Охота на ведьму

– Есть кто дома? – донесся с улицы зычный мужской голос, в котором слышалось недовольство.

Скрепя сердце я спустилась по внешней лестнице и чуть приоткрыла ворота. В сумерках мне удалось разглядеть коренастого бородатого мужчину, державшего под уздцы фыркавшего коня.

– Вы оглохли, девица? Мне скакуна надо в стойло поставить, он устал после долгого пути! Мастер Миттнахт дома?

– Нет. В чем дело?

Из кожаного футляра на поясе мужчина достал свиток.

– У меня письмо от страсбургского купца Симона Зайденштикера Бертольду Миттнахту.

Я сглотнула. Предчувствия меня не обманули.

– Можете передать письмо мне. Я дочь Миттнахта.

– Мне велели вручить послание мастеру лично в руки.

– Тогда вам придется подождать, пока он вернется с собрания гильдии.

Очевидно, желание отдохнуть с дороги пересилило в гонце чувство долга, потому что он не стал долго колебаться:

– Вот. Доброй вам ночи, девица.

– Спасибо. Да хранит вас Господь.

Закрыв ворота на засов, я побрела в кухню по темной лестнице. На последней ступеньке я остановилась. Я могла просто выбросить это письмо. Как будто гонец и не приезжал вовсе.

– Сюзанна? – позвала меня Мария. – Это ты?

Нет, выбрасывать письмо бессмысленно. Так Зайденштикер еще, чего доброго, явится сюда сам. Мне оставалось надеяться только на то, что он не захочет на мне жениться. В конце концов, купец не обращал на меня особого внимания за ужином, да и утром попрощался со мной довольно-таки прохладно.

– Кто это приходил? – с любопытством спросила Мария, когда я села рядом с ней на табурет у очага.

– Конный гонец из Страсбурга.

– Наверное, привез весточку от того богатого купца?

Я кивнула, глядя на свиток в своих руках.

– Это же замечательно, Сюзанна! Я уверена, он пишет, что хочет на тебе жениться! – просияла она.

В этом-то и заключалась разница между Марией и Эльзбет. Как моя будущая невестка могла так радоваться и улыбаться, когда я уже давно рассказала ей, что не хочу выходить замуж в Страсбург?

Отважившись, я развязала узел на ленте, перевязывавшей свиток.

– Вот сейчас и узнаем.

– Ты читать умеешь?

– Немного.

Сердце выскакивало у меня из груди, когда я открыла письмо и принялась с трудом разбирать вычурный почерк Зайденштикера.

«Приветствую Вас и желаю Вам всего самого лучшего, мой дорогой друг и коллега по цеху Миттнахт! Или, быть может, следовало бы мне написать Вам… мой дорогой будущий тесть? По сердцу пришлась мне Ваша милая дочь Сюзанна. Она, мнится мне, умна и понятлива, и сдержанность ее приятна мне. И ко всему – красавица.

Ежели Вы по-прежнему готовы выдать Вашу дочь за меня, нам следует как можно скорее приступить к подробному обсуждению условий предстоящей свадьбы. И потому я был бы готов на Троицу навестить Вас в Селесте. Я надеюсь остановиться на постоялом дворе подле Ваффлерхофа, чтобы не причинять вам хлопот. Прошу Вас поскорее передать мне ответ, отправив ко мне гонца из вашего родного города. Услуги сего гонца, разумеется, оплачу я сам.

Милостью Божьей,

Страсбург,

День святого Марка[118] anno domini[119] 1485.

Симон Зайденштикер,купец»

У меня голова закружилась. Как неверно я оценила ту нашу первую встречу! Так значит, я «пришлась ему по сердцу», да еще и моя «сдержанность» ему понравилась! Только ради папы я вела себя приветливо с этим странным костлявым человеком. Надо было мне вообще рта не раскрывать.

– Что случилось? – взволнованно спросила Мария. – Он не хочет на тебе жениться?

– Наоборот, – пробормотала я. – Папа очень обрадуется.

– А ты? Разве ты совсем не рада? Ведь ты будешь жить в таком богатом и достойном доме… Какая женщина такого не захочет? И мы все сможем приезжать к тебе в гости, я уверена…

– Перестань, Мария. Тебе этого не понять. Для меня этот дом – словно тюрьма.

На следующее утро, едва папа и Грегор начали торговать, я отправилась в путь. Ночью я почти не сомкнула глаз, все мне виделось то лучащееся счастьем лицо моего отца, когда он вечером прочел письмо, то презрительная физиономия страсбургского купца. Да, Зайденштикер казался мне высокомерным и чванливым. Наверное, он надеялся покрасоваться рядом с молодой женой, по возрасту годившейся ему в дочери.

Но у меня всегда оставался другой выход, о котором я раздумывала в моем отчаянии, пусть до того он и казался мне неприемлемым.

Субботнее утро выдалось холодное и туманное, и я пониже надвинула капюшон накидки на лоб. Кроме того, я не хотела, чтобы кто-то узнал меня, когда я позвонила в колокольчик у ворот женского монастыря Сюло.

Он находился недалеко от моего дома, и всю дорогу туда я бежала, потому не успела отдышаться, когда заслонка на воротах открылась и привратница спросила, зачем я явилась.

– Я хочу поговорить с матушкой-настоятельницей. Дело срочное.

– Так мог бы сказать любой. Кто ты такая?

– Простите. Я Сюзанна Миттнахт.

– Дочь галантерейщика Миттнахта?

– Да, это я. – Я смутилась под пристальным взглядом ее темных глаз.

– Тогда я знала твою матушку, да смилуется Господь над ее душою. – Голос привратницы смягчился. – Когда-то я написала для нее икону с ликом святой Маргариты.

Я кивнула.

– Эта икона все еще висит в нашем доме.

– Ох, дитя, мне так жаль, что с твоей матушкой такое случилось. Ужасная смерть. Меланхолия – это страшное испытание.

Меня тронуло участие монахини, но я волновалась все сильнее. Напротив цейхгауза[120] собралась небольшая компания мужчин, и среди них был знакомый моего отца.

– Я могу войти?

– Тебе повезло, только что закончилась утренняя месса.

Засов отодвинулся, правая створка врат отворилась, и я проскользнула внутрь большого мощенного камнями монастырского двора. Передо мной возвышался закрытый портал монастырской церкви, к которой слева примыкало крыло с кельями. Вдоль стены тянулись разные строения из светлого камня, откуда доносилось кудахтанье кур и перестук молотков. У колодца женщина в коричневой рясе набирала воду в ведро.

Все это показалось мне каким-то пустым и безыскусным, ни одно деревце не отбросит тут тени летом, нигде нет лавки, чтобы присесть и отдохнуть.

– Можешь подождать здесь или вон там, в гостевом доме. – Сестра-привратница улыбнулась мне.

– Лучше здесь, – пригорюнившись, ответила я.

Кивнув, монахиня скрылась в церкви. А я снова оглянулась. Неужели я и правда хотела бы провести всю свою оставшуюся жизнь за этими высокими монастырскими стенами? Отказаться от возможности в чудесные дни гулять по переулкам и рынкам, когда мне только вздумается, и чувствовать себя свободной? С другой стороны – что это за свобода, если мне придется жить в огромном, темном и мрачном Страсбурге, еще и рядом с ворчливым стариком, который хотел запереть меня в золотой клетке? К тому же я знала, что монахини в Сюло не очень строго соблюдают уединение в клаузуре. Я часто встречала их у рыночных лотков, и даже на представлениях бродячих музыкантов. И по слухам, гости в этот монастырь приходили куда чаще, чем полагалось.

Дверь церкви распахнулась, и во двор вышла невысокая полная женщина в черно-белом доминиканском хабите, а за ней последовал худощавый монах, которого я прекрасно знала, – брат Генрих.

– Сюзанна Миттнахт? – монахиня неспешно приблизилась ко мне. – Я мать Урсула, настоятельница этого монастыря. А с нашим духовным наставником и исповедником ты знакома.

Я испуганно преклонила перед ними колени. Монахини монастыря Сюло находились под духовной опекой брата Генриха, а я совсем забыла об этом! Он тоже, похоже, был очень удивлен встрече со мной. Его рот приоткрылся, будто приор собирался что-то сказать, но затем он передумал и едва заметно покачал головой.

– Так значит, ты хочешь прийти в наш монастырь, – начала мать-настоятельница. – Ты тщательно обдумала это решение?

– Наверное, матушка, – неуверенно протянула я.

– «Наверное» – этого недостаточно. В тебе должно гореть желание стать монахиней. Такое решение – не мелочь какая-то, о которой можно подумать с утра перед завтраком и во всем разобраться.

Мне не понравился ее строгий тон.

И тут вдруг заговорил брат Генрих.

– Мне кажется, девица Сюзанна уже в достаточной мере все обдумала. – Он прищурился. – Мы уже однажды обсуждали с ней этот вопрос, мать-настоятельница, и я полагаю, что мне известны причины ее решения. – Он кашлянул. – Она не хочет связывать себя узами мирского брака со всеми его… что ж, со всеми его мерзостями, а предпочтет посвятить свою жизнь служению Господу нашему и Спасителю. В этом все дело, Сюзанна, не так ли?

В его устах все это звучало совсем неправильно, но я кивнула.

– Твоему отцу известно об этом? – спросила приоресса.

– Нет, еще нет, – честно ответила я.

Сестра Урсула неодобрительно покачала покрытой головой.

– Это плохо. Некоторые отцы в наши дни и вовсе запрещают своим дочерям принимать постриг. Я полагаю, объясняется это тем, что именно в монастырях женщинам ничто не мешает развивать свои таланты, как умственные, так и духовные. И тем, что под опекой Всевышнего им дозволяется куда больше свободы, чем под опекой отца или супруга.

– Бертольд Миттнахт не станет ей мешать, – поспешно заверил ее брат Генрих.

Я удивилась его словам, не понимая, почему он пришел к такому выводу.

– Я хорошо знаю ее семью, к тому же юный Мартин Миттнахт – один из моих собратьев по ордену в Селесте.

– Как бы то ни было, я не уверена в силе твоего желания служить Господу. – Приоресса холодно взглянула на меня. – Но вот что я предложу тебе, Сюзанна: возьми неделю на раздумья, прислушайся к себе. Каждый день ходи на утреннюю службу в церковь Святого Георгия, молись по многу раз в день и непременно исповедайся. А в следующую субботу в это же время приходи к нам и сообщи мне о своем решении. Ты поняла?

– Я поняла, матушка-настоятельница, – ответила я, потупившись.

Брат Генрих довольно кивнул.

– Я думаю, не помешает, если на днях мы поговорим с тобой еще раз, Сюзанна. Ты можешь прийти ко мне в любой день после вечерни.

– Да будет так.

Очевидно, приоресса сочла, что этот разговор закончен. Кивнув брату Генриху, она повернулась и направилась обратно в церковь.

Сестра-привратница выпустила нас за ворота, но, оказавшись в переулке напротив цейхгауза, брат Генрих остановился.

– Я буду очень рад, если ты примкнешь к нашим монахиням и будешь под их опекой. – Его голос звучал хрипло. – Если хочешь, я провожу тебя домой и обсужу этот вопрос с твоим отцом.

«Только этого мне не хватало!» – подумала я. Папа и Грегор будут сражены этой новостью. И приоресса сама даже не подозревала, насколько она права в том, что мне следует поразмыслить над решением, уходить мне в монастырь или нет. Я ни в коем случае не хотела, чтобы дома знали о том, на какой шаг я готова от бессилия.

– Спасибо, но мне и правда следует вначале обдумать это решение самой.

Уголки его рта опустились.

– Как скажешь, Сюзанна, как скажешь. Ах да, исповедоваться тоже можешь мне.

– Я… я совсем недавно исповедовалась отцу Оберлину. – Я сама испугалась того, что столь дерзко солгала отцу-настоятелю, глядя ему в глаза. – Да хранит вас Господь.

И я едва ли не бегом удалилась.

Да, я уйду в монастырь, но не в этот! От Мартина я знала, что в Кольмаре есть женский доминиканский монастырь, по его словам, очень хороший. Теперь, после смерти мамы и Эльзбет, меня уже ничто не удерживало в Селесте. Особенно брат Генрих, который вмешивался в мою жизнь куда больше, чем мне бы хотелось.

Глава 34

В доминиканском монастыре, несколько дней спустя

Все его молитвы, пост, самобичевание и в конце концов исповедь не помогли. Крамер не мог справиться с этой напастью самостоятельно. А ему нужно было избавиться от образа красавицы Сюзанны, изгнать его из своей головы – прочь, прочь, прочь!

Брат Генрих вскочил с кровати в лазарете – вчера он сказался больным – и загнанным зверем заметался по комнате. Наконец остановившись, он несколько раз ударился лбом о побеленную стену.

Эта баба натравила на него демона!

Дрожащей рукой он позвонил в колокольчик, вызывая монастырского врача.

– Вызови мне из Кольмара святого отца-экзорциста брата Бонифация. Сегодня же.

Свяченые свечи пронзали сумрак ночи в лазарете, отбрасывая призрачные тени на стены. В комнате пахло ладаном, миррой и чесноком.

– Изыди, нечистый дух, изыди из этого человека!

Вот уже несколько часов брат Бонифаций изгонял из одержимого злого демона, осенял страждущего крестным знамением, молил Господа и всех святых о помощи, а его юный помощник, призывая Христа, кропил Генриха святой водой.

Приор, босой и в одной только льняной сорочке, стоял на коленях на холодном каменном полу. Жуткие стоны срывались с его губ, но ни слова было не разобрать в его речи. Демон вновь и вновь высовывал длинный язык изо рта Генриха, и экзорцист посыпал дьявольское отродье свяченой солью, пока настоятеля – или демона, кто знает? – не начало рвать.

В какой-то момент брат Бонифаций перетянул шею одержимого своей столой[121], чтобы сразиться со злом вблизи, дунул Генриху в лицо и сплюнул на пол.