвыборная гонка привела и без того значительную поляризацию американского общества на порог открытого противостояния. Данные проводившихся в день выборов экзитполов показали колоссальные расхождения в вопросах, в частности, внешней и иммиграционной политики, существующие между группами населения, различающимися между собой по классовым, расовым, гендерным, возрастным и религиозным признакам, а также по уровню дохода и образованности. По данным исследовательского центра Pew Research, 50 % демократов и точно такое же число республиканцев говорили, что буквально «боятся» членов другой партии. Миллионы одних американцев не допускали и мысли о президентстве Трампа, а миллионы других приводила в ужас идея, что их президентом может стать Клинтон. На предвыборных митингах сторонники Трампа то и дело скандировали «За решетку ее!»; приверженцы Клинтон клялись, что в случае избрания Трампа эмигрируют. В итоге оба кандидата породили беспрецедентный уровень взаимной неприязни между различными группами населения страны, вдребезги разбивший иллюзию пятидесяти «соединенных» штатов.

Почему американцы настолько разобщены? Уже несколько десятилетий политологи, обозреватели и академическая наука пытаются понять, что именно раскалывает Америку. Еще в 1992 году рупор консервативной части общества Пат Бьюкенен в ходе своей президентской кампании уподобил неизлечимую разобщенность Америки «войне культур» между консерваторами и прогрессистами. Другие называли целый ряд возможных коренных американских разногласий: городские против сельских, красные против синих, верующие против неверующих, универсалисты против мультикультуралистов, популисты против элит и далее в том же духе. Все эти ценные наблюдения и частичные объяснения тем не менее не дают полной картины происходящего и не говорят о том, почему эти разногласия существуют вообще.

В основе многих из этих противоречий лежит дилемма «жесткость – свобода». Этот простой подход позволяет охватить американские культурные различия во всей их невероятной сложности и глубине. Более того, он указывает на их истоки – исходные условия образования и экологию каждого из пятидесяти штатов, сохраняющиеся и по сей день. Жесткостью и относительной свободой можно также объяснить целый слой различий между американскими штатами, которые казались ранее не связанными между собой. Рубеж «жесткость – свобода» объясняет, в частности:

● почему в Нью-Гэмпшире и Коннектикуте больше пьют и глубже залезают в долги, чем в Индиане и Теннесси, а уровень дискриминации в двух последних штатах значительно выше;

● почему в Орегоне и Вермонте выше не только уровень креативности, но и число разводов и мобильность, тогда как в Кентукки и Северной Дакоте картина прямо противоположная;

● почему в Колорадо и Нью-Йорке люди очень откровенны, но не очень совестливы, а в Канзасе и Алабаме характер людей устроен наоборот;

● почему антииммигрантские настроения в Аризоне сильнее, чем в Нью-Йорке, даже несмотря на то, что в обоих штатах живет примерно одинаковое число нелегальных иммигрантов;

● почему ошарашивающий итог президентских выборов 2016 года в большей степени связан с культурными факторами, а не с личными чарами.

География другого рода

Как нация иммигрантов, Соединенные Штаты были изначально предрасположены к тому, чтобы стать страной с относительно свободными порядками. Америка действительно была самым настоящим плавильным котлом, где смешивались самые разнообразные культуры иммигрантов, единых лишь в своей тяге к приключениям, независимости характера и жажде свободы. Страна, отделенная от других континентов двумя океанами, наделена богатыми природными ресурсами и на протяжении своей истории почти не подвергалась угрозе вооруженного вторжения извне. Таким образом, Соединенные Штаты могли в принципе позволить себе роскошь диспозитивных законов и нестрогих наказаний.

Тем не менее на фоне этой общей снисходительности факторы жесткости то и дело давали о себе знать на протяжении всей американской истории. Чтобы дать количественную оценку уровням жесткости и свободы всех пятидесяти штатов, мы с Джессом Харрингтоном прошерстили материалы научных исследований и архивы Смитсоновского института, чтобы получить данные по каждому штату с начала XIX века, касающиеся, в частности, мер наказания, государственных запретов, культурных обычаев и экологических и исторических событий. Картина, которую мы получили (и описали в публикации в «Трудах Национальной академии наук»), оказалась весьма красноречивой.

Возьмем, к примеру, различия в суровости наказаний между штатами. По сравнению с Аляской и Мэном в Индиане и Техасе намного чаще применяют телесные наказания к школьникам, казнят значительно большее число преступников и намного суровее карают за хранение марихуаны. Только в 2011 году в техасских школах были выпороты розгами или отшлепаны более 28 тысяч учеников. При этом в некоторых государственных школах Индианы ученики под страхом отстранения от занятий обязаны соблюдать строгий дресс-код – никаких футболок, джинсов или незаправленных рубашек.

По этому пути «нормотворчества» идут и другие штаты: с 1998 года в Алабаме существует уголовная ответственность за секс-игрушки, в 1963 году в Оклахоме запретили татуировки (и вновь разрешили лишь в 2006-м), а прилюдно выругавшись в Миссисипи, можно получить стодолларовый штраф. В Кентукки и Юте больше ограничений на брак и гораздо больше локальных запретов на торговлю спиртным, чем в Калифорнии и на Гавайях. По образу и подобию стран с очень незначительным этнокультурным многообразием ведут себя и некоторые из пятидесяти штатов. Еще с середины XIX века в таких штатах, как Монтана, Северная Дакота и Западная Вирджиния, живет намного меньше иностранцев по сравнению, например, с Невадой, Нью-Джерси и Калифорнией.

Эти различия – не обособленные тренды. Результаты наших исследований показывают, что все эти показатели взаимоувязаны. В штатах, где у детей больше шансов подвергнуться физическому наказанию в школе, – чаще применяется смертная казнь, больше ограничений на спиртное, суровее взгляды на брак, меньше иностранцев и т. д. Это более строгие штаты – штаты-законодатели. В то же время в штатах с более мягкими мерами наказания меньше ограничивают торговлю спиртным и снисходительнее относятся к браку, а иностранцев в них больше. В них больше послаблений, это более свободные штаты-правонарушители.

Карта Соединенных Штатов в координатах «жесткость – свобода» показана на рис. 5.1. К наиболее жестким штатам страны относятся, в частности, Миссисипи, Алабама, Арканзас, Оклахома, Теннесси и Техас. На другом краю спектра располагаются Калифорния, Орегон, Вашингтон, Невада, Мэн и Массачусетс. Где-то посередине находятся Делавэр, Айова, Айдахо, Небраска, Флорида и Миннесота. Из этой расстановки вытекает региональная закономерность: Юг – самый жесткий, Запад и Северо-Восток – самые свободные, а Средний Запад – посредине. Оценки каждого штата по шкале «жесткость – свобода» приведены в табл. 5.1.

Как и в случае с миром в целом, взгляд с позиций дилеммы «жесткость – свобода» представляет собой новый подход к пониманию культуры, сложившейся в пределах Соединенных Штатов. Уровни жесткости и относительной свободы штатов не совпадают с преобладанием в них коллективизма (акцента на семейные узы) или индивидуализма (акцента на самодостаточность). На деле все штаты распределяются по четырем квадрантам: коллективизм и жесткость (например, Техас), коллективизм и относительная свобода (Гавайи), индивидуализм и относительная свобода (Вермонт) и индивидуализм и жесткость (Канзас). Схожим образом налицо связь между жесткостью и консерватизмом, с одной стороны, и мягкостью и либерализмом – с другой, хоть это разные понятия. Консерватизм указывает на приверженность человека традиционным ценностям и часто проявляется в виде сопротивления переменам, тогда как жесткость характеризует состояние культуры и указывает на строгость социальных норм среды. Несмотря на то что в жестких штатах или странах больше консерваторов, а в более свободных больше либералов, и там и там более чем достаточно и одних, и других.

Кстати, мы настолько привыкли называть штаты США «красными» или «синими», что забываем, насколько поверхностным является такой ярлык по отношению к особенностям конкретного штата. Возьмем три штата, проголосовавшие на президентских выборах 2016 года за Хиллари Клинтон, – Гавайи, Иллинойс и Вирджинию. Гавайи – более свободный, Иллинойс в целом уравновешенный, а Вирджиния – жесткий штат. Ниже мы убедимся, насколько велики культурные различия между этими союзниками по выборам. Объединить их в группу по признаку партийных симпатий значило бы сильно исказить их внутренние свойства. Изобразив карту Америки в оттенках жесткости и свободы, а не в партийных цветах (красном республиканском и синем демократическом), мы начинаем замечать скрытую логику их различий и особенностей.

Вежливо и чинно

Родом я из Нью-Йорка, но вот уже двадцать лет живу в столице государства – Вашингтоне. Приехав в родной Нью-Йорк, я без проблем встраиваюсь в местную жизнь с ее бешеным темпом, прилюдными демонстрациями ненависти и любви и привычкой перебегать на красный даже за руку с детьми. Однако подобный настрой может сослужить мне плохую службу, когда я оказываюсь в других штатах. Если в Канзасе я стану переходить улицу, не дождавшись зеленого, то наверняка услышу вслед неодобрительный ропот. Поехав с детьми кататься на лыжах в чистенький Парк-Сити в штате Юта, я могу не опасаться услышать чей-то мат или истерику, а если я захочу выпить бокал вина в ресторане, то, согласно законам штата, буду обязана заказать себе и еду. Я прихожу в полное изумление от любезности и приветливости, с которыми встречаюсь на Юге, и мне стоит больших трудов удерживаться от привычного нью-йоркского «Чего?». Иногда кажется, что в некоторых штатах живут выходцы с Марса, а в других – с Венеры.

Я часто исходила из того, что в разных штатах и люди разные, но так ли это на самом деле? Оказалось, что это не просто мое интуитивное представление: проанализировав данные более чем полумиллиона человек, я установила, что личные качества, присущие людям из жестких и более свободных стран, заметны и у жителей жестких и более свободных штатов. Людям из жестких штатов более свойственна черта, которую психологи называют «сознательность», то есть дисциплинированность, соблюдение правил и стремление к порядку. Эти люди говорят о своей организованности, старательности и надежности и соглашаются с утверждениями вроде «Я считаю себя работником, на которого можно полагаться», «Я составляю планы и выполняю их» или «Я грамотно выполняю свою работу». В отличие от них люди из более свободных штатов описывают себя не такими сознательными. Они сообщают, что скорее безалаберны и не очень надежны (вполне себе откровенная самокритика!), и в большей степени готовы соглашаться с тем, что бывают «несколько небрежны», «неорганизованны» и «легко отвлекаются от дела». И это действительно так: как видно из рис. 5.2, люди в таких штатах, как Северная Каролина, Джорджия, Юта и Канзас, в целом более предусмотрительны, тщательны и дисциплинированны по сравнению с жителями более свободных Аляски, Мэна, Гавайев и Род-Айленда.

Помимо более заметной в жестких штатах личной дисциплины, на поверку оказывается, что в них выше уровень общественного устройства. На Юге, где расположились наиболее жесткие из штатов, преобладают строгий этикет, правила гостеприимства, церемонность и, самое главное, уважительность. Детей учат отвечать взрослым «Да, мэм» и «Да, сэр» и не перебивать. Согласно «Энциклопедии культуры Южных штатов» (да, таковая существует, и в ней более двадцати томов!), приметы Юга предостерегают детей от напастей, которые можно навлечь на себя, забыв о хороших манерах. Например, считается, что молодой человек, съевший за общим столом последний кусок, никогда не женится, а детей, которые поют во время еды, ждет беда. Приличное поведение – обязанность по умолчанию и для детей, и для взрослых. Сквернословие не одобряется. При входе в здание, подаче блюд и напитков, посадке в лифт и высадке из него действует безоговорочное «сначала дамы». Если выглядеть чересчур самодовольно, среднестатистический южанин решит, что вы «возомнили о себе». Одеваться прилично тоже обязательно. Даже на футболе нередко можно видеть южных дам в жемчугах и нарядных платьях и джентльменов в блейзерах и чиносах.

Южанин может счесть невежливость личным оскорблением, требующим самого сурового наказания. Кстати говоря, психолог из Иллинойского университета Дов Коэн доказал, что оскорбления в буквальном смысле берут южан за живое, использовав для этого гормональные показатели. В его опытах ассистентам поручалось оскорблять мужчин-северян и мужчин-южан в лабораторных условиях (обзывая их почем зря, например «ты, мудачина»). Южане реагировали более резким скачком уровня гормонов – кортизола, указывающего на стресс, и тестостерона, вызывающего агрессию в ответ на угрозу. Так что нет ничего удивительного в том, что на Юге народ старается в принципе избегать такого рода грубостей.

Как уроженка Нью-Йорка, я на собственном печальном опыте убедилась, что грубить окружающим на строгом Юге – дело рискованное. Мы с моим тогдашним бойфрендом, а ныне мужем ехали по федеральной трассе 95 в Южной Каролине. Какая-то машина с местными номерами сначала перестроилась, а потом резко сбавила скорость прямо перед нашим носом. Мой Тодд дал по тормозам и обошел ее слева, попутно показав водителю средний палец. Погоня за нами продолжалась несколько километров, пока Тодд не заметил на противоположной стороне трассы пятачок для отдыха и не пересек разделительную полосу, чтобы уйти от преследования. К нашему ужасу, обиженный водитель сделал то же самое. На пятачке он подъехал поближе, вышел из машины, наорал на нас и потребовал извинений. Вняв моим мольбам, Тодд в конце концов уступил, и, с облегчением выдохнув, мы покинули место происшествия.

Как мог один какой-то жест привести к такой опасной ситуации? С точки зрения таких, как я, ньюйоркцев, показывать средний палец, может, и грубо (ну ладно, ладно, действительно грубо), но это происходит сплошь и рядом. На самом деле, как отмечал журнал Village Voice, ньюйоркцы известны своим «эпатирующим настроем показывать средний палец всем подряд». Бытовая невоспитанность тоже в порядке вещей. У себя в Нью-Йорке мы и бровью не поведем, если кто-то пролезет без очереди, толкнет прохожего и не извинится или начнет орать на всю улицу. Ньюйоркцы говорят так громко, что в большинстве поездов северо-восточного направления железнодорожной компании Amtrak сейчас есть вагоны, в которых вообще запрещено разговаривать. Однако с применением этого правила есть проблемы. «Хамство нарушителей тишины в этих вагонах со всеми их звонящими сотовыми и пищащими музыкальными девайсами просто поражает», – пишет в New York Times постоянный пассажир Алан Либерман. Нахальство ньюйоркцев усугубляется тем, что невежливость заразительна. Психолог Тревор Фолк и его коллеги из Университета Флориды доказали, что если вам грубят или вы просто видите невоспитанность других, то, скорее всего, и сами будете вести себя невежливо.

Наверное, невоспитанность в Нью-Йорке обычное дело, но мы такие не одни. Интернет-сайт TheTopTens провел опрос нескольких тысяч своих посетителей на тему самых невежливых штатов США. Результаты оказались весьма показательны: без каких-либо исключений самыми грубыми были более свободные штаты, а не жесткие. На первом месте из «самых невежливых» был Нью-Йорк, за которым следовали Массачусетс и Нью-Джерси. Наименее невежливыми оказались такие жесткие штаты, как Северная Каролина, Арканзас и Вайоминг.

Дисциплинированность людей из жестких штатов выражается отнюдь не только в их более уважительной манере поведения. Так же, как и жители более жестких стран, жители жестких штатов намного успешнее управляют своими поступками. Так, проанализированные мной данные агентства кредитных историй TransUnion говорят о том, что жители более свободных штатов больше обременены долгами, чем жители жестких, причем по всем категориям проблемных задолженностей – будь то автокредиты, образовательные кредиты, кредитные карты или счета за медицинские и коммунальные услуги. По сравнению с более свободными Род-Айлендом, Колорадо и Нью-Гэмпширом в более жестких Западной Вирджинии, Миссисипи и Юте значительно меньше запойных пьяниц и наркоманов (без учета употребляющих опиоиды). При этом в более свободных штатах весьма снисходительно относятся к алкоголю и психоактивным веществам. Сегодня рекреационное использование марихуаны официально разрешено в девяти штатах: Аляске, Калифорнии, Колорадо, Мэне, Массачусетсе, Орегоне, Вашингтоне, Вермонте и Неваде. Все эти штаты относятся к числу более свободных. Калифорния заслужила прозвище «американской житницы дури»: предприимчивые фермеры засевают каннабисом целые поля своих хозяйств. А в штатах Вашингтон, Колорадо и Айдахо даже пришлось заменить знаки обозначения километров «420» на «419.99», поскольку первые постоянно воровали в ознаменование Национального дня травки (20 апреля)!

Районный патруль

На национальном уровне соблюдение социальных норм обеспечивается строгим контролем: соседей ли по району, полиции или даже служителей Господних, и все это вместе взятое заставляет людей чувствовать ответственность за свои поступки.

Так же происходит и на уровне штата. По сравнению с более свободными Калифорнией, Нью-Джерси и Невадой в Миссисипи, Южной Дакоте и Алабаме сельского населения больше, а мобильность жителей ниже. Сочетание большого числа сельских поселений с низкой мобильностью дает интересный культурный эффект: будьте уверены, что соседи и знакомые прекрасно осведомлены обо всех ваших делах и, возможно, имеют твердое мнение на сей счет. В таких небольших, сплоченных местных общинах соседское око не дремлет. Как пишет журнал Southern Living, в небольших городках люди обычно знают, кто из подростков пошел на свидание и с кем, кто из соседей сделал крупную покупку и даже кого нанял в новые помощники местный автослесарь. Оказывается, у фабрики слухов есть важная социальная функция. Тысячелетиями она содействовала познаванию культуры: как пишет психолог Эрик Фостер, на слухах мы учимся, «как себя вести – что можно делать, а чего нельзя». Кроме того, слухи служат неформальным механизмом контроля. В городках, где дурная молва распространяется мгновенно, боязнь ославиться может удерживать от плохих поступков и помогать взаимодействию с окружающими.

Соседские пересуды не единственная сила, надзирающая за порядком в сообществах более строгой культуры. Мы установили, что в жестких штатах обычно больше полицейских и сотрудников правоохранительных органов, а граждане в целом согласны, что полиция должна применять строгие меры поддержания общественного порядка, в том числе и силовые. Кроме того, в жестких штатах выше процент местных жителей, приговариваемых к тюремному заключению. Напротив, в преимущественно городских местностях с высокой мобильностью населения, что характерно для более свободных штатов, можно ежедневно встречать тысячи людей по дороге на работу и обратно, оставаясь относительно неизвестным и без особого внимания к себе со стороны соседей. В более свободных штатах выше и другие показатели социальных болезней, таких как разводы, неполные семьи и даже бездомность.