Охота на ведьму

У стен протянулись резные деревянные лавки с подушками, они так и манили присесть и отдохнуть. В центре комнаты возвышался длинный стол, накрытый светлой льняной скатертью. На столе стояло ровно три столовых прибора, и кто-то придвинул к столу три тяжелых стула. Служанка ни за что бы не успела сделать это за краткое время с момента нашего прибытия.

– Так значит, вы и правда ждали, что мы приедем сегодня? – потрясенно спросила я.

Зайденштикер тихо рассмеялся, и на этот раз улыбка тронула уголки его светлых глаз, отчего он словно помолодел.

– Я ведь сказал: мне приснилось, что вы приедете, – кивнул он. – Неужели вы не верите в вещие сны?

– Да, верю… наверное… – пролепетала я.

И тут мой взгляд упал на узкий простенок у двери, единственный, где не было лавок. Тут от пола до потолка высились полки, уставленные тяжелыми фолиантами в кожаных переплетах. Такого я еще никогда не видела – тут было не меньше трех дюжин книг.

– Вы умеете читать, Сюзанна? – Зайденштикер, должно быть, заметил мой взгляд.

– Немножко умею, да. Но я давно уже этого не делала.

– Ее научил читать мой младший сын, Мартин, – объяснил папа. – Как вы, может быть, помните, он у меня монах в ордене братьев-проповедников.

– Это замечательно. – Симон кивнул. – В купеческой семье хозяйка дома должна уметь читать, писать и считать.

Я вздрогнула. Роскошь этого дома и вежливость купца заставили меня совсем позабыть о том, почему я здесь. В этот момент служанка принесла кувшин вина и наполнила бокалы из дорогого стекла, украшенного пузырьками.

– Сейчас принесу суп, – сказала она.

– Давайте присядем, – решил Зайденштикер. – Марга, отнеси вещи наших гостей в их спальни.

– Нет-нет, – воспротивился мой отец. – Мы уже сняли комнату на постоялом дворе «Балдахин».

– Ни в коем случае, мастер Миттнахт. Вы ведь не хотите набраться там блох и вшей? Само собой разумеется, вы переночуете здесь.

По его лицу было видно, что он не потерпит возражений.

– Благодарю вас, мастер Зайденштикер. Тогда я хотел бы прямо сейчас вручить вам наш подарок.

Отец развязал вещевой мешок, который оставил на пороге комнаты, и достал оттуда подсвечник. Кузнец проделал тонкую работу, но на фоне окружающего нас богатства даже столь изящный подарок смотрелся более чем скромно.

Однако купец, по-видимому, искренне обрадовался.

– Сердечно благодарю вас. Этот подсвечник прекрасно будет смотреться на этом столе. – Он поставил подарок между корзинкой с хлебом и тарелкой с сушеными фруктами.

Затем Симон подвел меня к одному из стульев, сам же сел во главе стола, так что я оказалась справа от него, а папа – напротив меня.

– Выпьем же за здоровье и благополучие. – Зайденштикер поднял бокал. – И за моих чудесных гостей из Селесты.

Вино бархатом коснулось моего языка, но в этот момент я предпочла бы пить кислое молодое вино в харчевне у порта.

Вскоре после короткой молитвы нам подали обед, принося одну смену блюд за другой – в основном рыбу и речных раков, ведь сегодня была пятница. И каждый раз служанка, перебросив через запястье полотенце, протягивала нам миску с водой, чтобы мы могли ополоснуть руки, как было принято в домах патрициата.

Но какой бы аппетитной ни была еда и сколь бы восхитительной – комната, я чувствовала себя здесь чужой, потерянной. Из вежливости я попробовала всего понемножку, хотя от волнения мне кусок в горло не лез. Тем временем мой отец и Зайденштикер непринужденно болтали о том о сем, будто были знакомы целую вечность. Со мной хозяин дома почти не заговаривал, и уже вскоре во мне зародилась надежда, что я ему не так уж и понравилась.

Глава 31

Селеста, осень 1445 года

Он и правда сдал выпускной экзамен лучше всех своих соучеников! Как он гордился, стоя перед товарищами, каждый из которых был выше его едва ли не на голову, когда Людвиг Дрингенберг, глава гимназии, крепко пожал ему руку!

– Поздравляю тебя, Генрих Крамер. Теперь ничто не помешает тебе вступить в доминиканский орден.

После вручения свидетельств выпускников гимназии угостили сладким пряным вином и миндальным печеньем, теперь же, выйдя на площадь перед церковью Святого Георгия, юноша остановился, чтобы отдышаться.

Его переполняло счастье, от вина приятно кружилась голова. Да, собственно, Крамер и не предполагал другого исхода, учитывая, как прилежно он трудился весь этот последний год и как стойко сносил вечные скандалы матери.

Он прищурился в ярких лучах заходящего солнца. Кто это стоит там у портала церкви неподалеку от него? Вольфли, Долговязый Берчи и его брат Ганс? Они помахали Генриху рукой и, смеясь, пошли по дороге, не обращая внимания на запряженные ослами повозки, едва успевавшие их объезжать.

Ганс хлопнул младшего брата по плечу – да так сильно, что Генриху стало больно.

– Ну что, малец? Сдал экзамен?

– Лучше всех сдал! – Генрих просиял.

– Мы так и думали. – Вольфли пихнул Ганса под бок. – Генрих, наш усердный пай-мальчик… Давай-ка ты отдашь своему дорогому отчиму свидетельство, чтобы я отнес его домой в целости и сохранности, а потом вы, парни, сходите-ка и развлекитесь. Я, как и обещал, все оплачу.

Он требовательно протянул Генриху руку.

Помедлив, тот достал из рукава свернутый в свиток пергамент, перевязанный красивой красно-белой лентой. Спорить было бессмысленно, в конце концов, бывший подмастерье законно занял место его отца. Дело в том, что мать Генриха действительно вышла замуж за этого типа, хоть тот и был ее моложе на десять лет. Гильдия якобы потребовала этого брака, чтобы Вольфли мог наконец-то занять место мастера и мать не осталась бы с сыновьями без средств к существованию. Но, скорее всего, глава гильдии просто хотел добиться порядка, учитывая, что Вольфли вот уже много лет вопреки Божьему закону делил с женой своего покойного мастера постель. Но теперь, когда Генрих в конечном итоге покинет свою семью, ему не было дела до всего этого.

– Ну, хорошо вам троим повеселиться. – Вольфли сунул Гансу в руку пару монет. – Я бы и сам не отказался к вам присоединиться, но, как вы знаете, я примерный супруг и мне пора. Так что доставьте мальца домой целым и невредимым.

Долговязый Берчи и Ганс взяли Генриха под руки и направились прочь.

– Но я не хочу пить, – возразил он.

Парни прыснули, и Берчи пихнул его локтем под бок.

– Да ты погоди, тебе понравится. Мы из тебя сегодня настоящего мужика сделаем!

Они поспешно поволокли его по городу и наконец остановились у грязного кабака возле старого порта.

– Сюда. – Ганс толкнул дверь.

Генрих знал, что в этом кабаке околачивается всякий сброд – грузчики, лодочники, паромщики. Ноги бы его здесь не было.

Столь ранним вечером большинство грубо сколоченных столов под низким потолком в этом мрачном кабаке стояли пустые, причем в зале, к удивлению Крамера, оказались не только мужчины. За некоторыми столами сидели молодые девушки в легких ярких платьях со слишком глубокими вырезами. У всех у них волосы были распущены. Девушки шутили и кокетничали с мужчинами.

– Вот и он, наш парень. – Из-за стойки кабака вышла уже немолодая женщина с напудренным добела лицом и ярко накрашенными красными губами. Она расцеловала в щеки вначале Берчи, а затем Ганса. – Так значит, ты Генрих, младший братец этого бездельника. – Она погладила юношу по щеке сухими пальцами. – Сколько тебе лет, мальчик мой?

– Пятнадцать. Почти шестнадцать, – с трудом выдавил Генрих.

Он чувствовал, как скользят по нему липкие взгляды мужчин в кабаке. Генриха бросило в пот – он понял, что это не просто кабак, а бордель!

Женщина широко улыбнулась, обнажая многочисленные дырки в зубах.

– Ты немного мелковат для своего возраста. Но это ничего!

Берчи заржал, точно конь, а женщина подозвала двух молодых девушек – одну белокурую и худощавую, другую темноволосую, с огромной грудью, почти выпадавшей из лифа. В следующее мгновение у всех в руках оказались кружки с вином, и Ганс передал старшей женщине монеты.

– Что все это значит? – пролепетал Генрих. – Я хочу домой…

– Да ты в своем уме?! – возмутился его брат. – Сегодня бабий мир наконец-то у твоих ног! Ну же, выпей!

Генрих неуверенно отхлебнул вина, помедлил, выпил еще. Кислятина царапала ему горло. Уже вскоре он с Берчи, Гансом и двумя шлюхами очутился в слабо освещенной коптилкой комнате с умывальником и широкой кроватью с балдахином. Невзирая на все его возражения, обе девушки потащили Генриха на кровать. От них исходил какой-то странный горьковато-сладкий запах. Шлюхи глупо хихикали, называли его «солнышко» и «зайчик» и прикасались к его телу.

– Да отпустите же вы меня! – взмолился юноша, чувствуя, как дернулся и начал увеличиваться его уд, скрытый тканью штанов.

Темноволосая расстегнула его куртку и пиджак, выдернула ему рубашку из штанов и принялась его целовать, а белокурая попыталась снять с него штаны. Генрих застонал. Как бывает только во сне, он чувствовал прикосновение тонких пальцев к телу, повсюду, и при этом видел, как Берчи и Ганс стоят в комнате, широко расставив ноги и выжидая. Они ухмылялись, щелкали языками, делали непристойные жесты.

– Давай, давай, малыш! – подбадривали они его. – Задай жару этим шлюхам!

И вдруг все закончилось. Странное тепло схлынуло, и Генриха затошнило от красных губ, бабьего запаха, мясистых грудей темноволосой.

– Ой-ой, – воскликнула она. – Что это такое случилось? Наш жеребчик сдулся!

Грудастая потянулась к его промежности, но Генрих отбросил ее руку и сумел высвободиться от хватки обеих шлюх. Дрожа, он натянул штаны и, насколько мог, привел одежду в порядок. При этом он слышал, что кричит, но собственный голос доносился до него будто со стороны:

– Оставьте меня в покое, грязные блудницы!

Он бросился бегом из комнаты, метнулся через зал харчевни и, слепой от слез, все еще будто слыша насмешливый хохот баб и Долговязого Берчи, помчался домой, словно за ним гнался сам дьявол.

Глава 32

Селеста, середина апреля 1485 года

После повечерия настало время тишины, и даже конверзы[116], выполнявшие работы в монастыре, должны были соблюдать молчание.

Генрих всегда радовался этому времени дня, приносящему покой. Обычно он на два-три часа либо удалялся в свой кабинет, либо сидел в монастырской библиотеке, читая или делая заметки с бокалом красного вина.

Сегодня он предпочел укрыться в своей комнате, надеясь избежать любого общества, в том числе брата Мартина, любившего проводить часы тишины в библиотеке. Покашливания или шороха пера его собратьев было бы достаточно, чтобы отвлечь приора от записи собственных мыслей. Дело в том, что еще в начале лета он хотел отправиться в Рим и представить столь благосклонно отнесшемуся к нему папе Иннокентию свой план по созданию отдельного ордена, чьей задачей станет борьба с ведьмами. А чтобы добиться папского благословения, нужно было подготовить весомые аргументы. В конце концов, успехи в Констанцской епархии были лишь каплей в море. Нужно привлечь пристальнейшее внимание понтифика к проблеме ведовства! Еще слишком многие преграды Генриху предстояло преодолеть на своем пути, ведь его видению противились как некоторые епископы, так и светские власти.

Крамер беспокойно сновал по кабинету, время от времени подходя к пюпитру, записывая одно предложение и тут же вычеркивая его. Затем он отхлебывал вина, писал снова… «Лучше всего поехать в Рим чуть раньше, – устало подумал он. – И по дороге проверить, все ли в порядке в Тироле». От собратьев по ордену, живших в этой церковной провинции, Генрих знал, что там кишмя кишат ведьмы и колдуны.

– Ха! – воскликнул он, нарушая воцарившуюся в комнате тишину, и тихо забормотал себе под нос: – Вы обо мне еще услышите, вы все, сомневающиеся! И ты, Якоб Шпренгер! Никто больше не посмеет становиться на моем пути, с моими полномочиями, дарованными буллой о ведовстве! Никто не посмеет перечить мне теперь, когда понтифик на моей стороне! А кто из вас станет отрицать существование ведовского заговора, сам вскоре будет прозван еретиком!

Вновь подойдя к своим записям, Крамер вдруг осознал, что написал какую-то несуразицу. Ему просто не удавалось собраться с мыслями и четко сформулировать свои намерения. Быть может, ему не шло на пользу и крепкое вино, которым он начал наслаждаться еще за ужином.

К сожалению, то же самое происходило и вчера, и позавчера.

Господь Всемогущий, нельзя ему было поддаваться искушению и видеться с Сюзанной! Он чуть ли не силой заставил брата Мартина отвести его к старику Миттнахту, чтобы поздравить того с благополучным выздоровлением, хотя Генриху и не было дела до здоровья этого человека. Но он ничего не мог с собой поделать, ему непременно нужно было увидеть Сюзанну после того, как он повстречал ее на гончарном рынке. Ее отстраненная сдержанность в доме Миттнахта что-то задела в нем, более того, разожгла в нем неугасимое пламя.

А потом он случайно встретил ее с отцом три дня назад у городских ворот. Миттнахт тут же радостно поведал ему, что они возвращаются из Страсбурга. Мол, они гостили в доме купца Симона Зайденштикера, очень приятного человека – о таком женихе для дочери любой отец может только мечтать, как заявил Бертольд.

В чудесном новом наряде, с заколкой-цветком в золотистых волосах, Сюзанна предстала перед Крамером во всей своей чарующей красе. В тот миг у Генриха перехватило дыхание от одной мысли о том, что уже вскоре этот страсбургский купец сможет дотронуться до ее юного нежного тела, будет обладать ею.

И с тех пор ему не было покоя. Вот уже три дня как его влекло в город, где он бродил по улицам, точно бездомный пес в поисках еды. Он толкался на рынке среди замужних дам и служанок, шатался по переулкам за дубильнями, но так и не решился войти в Гензегэсхен. И если бы монаху не удалось вовремя остановиться, он бы истуканом проторчал в воскресенье после службы у выхода из церкви Святого Георгия. Наверное, ему повезло, что он так ее и не встретил.

Тяжело дыша, приор схватился за горло и распахнул окно – ему не хватало воздуха. Ночь выдалась прохладная и звездная. Решившись, Крамер сорвал с крючка ключ от боковых ворот монастыря – такой ключ был только у него самого, у брата Клауса и у субприора. Набросив накидку с капюшоном, он поспешно вышел в тишину ночи.

– … peccavi nimis cogitatione, verbo et opere: mea culpa!

Плеть со свистом взрезала воздух.

– Mea culpa!

Последовало еще два удара.

– Mea maxima culpa![117]

И вновь кожаные ремни плети обрушились на голую спину Генриха. Вот уже в третий раз он произносил слова покаянной молитвы за запертой дверью своей спальни в кромешной темноте. Но только когда он почувствовал, как под ударами ремней кожа на спине лопнула, Крамер опустил плеть.

Монах со стоном выпрямился. Хотя он столь мужественно держался много лет, теперь он не мог совладать со своей похотью. И глубоко презирал себя за это. С тех пор как он стал настоятелем этого монастыря, Генрих не позволял себе такого. Не ускользал тайком за монастырские стены к какой-то из этих готовых отдаться ему блудниц, обладавших над родом мужским еще большей властью, чем обычные женщины. А власть эта зиждилась на том, что они невозбранно обнажали груди и развратно приоткрывали уста. Искушали богобоязненных мужчин безграничным сладострастием, пока даже сильнейшие не покорялись их чарам.

И снова с его губ сорвался стон. О да, демонам подвластны чресла мужские, и брату Генриху то было ведомо, как никому иному. Инквизитор и верный слуга Божий, он видел все уловки слабого пола насквозь, и все же, и все же это дьявольское сладострастие, это мерзкое гнусное вожделение засело, закрепилось в его плоти, точно вогнанный под кожу шип. И это теперь, когда он уже разменял шестой десяток! Как стыдно, как гадко – он поддался тому же мучительному искушению, что и в первые годы своей жизни в монастыре. Тогда, совсем еще молодым монахом, он не раз тайком ходил к шлюхам в городе, всякий раз представляя себе красивую, сильную, чарующую и – ах! – такую строптивую Маргариту. И после этого он всегда предавался самобичеванию до крови, пока это жалкое вожделение не довело его до болезни. Только тогда Генрих пришел в себя и с невероятным трудом, потребовавшим железной воли, искоренил в себе все воспоминания о подруге детских лет. То было первое истинное сражение в его жизни, борьба за целомудрие сердца и души. Неустанными молитвами, постом и бодрствованием он одолел хворь похоти и милостью Божьей изжил в себе все проявления слабости плоти. В конце этого беспощадного самоистязания ночью Генриху было видение: пред ним предстал ангел с острым кинжалом в руке, и кинжалом этим ангел вырезал из него все плотские желания, а затем опустил ему на голову ладонь, благословляя: «Узри же, исчезли теперь все искушения плоти. С сегодняшнего дня тебе удалось достичь полноты целомудрия».

А теперь такое! Слезы навернулись ему на глаза. Спина горела, но куда больнее жег его огонь в душе. И если в юности его прельщала Маргарита, то теперь он пал перед ее дочерью, сделавшей его игрушкой в омуте своих и его желаний. И когда городские шлюхи лежали перед ним, морщинистые, с вялой плотью, тупым взглядом и тусклыми волосами, Генрих все равно не мог от них отвернуться. Ведь перед его внутренним взглядом горел совсем иной образ – безупречное юное тело Сюзанны.

Крамер залпом допил вино и бросился на колени перед своей любимой иконой Богоматери.

– Святая Дева Мария! – воскликнул он. – Возлюбленная Матерь Божья, благословением своим отринувшая проклятье Евы… Убей – или избави меня наконец от этого искушения!

Глава 33

Селеста, конец апреля 1485 года

Где-то через неделю после нашего возвращения из Страсбурга перед закатом кто-то постучал в дверь лавки, а затем в ворота двора. Я сидела в кухне за столом с невестой Грегора. Мужчин дома не было, они ушли на собрание гильдии, поскольку среди прочих вопросов сегодня должна была обсуждаться предстоящая свадьба моего старшего брата. Мария очень волновалась по этому поводу и попросила меня пустить ее к нам домой, чтобы мы с ней вместе поужинали и дождались папу и Грегора. Я, как и прежде, наслаждалась ее компанией и даже думала, что Мария сможет стать моей лучшей подругой, но в какой-то момент поняла: ни один человек в мире не заменит мне Эльзбет.

– Ты не откроешь дверь? – спросила Мария, когда стук раздался вновь.

Я пожала плечами.

– Кто мог явиться к нам в столь поздний час?

Я лукавила, предполагая, кто это может быть, ведь в нашем переулке раздался конский топот, и затих он прямо перед нашим домом. Если кто-то прискакал к нам на коне, ехал он издалека.