Охота на ведьму

С этими словами привратник наконец-то удалился, и Генрих устало вытянулся на кровати.

Крамер вздохнул. Он все еще злился, вспоминая о графе фон Зонненберге и своей неудаче в Вальдзе[107]. Подумать хотя бы о том, что вначале его заставили ждать в Вальдбурге, а потом в замке Вольфегг, точно какого-то уличного попрошайку! Ему пришлось гоняться за этим графом, как собачонке, пока тот наконец-то не удостоил его аудиенции. Но, как человек воспитанный, Генрих вел себя вежливо и доброжелательно, и инквизиторское расследование в верхнешвабском Вальдзе, на землях, принадлежавших роду сенешаля, наконец-то началось. К немалой радости Крамера, уже вскоре из Иберлингена прибыл его собрат по духу, комтур иоаннитов Рудольф фон Баден. Однако, к сожалению, они оба не рассчитывали на то, что кучка ученых крючкотворов испортит им судебный процесс. В итоге этим упрямым законникам действительно удалось добиться освобождения всех арестованных женщин – они доказали, что обвинения в ведовстве в каждом отдельном случае несостоятельны. И ему, доктору Генрикусу Инститору, пришлось выслушивать их оскорбления – мол, ему мерещатся призраки, он воображает то, чего нет, и беспочвенно хочет обречь этих женщин на погибель.

Юному графу фон Зонненбергу все это, конечно, было весьма и весьма неприятно. Чтобы смягчить гнев Генриха, сенешаль пригласил его перезимовать в замке Вольфегг, поскольку сразу после Рождества начались сильные метели. Там Генрих попросил себе перья, чернила и бумагу и написал подробный отчет в римскую курию о том, как ему не дали провести инквизиторский процесс. Он не побоялся перечислить этих хитромудрых интриганов-законников поименно и изобличить их как тайных еретиков. Крамеру пришлось заплатить целое состояние за гонца, доставившего его сообщение через Альпы, но монаху было все равно.

И все же, если подумать, все его усилия последних месяцев в конце концов принесли свои плоды. Более чем. Когда приор вспомнил о том, что он принес домой в вещевом мешке, всю его усталость от трудного пути и плохое настроение как рукой сняло. Целых восемь дней назад из соседнего Равенсбурга в Вольфегг прискакал гонец с известием, что нотариус Гремпер в добром здравии вернулся из Рима, с благодарственным письмом, указаниями и свидетельствами об индульгенции, предназначенными для жителей имперского города Равенсбурга – а также с папским указом необычайной важности, который надлежало вручить лично верховному инквизитору доктору Генрикусу Инститору. Верховному инквизитору! Как дрожали его руки, когда он принял у гонца документ с печатью Святого Престола и прямо в холле замка развернул свиток и прочел указ!.. В его черновик буллы внесли только несколько мелких изменений, затронувших орфографию, – в остальном же все осталось так, как он написал, слово в слово. Кроме того, теперь он официально вступил в должность верховного инквизитора и ему поручили сообщить содержание папской буллы о ведовстве народу на всех землях.

От счастья он едва не бросился гонцу на шею. Ни о чем он не мечтал больше, чем об этом документе, и сразу же отправился к графскому архивариусу, которого попросил сделать заверенную и подтвержденную печатью копию буллы. После этого уже ничто не могло бы задержать его в замке Вольфегг.

Генрих вскочил с кровати и достал из вещевого мешка кожаный футляр, содержавший его величайшее сокровище. Он осторожно погладил тонкую телячью кожу кончиками пальцев. Вот его собратья удивятся, когда он расскажет им о папской булле! По спине у Крамера пробежал приятный холодок. Монах уже радовался, что вернулся в родной город. А потом ему в голову пришла новая мысль: на следующий инквизиторский процесс нужно непременно взять с собой брата Мартина, и не важно, в какой части немецких земель будет проходить суд.

Мартин Миттнахт… Интересно, сможет ли он рассказать что-то новое о своей сестре? За эти месяцы он не получал никаких вестей от Мартина, к тому же Генрих почти не вспоминал о Сюзанне все это время. Кроме одного-единственного раза, во время допроса в Вальдзе, когда он вызвал для предварительной дачи показаний одну молодую женщину. Тогда его сердце забилось чаще: подозреваемая с ее золотистыми волосами и светлыми веснушками на носу внешне походила на Сюзанну, как сестра. В остальном же она скорее казалась слабой и стеснительной. Когда спустя несколько дней эту девушку с обритой головой и одетую только в льняную рубашку привели в пыточную городского суда, она, едва завидев орудия пыток, потеряла сознание. Ее пришлось отнести обратно в камеру.

Вообще, все это было как-то странно. Теперь, вернувшись в Селесту, Крамер уже и сам не понимал, что им движет в отношении Сюзанны. И почему эта девица, еще почти дитя, так запала ему в душу? С его точки зрения, Сюзанне следовало как можно скорее уйти в монастырь или выйти замуж. К этому моменту Генрих уже сожалел о том, что отговорил ее отца выдавать девушку за Аберлина. Нет, он больше не хотел иметь с ней никаких дел, у него действительно были занятия более важные, чем нянчиться с едва повзрослевшими девицами и наставлять их на путь истинный, и это ясно показали события прошедших месяцев. Он – орудие в руках Господа, а теперь еще и исполнитель воли понтифика.

Ни один из братьев монастыря не отсутствовал на собрании. Когда Генрих занял свое место в кресле в центре зала, монахи расселись на каменных лавках вокруг и устремили на него свои исполненные ожидания взгляды.

– Сегодня я вернулся к вам, чтобы сообщить о небывалом успехе в борьбе с ведовским отродьем, – начал он. – И не только потому, что нам удалось нанести удар по этой дьявольской ереси во всей Верхней Швабии; не только потому, что удалось упрочить связи с епископом Констанца, тамошним духовенством и родом сенешалей в Вальдбурге; не только потому, что там теперь будут хранить бдительность, не допуская безбожного святотатства, и при малейшем подозрении смогут начать судебный процесс силами светских властей… Нет. Да откроется вашему взгляду свидетельство сего величайшего успеха: вот этой апостольской[108] буллой, недавно присланной мне из Рима, Его Святейшество папа Иннокентий VIII ясно описывает мерзость ведовских деяний и призывает инквизиторов преследовать и карать ворожей, как они того заслуживают. Это переломный момент в истории инквизиции!

Генрих поднял свиток с пурпурной печатью, с наслаждением вслушиваясь в потрясенный шепот в зале собраний.

– Но и это еще не все, возлюбленные собратья мои. Я стою перед вами как назначенный на эту должность самим понтификом верховный инквизитор с полномочиями проводить судебные процессы во всех важнейших немецких церковных провинциях – по всей Южной Германии, как и ранее, но кроме того в епископствах Майнца, Кельна, Трира, Зальцбурга и Бремена.

И снова приор замолчал, проверяя, как скажутся его слова на собратьях. На некоторых лицах проступила улыбка, кто-то ошеломленно хлопал глазами, у кого-то уголки рта поползли вниз. Не порадовало его известие тех, кто принадлежал к сторонникам Якоба Шпренгера, этого интригана в делах охоты на ведьм. Ну ничего, сейчас они удивятся: когда Генрих составлял черновой вариант папской буллы, ему в голову пришла блестящая идея и в последний момент он указал в документе Шпренгера как одного из исполнителей воли понтифика. И папа Иннокентий оставил эти слова в окончательном тексте! Уже одно только это придавало булле весомости и влияния. Кроме того, так Шпренгера наконец-то призвали к охоте на ведьм, теперь это его долг.

– И когда я говорю «нам удалось», – продолжил он, – то имею в виду не только свою скромную персону, но и нашего глубокоуважаемого собрата по ордену, кельнского приора и инквизитора Якоба Шпренгера. Святой Престол призывает нас к тому, чтобы мы вместе или каждый по отдельности приняли меры в перечисленных провинциях и в рамках полномочий, полагающихся нам по должности, расследовали деятельность всех подозрительных личностей на этих землях. Кроме того, согласно этому папскому указу никто в названных церковных провинциях не имеет права вмешиваться в действия инквизиции и препятствовать выполнению возложенной на нас задачи. Что касается нашего чудесного страсбургского епископства, то епископу Альбрехту Баварскому настоятельно рекомендуется проявить особую строгость в отношении ведовского святотатства и пресекать любые попытки воспрепятствовать проведению наших инквизиторских судебных процессов.

Генрих откашлялся.

– Вот вкратце и все важнейшие новости. Нашим ученикам в монастырской школе надлежит завтра же приступить к изготовлению копий этого документа, причем в большом количестве. Тогда каждый из вас сможет сам прочитать, что именно написано в этом указе. Теперь же давайте отправимся на ужин.

Восторженно глядя на своего приора, брат Клаус поднялся с лавки и громко захлопал в ладоши. Келарь присоединился к нему, затем субприор последовал их примеру, и уже вскоре под высоким крестовым сводом зала собраний зазвучали бурные аплодисменты всех присутствовавших здесь монахов.

Доброжелательно кивнув им всем, Генрих встал с кресла. Он был доволен своим выступлением.

В клуатре он перехватил брата Мартина на пути в трапезную и отвел его в сторону. Само собой разумеется, еще до всеобщего собрания к Генриху пришел субприор и доложил обо всех происшествиях последних месяцев. Но всегда полезно, так сказать, прислушаться к гласу простого народа.

– Ну что, мальчик мой, как обстояли дела в нашем замечательном монастыре во время моего отсутствия?

– Я думаю, брат приор, брат Бенедикт достойно справлялся с обязанностями вашего заместителя. Все шло своим чередом. Кроме того, что нас лишили привилегии выдавать индульгенции еще до того, как год завершился.

– Да, это неприятное известие. Но в дальнейшем страсбургский епископ не осмелится нарушать наши договоренности, можешь мне поверить. Что еще нового?

Юный монах покраснел.

– Не знаю, упоминал ли брат Бенедикт о том, что недавно в наш город пришел мор.

– Да, он говорил об этом. Хвала Господу, нас уже миновала чаша сия, хотя, как я слышал, в городе от чумы погибло две дюжины людей. Но, видимо, это не все, что ты хотел мне сказать?

– Истинно так. Я должен признаться вам, что поступил дурно. Каждый день я навещал своего больного отца, но утаил от моих собратьев, что у него чума и он едва не умер. Только потом я узнал, что на одеяниях своих, в дыхании своем, на руках своих я мог принести чумные миазмы в наш монастырь. Я сам захворал, но, по счастью, болезнь моя была не столь сильна.

Генрих благодушно улыбнулся.

– И об этом мне тоже поведали. Я знаю, что после твоего выздоровления на тебя наложили епитимью и ты принял ее с радостью. Еще что-то хочешь мне рассказать?

– Нет, отец приор. Но, если позволите, мне бы хотелось кое о чем вас спросить.

– Говори, брат Мартин.

– Меня удивило, что наш брат по ордену, Якоб Шпренгер, упоминается в папской булле о ведовстве. Как я слышал, он считает задачей инквизиции не уничтожение еретиков, а возвращение их в общину верующих. Разве не для этого он недавно основал в Кельне Братство Розария?[109]

– «Братство Розария», вслушайся только в само это название! Неужели он хочет растопить ожесточившиеся сердца дьяволопоклонников Розарием?[110] Нет, ведьме надлежит гореть. И Шпренгер вынужден будет это понять, теперь, когда Святой Отец своим указом прямо назначил его верховным инквизитором.

– Брат Якоб уже знает об этом?

– Какие вопросы ты задаешь, брат Мартин… Рано или поздно он получит буллу и будет столь же рад выказанному ему понтификом доверию, как и я.

Что-то в лице брата Мартина подсказывало, что юноша сомневается в его словах, и это раздосадовало Крамера. Приор скрестил руки на груди, спрятав ладони в широкие рукава монашеского облачения.

– Но не будем о Шпренгере. Как поживает твой отец? Ты мог бы как-нибудь и написать мне в Швабию.

– Простите, но мне не позволили. Вы ведь знаете, как дороги услуги конного гонца зимой. Что до моего отца, то Господь Всемогущий смилостивился над ним. Он полностью выздоровел после бубонной чумы. Моя сестра самоотверженно ухаживала за ним, я никогда этого не забуду.

– Так значит, Сюзанну мор пощадил?

Едва произнеся эти слова, Крамер разозлился. Какое ему дело до этой девчонки?

– Чудом, отец приор. Но, к сожалению, мор забрал ее подругу Эльзбет. Бедняжка умерла от легочной чумы за три дня. Ужасное горе для ее семьи. И, конечно, для Сюзанны тоже.

– Что ж, твоя сестра будет молиться за душу своей подруги и со временем смирится с ее кончиной.

– Не знаю, – удрученно ответил Мартин. – К тому же отец хочет выдать Сюзанну замуж в Страсбург.

– В… в Страсбург?

– Да. Как только завершится пост, Сюзанна поедет туда знакомиться со своим женихом, купцом. И она совсем этому не рада.

Глава 28

Селеста, начало апреля 1485 года

Где-то через месяц после смерти Эльзбет отец повел меня к мастеру Захеру. У него, как и у большинства портных в городе, была мастерская в узком переулке за домом их гильдии.

В те дни ничто меня не трогало. Мне было все равно – носить красивые новые платья или мешковину, посыпанную пеплом; есть на обед жареную рыбу или холодную кашу; говорить с людьми или сидеть в одиночестве в кухне, глядя на голые стены.

Странно, но по ночам я спала как убитая, и даже днем мне приходилось заставлять себя работать по дому, а не дремать на лавке в кухне.

На похоронах Эльзбет я, рыдая, упала у могилы. Меня трясло от гнева – почему Господь был так жесток и меньше чем за год лишил меня матери, затем малышки Доры, а теперь и моей подруги? Я отказалась от предложения Мартина молиться с ним каждый день в монастырской церкви и вместо этого каждое утро плелась в церковь Святого Георга, где в тишине молилась перед иконой Мадонны с Иисусом. Только потом возвращалась домой и приступала к готовке. Постепенно я стала спокойнее и все чаще думала о том, что Господь уготовил малышке Доре и Эльзбет особую судьбу; а может быть, забрал их к себе, чтобы уберечь от Рупрехта. Но я все еще так сильно тосковала по подруге, что иногда у меня болело в груди, а винного рынка я с тех пор боялась, как черт – святой воды.

Ну что ж, пусть хотя бы папа порадуется, выбирая мне обновки – после смерти Эльзбет он носился со мной, как курица с яйцом. Новые туфли я уже получила – из телячьей кожи, с пряжками и столь любимыми в последнее время среди всех горожан загнутыми вверх носками. Должно быть, они обошлись отцу в целое состояние.

– Я подумал, зеленый моей доченьке очень пойдет, – говорил отец мастеру Захеру, пока жена портного снимала с меня мерку. – Под цвет ее зеленых глаз.

– Безусловно, мастер Миттнахт. К тому же зеленый – цвет весны, возрождения и предстоящей Пасхи. Как только мы запишем мерки, я покажу вам мои ткани, а если захотите подобрать что-то другое – у нас есть еще на складе в гильдии. Юбку будем шить из миланского бархата или из парчи?

– Ты как думаешь, Сюзанна? – спросил у меня папа.

Раздевшись до сорочки и подняв руки, я стояла перед женой портного, пока та снимала мерку, пытаясь определить, какая длина рукава нужна.

– Мне все равно, – пробормотала я.

– Тогда бархат, – решил папа.

– Очень хорошо. – Захер кивнул. – А рукава и край подола мы могли бы обшить золоченой тесьмой или бубенчиками…

– Нет, никаких бубенчиков! – вдруг воскликнула я громче, чем намеревалась.

Мне казалось ужасным, что в последнее время у приличных дам вошло в моду ходить по улицам города под звон колокольчиков на их платьях, будто они шуты какие-то.

– Тогда тесьмой, раз вам так больше нравится. А нижнюю юбку сделаем из темного шелка, она будет чудесно смотреться в боковых разрезах. Вы согласны, девица Сюзанна?

Я молча кивнула, и он что-то записал на грифельной доске, лежавшей перед ним на столе.

– Рукава будем делать съемными, на пуговицах, узенькими, как сейчас носят? – продолжил он, обращаясь к отцу. – Я мог бы сделать две разных пары, одну темно-зеленую, а вторую, например, темно-синюю. Впрочем, дополнительная пара рукавов обойдется дороже.

– Нет-нет, ничего. Съемные рукава – лучше всего.

– Быть может, вы, мужчины, обсудите цены потом? – вмешалась жена портного, стоя с измерительной лентой в руках. Огромная, тучная, она была выше мужа на целую голову.

– Ты права, супруга моя. Скажи мне размеры, чтобы я мог их записать.

После того как она сняла с меня мерки во всех возможных местах и сообщила их мужу в локтях, женщина тихо шепнула мне:

– Тебе бы немного жирка на ребрах набрать, девочка моя. Мужчины худосочных не любят. – Затем она повернулась к мужчинам. – Я бы рекомендовала корсаж, он растягивается.

Оба кивнули. Поскольку меня никто не спросил, я промолчала, надевая свое синее, уже немного поношенное зимнее платье. При других обстоятельствах я была бы рада возможности осмотреть ткани мастера-портного одну за другой, но сейчас мне просто хотелось пойти домой, где ждали домашние дела и можно было остаться в одиночестве.

– Вы сможете пошить платье к Пасхе? – спросил отец.

– Конечно, мастер Миттнахт, конечно. Теперь давайте пропустим по кружке мартовского пива, а потом посмотрим ткани для платья и нижней юбки.

В тот же день после полудня к нам неожиданно пришел Мартин. И не один, а в сопровождении приора. После возвращения брата Генриха я встречала его всего один раз, на гончарном рынке, где хотела купить глиняную миску. Тогда настоятель мельком кивнул мне и торопливо пошел дальше.

Мы как раз закончили обедать, когда на лестнице раздались шаги, и я уже поставила греться воду для мытья посуды, а Грегор ложкой подчищал последние крохи в горшке. Когда дверь открылась и в кухню вошли Мартин с приором, на лице моего брата явственно проступило недовольство. Грегор считал большинство монахов бездельниками, жившими за счет простого народа, и когда его собственный брат принял постриг, он долго не мог смириться с этим.

Зато мой отец очень обрадовался.

– Да хранит вас Господь, брат Генрих. Как хорошо, что вы нашли время заглянуть к нам!

– И вас да хранит Господь, всех вас. Мы не помешали вам обедать? – Приор чуть натянуто улыбнулся.

– Ни в коем случае, мы уже завершили трапезу. Сегодня мы сели обедать чуть позже обычного, поскольку задержались у мастера-портного Захера, заказывали новое платье для Сюзанны.

«Как будто брата Генриха это интересует», – подумала я. Но, к моему изумлению, монах повернулся ко мне.

– Полагаю, тебе захотелось принарядиться для своего будущего жениха?

– Время покажет, жених ли он, – тихо ответила я, неприязненно покосившись на Мартина. Зачем он треплет языком перед приором?

– Что ж, Сюзанна, я уверен, твой отец все хорошо обдумал. – Брат Генрих серьезно взглянул на меня. – Собственно, я хотел сказать тебе о другом. Прими мои искренние соболезнования по поводу безвременной кончины твоей подруги. Да смилостивится Господь над ее душою.

Он перекрестился, и мы все последовали его примеру. Я же задумалась, для этого ли сюда пришел отец-настоятель. Впрочем, я сразу же получила ответ на этот вопрос.

– Дорогой мастер Миттнахт, не хочу вас задерживать. Хотел лишь сказать вам, как я рад, что вам удалось пережить ужасный мор, волею Божьей охвативший наш город. Как я вижу, вы уже полностью поправились.

Отец, просияв, кивнул.

– Мне не на что жаловаться. Благодаря заботе моей дорогой Сюзанны и милости Божьей я снова здоров. Слишком многих забрала смерть, но, к счастью, мор уже прекратился. Вы не останетесь на кувшин вина? У меня припасен бочонок с превосходным мускатным.

– Не откажусь.

– Чудесно. – Отец взял приора под руку. – Пойдемте, брат Генрих, сядем в столовой, там уютнее. Грегор, ты не принесешь нам большой кувшин вина из подвала? А ты, Сюзанна, выставь на стол бокалы и немного белого хлеба.

С этими словами отец вышел из кухни, ведя приора, а Мартин поплелся за ними.

– Повезло же нашему другу-церковнику, что нам опять есть чем его угостить, – проворчал Грегор, снимая с полки большой кувшин. – Но мне рассиживать некогда – хочу закончить работу до того, как позвонят к вечерне.

Я знала, почему Грегор так торопится: каждый вечер после работы он бегал к своей невесте. Ее отец торговал скобяными изделиями у себя в лавке и с лотка у городских ворот.

– А когда, собственно, ты женишься на своей Марии? – спросила я.

– Свадьба будет где-то между Пасхой и Троицей, наши отцы еще не договорились. И да, гильдия еще должна дать свое согласие на наш брак.

Он поспешно вышел, а я достала из кладовой хлеб, собираясь нарезать его тонкими ломтиками. Только сейчас я обратила внимание на то, что кладовая у нас ломится от снеди, а в подвале стоит много бочонков вина и пива. Видимо, торговля шла на славу. Теперь, после чумы, люди, похоже, радовались тому, что беда их миновала, и у любого, кто разжился хоть парой монет, возникало желание купить все, что ему только предлагали.

Когда я принесла в столовую бокалы и корзинку с хлебом, брат Генрих предложил мне присоединиться к ним. Но я вежливо отказалась, сказав, что вода уже подогрелась и мне нужно вымыть посуду.

– Как домоешь – приходи, – весело сказал отец.

Я кивнула, зная, что после мытья посуды найду себе какое-то другое занятие, пока Мартин и приор сидят у нас дома.

Дело в том, что мне не хотелось выслушивать разговоры о моей предстоящей свадьбе в Страсбурге. А беседа непременно свернет в это русло.