Мю Цефея. Делу время / Потехе час

— Ну. За неделю или две до Горацио.

Несмит что-то слышал об исчезновении шахтеров, но благополучно забыл — хватало хлопот с собственным производством. Да и чего удивляться: работа в штольнях, взрывная отбойка — завалило, вот и все пузыри. А вот Горацио… Горацио был человеком, которому Несмит платил заработную плату. Именно кузнец исчез первым.

Из печи текло железо, болезненно-белое для незащищенных глаз; прокатный стан и тяжелый молот скручивали его в полосы. Ловкость машин внушала немое уважение. Уважение и лазейки для улучшения, которые всегда видел Несмит.

Рабочий у молота заметил Несмита.

— Сэр! Бэрри и Дилан… Вы уже слышали?

— Да! — перекрикивая лязг, ответил Несмит.

«Производство — это не только печи, молоты и станы. Это — люди… Куда же они делись?»

Он ощутил жгучую потребность раскусить эту тайну. Перейти по ней с одного берега на другой, как по чугунному мосту через реку Северн.

Вечер был мягким и горячим, будто крица железа, а движения Несмита — упрямыми и методичными, словно наклонный кузнечный молот, наносящий удары с одной и той же силой. Инженер искал Купера.

— Сэр, — просипели слева.

Несмит нескладно развернулся.

— Купер? Что случилось? Помимо…

Кузнец, начальник смены, то ли кивнул, то ли опустил взгляд.

— Уильям… он что-то видел.

— Что?

— Уильям что-то видел, сэр!

— Говори толком.

Купер развел руками.

— Что еще скажешь… Уильям молчит. Парни нашли его за мельницей, когда он таращился в ночь.

— Он всегда был таким.

«Замкнутым… чудаковатым…»

— Все так, сэр. И говорит в основном с печами, но… Парни его растормошили, и он произнес имена Бэрри и Дилана. А потом мы поняли, что Бэрри и Дилана нет… — Черное лицо кузнеца блестело от пота. — Будто сбежали.

На такой вариант Несмит не поставил бы и шиллинга — не за день до получки.

— Где Уильям?

— У плавильных печей, сэр!

У печей Уильяма не было. Парень нашелся за складской решеткой — просто стоял и смотрел сквозь прутья, словно ждал, когда его выпустят. Во время разговоров с Уильямом (если те редкие вопросы и ответы-кивки можно считать общением) Несмит часто испытывал смесь жалости и раздражения, и одно без другого никак — так в древности кузнецы смешивали в ямах куски руды и древесного угля. Литейщик столько времени имел дело с огнем и жаром, что, казалось, стал понимать лишь ломкий язык пламени.

— Что скажешь, Уильям?

Литейщик упрямо смотрел перед собой.

— Поговори со мной.

И снова молчание. На чумазом лице, разделенном на светлые и темные полосы тенями от прутьев, выделялись только белки глаз.

У Несмита появилось неприятное чувство в желудке.

— Уильям, ты меня слышишь? Что ты видел?

Литейщик отнял руки от решетки и стал мять грязные мешковатые штаны. Он по-прежнему не смотрел на своего работодателя.

— Огонь, сэр… как в печи, только без печи…

— Огонь? О чем ты, черт тебя побери?! — Лицо Несмита будто застыло. «Ты хочешь сказать, что…» — Их забрал огонь?

Уильям не ответил. Заторможенность литейщика можно было списать на слабоумие, но Несмит не позволил себе подобной роскоши. Слишком просто.

— Куда? Куда он их забрал?

Литейщик поднял руку и показал.

*

Там, куда указал Уильям, высились скелеты одноэтажных домов, чернели в ямах брусья-кости. Добыча угля превратила деревню в пожарище. Сернистые испарения сожгли траву, освежевали деревья, копоть пропитала все вокруг, а огонь сделал сухим и мертвым. Через дымную кожу, натянутую на барабан неба, просвечивало тяжелое солнце и стоящий на холме замок — в Дадли, где Несмит снимал квартиру.

После отъезда из Лондона Несмит открыл в Черной стране небольшое производство — на банковские кредиты и скудный «капитал». Личный завод был его заветной мечтой со времени ученичества у Генри Модсли… И вот теперь эти исчезновения его рабочих!

Горизонт горел, огненный пояс стянул Землю, звезды над ним казались бледными ранами. Путь до города измотал, мысли плутали, но Несмит был полон холодной, как остывший металл, уверенности.

Руины замка Дадли в сумерках потеряли свою живописность. Древняя крепость, построенная саксом и разрушенная войсками Кромвеля, высилась на холме, вокруг чернел лес, в котором без умолку кричали птицы.

У тройных ворот Несмит позвал пропавших рабочих по имени. Ночь ответила странными звуками, в которых слышался скрежет деталей и слабые удары молота. Несмит понимал, что здесь поработало его воображение, но не мог сладить с тревогой.

Он остановился, чтобы осмотреть двор. Время беспощадно отнеслось к некогда красивым строениям: башне, караульне и часовне — от былого волшебства осталась лишь черная магия разрушения. «Замок в лесу» — так называли в графствах брошенную крепость.

«Почему я пришел именно сюда? Не потому ли, что замок внушает необъяснимый страх?»

Краем глаза он скорее угадал, чем заметил движение. Сгусток мрака в полузасыпанном рву по правую руку от Несмита удлинился и немного подался вперед. Вдоль позвоночника прокатилась волна парализующего холода. Возникло отчетливое чувство, что его рассматривают. Чужой, нечеловеческий взгляд скользил по нему, и на руках Несмита дыбились волоски — так бывало, когда он стоял у электрической машины Майкла Фарадея в лаборатории Королевского института.

Оцепеневший инженер, затаив дыхание, ждал от ночи статичности, чтобы убедить себя в том, что ему попросту привиделось… неважно что. Живое существо? Неведомое чудовище? Странный механизм из темного металла, станина которого минуту назад показалась из канавы?..

У него не было ответов.

Все, что он мог, — стоять ни жив ни мертв, сдерживая дыхание, слушая бешеную пульсацию сердца внутри собственного мозга.

А потом она — машина — чирикнула.

Похожий звук издают цепи, подающие уголь в транспортеры. Таким чириканьем наполнен воздух между коптящими заводами, он просачивается сквозь землю, взмывает над дорогами и обманывает слух.

Только сейчас тоскливо-чирикающие звуки исходили от взбирающегося по склону механизма. Несмит сделал шаг назад, ничтожно маленький, плохо скрывающий намерение бежать без оглядки.

Чик-чирик. Подлый обман! Это все его воображение…

Ноги словно стянуло проволокой. Смолянистая машина приближалась. В темноте чудились огромные прокатные валки и дисковые ножницы. На цилиндре, зажатом между стойками станины, появились белесые овалы. Возможно, распахнувшиеся глаза…

Громыхнуло, утробно и глухо. Земля толкнула подошвы сапог, со стен посыпались камни. Это послужило сигналом. Стряхнуло оцепенение.

Несмит развернулся и побежал. Он спотыкался, падал, поднимался, отплевывался проклятьями, выкрикивал в ночную мглу безадресные анафемы. Проклинал свое тяжелое дыхание, проклинал стук крови в висках, проклинал подсвеченное печным пламенем небо, проклинал запах страха, исторгаемый собственным телом, проклинал, проклинал, проклинал.

Воздух пах плесенью и хвоей. За спиной скользила ночь и ее прихвостни. Заблудившись в собственных страхах, он не помнил, как добрался до дома. Остановился только в шаге от дверей и с силой толкнул, не оборачиваясь.

— Ничего, — сказал он идущим вверх ступеням, садясь в темноте на корточки. — Ничего не было.

Газовый рожок наполнял лестницу чахоточными желтыми призраками. За окнами дремала узкая улочка: дома с низкими крышами, крашенные на итальянский манер ставни.

«Сторонитесь сложностей, делайте все настолько простым, насколько это возможно», — любил говорить Модсли.

Ничего не было. Самый простой вариант. Самый безопасный для рассудка.

На этот раз воображение согласилось с ним. Промолчало.

*

Пропавшие Бэрри и Дилан не вернулись ни в убогие комнаты, в которых ютились в рабочем квартале, ни в цеха. Спустя несколько дней сами собой стихли и разговоры об их исчезновении.

Несмит старался забыть, не думать. На место пропавших работников пришли новые; трудяги стекались в Черную страну, как мухи на мед. Видения? К черту видения! Рабочие трудятся по пятнадцать часов в сутки, не отходя от станков и печей, мало ли что привидится.

Тревога притихла на задворках сознания, но давала о себе знать. Особенно часто, когда Несмит оставался один на один со своими мыслями. Когда не было грохота цехов и голосов рабочих, которые старались перекричать машины. В мыслях он возвращался обратно в лес, к руинам замка Дадли. К теням и к живым машинам, к их причудливому языку, похожему на визг и чириканье транспортеров. Как бы он ни отнекивался, как бы ни пытался подобрать наиболее разумное и простое объяснение, какая-то часть мозга всегда превращалась в дьяволенка на левом плече. Дьяволенок шептал, что ничего не привиделось. Те существа реальны. Реальны, как сам инженер. Как шестерни, котлы и молоты, которые занимали так много места в его работе и его жизни.

Несмит боялся этих мыслей. Он потерял сон. Постоянно задерживался на фабрике допоздна, стараясь отвлечься работой и делами. Но пустые цеха, их тревожное молчание… Теперь вся фабрика казалась живой, уснувшей. Словно только и ждала момента, чтобы подкараулить зазевавшегося человека. И сделать с ним… что? Превратить в часть себя: разорвать на куски, отбраковав лишнее? Человеческая кровь станет топливом. Жилы и кишки, такие мягкие, упругие, податливые, разойдутся на ремни и передачи. Кости превратятся в молоточки и зубья шестерен. Когда Несмит представлял это, его мутило, бросало в пот.

Остывшие жерла печей казались внимательными глазами, которые наблюдали за человеком. С высокого потолка свешивались канаты и цепи — щупальца, готовые схватить в любую минуту. Нутро фабрики будто только и ждало пищи. Горячей, живой.

Не в силах выносить дурные мысли, Несмит, окончательно потеряв сон и спокойствие, уходил в город, слонялся по узким, тускло освещенным улицам. Старался быть среди людей, слышать их голоса. Одиночество стало невыносимым. Даже механические часы на стене сводили его с ума. Механизм стучал и щелкал, маятник монотонно раскачивался, глупая искусственная кукушка время от времени появлялась из своего «домика», будто следила, предупреждала о чем-то. Не расслабляйся, глупец, мы до тебя доберемся. Думаешь, ты и подобные тебе здесь главные? Как бы не так. Но ничего, скоро все станет на свои места.

Теперь механизмы и машины — все то, что Несмит так любил с самого детства, перед чем трепетал и благоговел, — казались ему странными, уродливыми, неправильными. Природа, созданная человеком, ничем не отличалась от природы, существовавшей за миллионы лет до его появления. И там, и там не могло быть ничего лишнего, случайного. Кто знает, может, в природе механизмов и машин не было места человеку? А если и было, то какое? Хозяин ли он положения или всего лишь живой придаток к стали и пару?

Пудлинговщик вставил в загрузочное окно железную штангу и провел по ванне первую борозду. Высокий крепкий мужчина, античный атлет в тяжелых ботинках и мешковатых грубых штанах. Мощный загорелый торс пылал жаром, густо сочился капельками пота. Человек управлял огнем — или огонь управлял человеком. Печь сопела, дышала раскаленным воздухом. Рабочий с усилием ворочал штангой, на которую налипал горячий металл. Вскоре она превращалась в громоздкое подобие средневековой булавы, скульптуру работы сумасшедшего художника. Длинными ломами люди отбивали от штанги металл и отправляли обратно в печь. Процесс повторялся снова и снова, пока хрупкий раскаленный чугун не превращался в крепкую сталь. Печь не знала усталости, ей были безразличны жалобы натруженных человеческих мышц, зуд ожогов и подслеповатые глаза. Печь хотела только одного — гореть и работать. Жить.

Несмиту нравилось бывать в цеху в разгар трудового дня. Он не кричал, не отдавал распоряжений. Каждый рабочий знал свое место и свое дело. Самолюбие инженера грело осознание того, что именно он запустил производство. Создал фабрику — единый организм, идеальное сочетание механизмов и живой плоти.

Такие мысли посещали Несмита раньше. Теперь он все чаще осматривал свое детище с нервной дрожью. Все реже его видели в цехах. Он подолгу засиживался в кабинете, работал с бумагами. Чувствовал себя спокойнее в помещении, где не было ничего сложнее пера с чернильницей и чертежных приспособлений. Иногда он стоял возле окна, смотрел на выгоревшую пустошь далеко впереди, вокруг замка Дадли. Руины Черной страны. Литейное производство требовало колоссальной энергии, огромного количества угля. Здесь его добывали в таких масштабах, настолько глубоко и усердно вгрызались в недра, что сама земля становилась хрупкой, пористой. Проседала, как отсыревшее тесто.

Местные крестьяне и бедные горожане пробирались в оставленные шахтерами тоннели и выработки, искали уголь для своих домов. Нередко порода хоронила под собой искателей. Их дети, играя, проваливались сквозь хрупкую поверхность в темные штольни, и их так и не могли найти. Черная страна словно мстила людям за свое осквернение. Только ее лицо — руины средневекового замка — безучастно наблюдало за происходящим.

Там, где велась выработка, днем и ночью горели под землей тусклые фонари, стучали кайла, натужно скрипели груженные углем тележки. После смены шахтеры спешили домой, к своим угрюмым, рано постаревшим женам. Дети смотрели на отцов и видели в них свое будущее. Шахтеры, черные, как земля вокруг, умывались, не в силах очиститься от сажи, копоти и угольной пыли. Чернота застревала в морщинах, волосах, под ногтями. По ночам работяги забывались тяжелым беспокойным сном без сновидений. Только тьма. Казалось, Черная страна перестраивает своих жителей под себя, забирая у них что-то важное, оставляя взамен только черноту. Земля ждала, пока люди, так долго трудившиеся на ней, заснут навеки, когда их огрубевшие от работы руки сложатся на груди. Только тогда она станет ласковой, податливой. Не бросит и не отвергнет уже никогда.

*

— Что вы здесь делаете? — строго спросил Несмит. — Разве родители не учили вас, что опасно гулять в окрестностях замка? Черт знает, что у вас под ногами. В любую минуту вы можете провалиться под землю, и что тогда?

Дети оглянулись и замерли от неожиданности. Чумазый мальчуган насупился. Девочка — наверняка его младшая сестренка — испуганно захлопала глазами.

Уже в который раз Несмит безотчетно забрел после работы в лес, где впервые услышал (и увидел, твердил неспокойный разум) существ, издававших странные звуки. Однако теперь у него появились маленькие спутники. Он заметил детей еще издали. Живые, любознательные, они выделялись посреди угрюмого пейзажа. Стояли и вглядывались в темное жерло заброшенного шахтного тоннеля.

— Мы, — первой начала девочка, — мы… просто хотели посмотреть на цветочных человечков.

— Цветочных человечков?

— Да, мистер, — малышка оживилась, видя интерес взрослого, — они живут под землей и сделаны из цветов. Я их видела, когда мы носили обед нашему папе в шахту.

— Не мели ерунды, Лиз. — Мальчишка сделал шаг вперед. — Это никакие не цветочные человечки. Я своими глазами видел, это живые оловянные солдатики, как те, что мне подарил дядя Билли. Только большие, с вас ростом, сэр.

— Любишь солдатиков, дружок? — Несмит присел на корточки.

Разговор с детьми вдруг показался ему необычайно важным.

— Еще бы! — Парнишка приблизился на шаг. — Наш дядя Билли дрался с лягушатниками при Ватерлоо. Он рассказывал много интересного. Я тоже вырасту и стану солдатом, увижу Африку и Цейлон!

— А я люблю цветы, — мечтательно сказала девочка, — тут их так мало…

Она хотела сказать что-то еще, но все трое замерли, услышав звуки из глубины тоннеля. По спине Несмита побежали неприятные холодные мурашки. Скрип металлических суставов, звон цепей и передач, стук шестерен и молоточков… Дети тоже насторожились, подались вперед.

— Слышите? — спросил мальчик. — Что я говорил? Маршируют…

— Неправда, — капризно шикнула на него сестренка, — это как ветер шелестит в траве. Пахнет ромашками.

Несмит вышел из оцепенения и прикрикнул на детей:

— А ну брысь отсюда! Уносите ноги! Кому сказано?! Ну!

Мальчик немного потоптался в нерешительности. Но потом все-таки сорвался с места, волоча за руку сестренку.

— Не хочу! — заплакала девочка. — Плохой мистер, плохой! Я хотела увидеть цветочных человечков!..

Дети скрылись в кустах. Через мгновение не было слышно даже их голосов.

Звуки не прекратились, продолжали доноситься из-под земли. Они не приближались и не отдалялись, держали постоянный ритм. Словно в глубине заброшенной шахты монотонно работали машины.