Охота на ведьму

– Он опять расчесал место укуса! – пробормотала я.

– Вот видите? Я так и думал. Небольшое воспаление кожи, ничего больше. Каждый час протирайте эти места уксусом, и все пройдет.

– Так значит, он скоро выздоровеет? – выдавила я.

– Этого я не сказал. Я подозреваю, что у вашего отца сухота, а в таком случае ответ на ваш вопрос знает только Всевышний. Но если вы будете хорошо заботиться о больном и почаще молиться за него, он пойдет на поправку. А вы как думаете, мастер-хирург?

– Полностью с вами согласен, господин городской лекарь.

– Ну что ж, тогда я спокойно могу передать наблюдение за мастером Миттнахтом вам как мастеру-лекарю. Чуму в этом случае мы можем исключить.

– Но что, если появятся еще нарывы? – обеспокоенно уточнил Оберрайнер.

– Тогда, безусловно, вам следует сразу же сообщить мне. – Лекарь кивнул Грегору. – Всего вам доброго. Не провожайте меня.

И не успели мы оглянуться, как он ушел.

– Это ты будешь за ним ухаживать, дитя мое? – спросил меня Оберрайнер.

Я удрученно кивнула.

– Хорошо. На всякий случай тщательнейшим образом мой руки и лицо всякий раз после того, как ты прикоснешься к больному. И пока что давай ему только теплую – но не горячую – молочную кашу и прохладную воду, столько, сколько твой отец захочет. Если жар усилится, остуди ему лоб и поставь холодный компресс на икры, он вытянет лишнее тепло из тела.

После этого я денно и нощно оставалась дома, ухаживала за отцом, выходила разве что к колодцу за водой. Каждое утро после службы Третьего часа к нам приходил Мартин, чтобы помолиться с нами. Я думаю, брат Генрих тоже захотел бы присоединиться к нему, но приор еще не вернулся, он зимовал в далекой Верхней Швабии, где его задержали дела инквизиции, как стало к этому времени известно Мартину.

И хотя после слов лекаря о том, что у папы сухота, я почувствовала облегчение, меня ждало жестокое разочарование: три дня спустя ранним утром я заметила, что у папы под мышкой, рядом с блошиным укусом, образовался новый бубон. Припухлость на горле увеличилась до размеров куриного яйца и приобрела синеватый оттенок. Я вскрикнула, но отец, забывшись беспокойным сном, не услышал меня. Сломя голову я бросилась вниз по лестнице к Грегору, в этот момент передававшему через окно нашей лавки какой-то горожанке ящичек с пряжей и лентами. Мне пришлось сдержаться, чтобы не разрыдаться на глазах у этой женщины. Заметив, как я взволнована, мой брат поспешно взял у покупательницы деньги и провел меня в глубь лавки.

– Что с папой? – испуганно спросил он.

– Ты должен сходить за городским лекарем. У папы чума! – И я, задыхаясь от волнения, описала ему бубоны.

– Тише ты! И никому ни слова, поняла?

Сорвав накидку с крючка, Грегор помчался прочь.

Но вернулся он один.

– Этот трусливый ублюдок отказывается входить в наш дом. Сказал, пошлет к нам Буркхарда, чтобы тот сделал папе кровопускание и клизму.

– Кровопускание? Но папа ведь так ослабел!

– Шнепфлину виднее, он ведь обучался медицине. – На лице Грегора тоже читалось отчаяние. – Он сказал, что кровопускание поможет избавиться от дурной крови, а клизма – от гниения в теле. Вот увидишь, наш папа вскоре поправится.

Но мастер Буркхард тоже отказался приходить. Моего отца бросили на произвол судьбы.

И тогда мы поняли, насколько серьезно его состояние.

С этого дня я непрерывно плакала, спала по два часа в день, почти ничего не ела и сильно исхудала. Братья ругали меня, говорили, что я должна беречь силы, чтобы помочь папе выздороветь, но мне казалось, что мой мир рухнул. Через неделю Грегор начал каждый день заставлять меня есть, как мать кормит ребенка с ложки.

– Что, если ты тоже заразишься чумой? – как-то накричал он на меня. – Мастер-хирург говорит, чума поражает тех, кто слаб!

Само собой, я тоже очень боялась и все время думала, что теперь мы все умрем. Я даже перестала впускать Грегора в папину комнату, чтобы он не заразился. Мартин же не внимал моим уговорам и каждое утро молился со мной и папой у постели больного, когда тот приходил в сознание.

Единственным, что хоть немного успокаивало меня, был совет мастера Оберрайнера – мастер-хирург попытался немного нам помочь. Вечером того дня, когда мы тщетно дожидались мастера Буркхарда, в дверь неожиданно постучал Оберрайнер и попросил меня выйти и поговорить с ним.

– Конечно, ты понимаешь, что я тоже не хочу приближаться к твоему больному отцу, у меня ведь жена на сносях и двое маленьких детей. Но я могу кое-что тебе посоветовать, и ты непременно должна следовать моим указаниям. Судя по моему опыту, кислота уксуса и вина защищает от миазмов, потому ты должна пропитать уксусом или вином тряпку либо платок и зажимать нос и рот, когда входишь в спальню больного. И после этого каждый раз тщательно протирай уксусом лицо и руки.

Я неуклонно придерживалась этого правила и постепенно перестала бояться за свое здоровье, хотя к этому времени у папы образовались бубоны подмышками и в паху. Мастер Оберрайнер объяснил мне, что там собираются ядовитые телесные жидкости, образуют комки, которые в конце приводят к гниению тела и вызывают смертоносную лихорадку.

Кроме боли папа страдал от сильного озноба, редко приходил в себя, бормотал что-то непонятное, бредил и видел сны даже днем. Иногда он принимал меня за маму, иногда и вовсе не узнавал. Надежды у меня оставалось мало, но я готова была ухаживать за ним до самой его смерти.

Грит, работница с дубильни, распустила сплетни о папином состоянии по всему кварталу, и у нас почти никто ничего не хотел покупать.

– Не хватало еще, чтобы нам запретили ставить лоток на вещевом рынке, – как-то не вытерпел Грегор.

Но, к счастью, магистрат не хотел привлекать к болезням внимание, чтобы избежать волнений в городе. Впрочем, это не прибавило нам покупателей – по словам Грегора, большинство людей на рынке держались подальше от нашего лотка, и только приезжие и наши добрые друзья решались подходить близко.

В эти дни я не общалась ни с кем, кроме своих братьев, – даже невеста Грегора Мария по его же просьбе больше не приходила к нам, и только Кети, старая травница, поддерживала нас, услышав о несчастье. Она приходила к нам через день, приносила густой отвар трав, и мы вместе поили им папу.

– Этот ученый доктор все время разглагольствует о балансе телесных жидкостей. Может, он и прав, но я предпочитаю полагаться на собственный опыт, – объясняла она мне, пытаясь меня подбодрить. – Если рана на теле может воспалиться, то я уверена, что бывают и внутренние воспаления, возникающие во время болезней. А мои травяные смеси помогают как от наружных, так и от внутренних хворей. Тимьян, шалфей, чеснок и ромашка могут снять любое воспаление.

Решимость и бойкость этой хрупкой старушки почти пристыдили меня, и от благодарности слезы наворачивались на глаза. По ее совету – и вопреки указанию городских властей – я раз в день проветривала папину спальню, избавляясь от застоялого воздуха и едкой вони уксуса. Придя во второй раз, Кети принесла мне мандрагору Эльзбет и положила корень папе под подушку.

– Эльзбет говорит, что ей это уже не нужно. Она просила меня передать тебе привет и сказать, что каждый день молится за вас с Грегором и вашего отца.

Мне показалось, что я не видела подругу уже целую вечность.

– Как она там?

– Чуть лучше. Я время от времени заношу ей зверобой от меланхолии.

Я вздохнула. Одной тревогой меньше.

– Но Эльзбет кажется мне обессиленной, – продолжила Кети. – Как и ты, Сюзанна. Тебе нужно больше есть и спать, слышишь?

– Да-да. – Я рассеянно кивнула.

Спустя неделю после появления у папы бубонов я в предутренних сумерках вошла в его комнату и увидела, что он неподвижно лежит на боку. У меня сердце замерло – папа умер? Но тут я заметила, как его грудь поднимается и опускается. Он спал так мирно, так спокойно… Уже давно такого не было. А главное, припухлость у него на шее уменьшилась, гнойник словно прорвался.

– Пап? – тихо позвала я.

Он не шевелился. Я осторожно приподняла его руку, чтобы рассмотреть бубон под мышкой. Он тоже стал меньше, хоть и оставался синевато-черного цвета. И хотя мой рот и нос закрывала льняная повязка, я ощутила едкий запах гноя.

– Сюзанна! – Папа открыл покрасневшие глаза. – Девочка моя… Дашь мне попить?

Он говорил ясно и четко!

Я поспешно налила воды из кувшина, но едва попыталась поднести кружку ему к губам, как поняла, что отец снова крепко уснул.

Я не знала, что это значит – успокоение перед смертью или первый шаг к выздоровлению? Растерянная, я неподвижно сидела на деревянном табурете у изголовья папиной кровати до тех пор, пока не пришел Мартин – сразу после литургии часов, как и в другие дни.

Именно он обнаружил на кровати следы зловонного гноя.

– Яд! – воскликнул он. – Яд выходит наружу! Ты касалась грязного покрывала голыми руками?

– Нет. Я… я вообще ничего не делала с тех пор, как папа уснул.

– Слава Богу. Тебе нужно сменить отцу рубашку и постель, но делай все в перчатках, поняла? Я тебе помогу.

– Но почему ты так разволновался? Что все это значит?

– Послушай, Сюзанна. Все эти дни я читал в монастырской библиотеке книги об исцелении болезней, труды античных ученых и Хильдегарды Бингенской[105]. Если чумные бубоны прорываются и гной выходит наружу, а не внутрь, есть надежда на выздоровление больного.

– Так значит, худшее уже позади?

– Не знаю. Даже если смертоносный яд выходит наружу, больной может умереть от истощения. Или от заражения. Поэтому нужно промывать гнойники уксусом или красным вином и потом накладывать компресс из подогретого мелко нарубленного лука. Можно ускорить исцеление, читая над каждым гнойником молитву и повторяя «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Но ни в коем случае нельзя самому прикасаться к чумному яду. Давай, пора за дело.

И пока на очаге грелась вода для предстоящей стирки, мы с Мартином, надев перчатки, поменяли покрывала на кровати и переодели папу. Как он исхудал – кожа да кости!

И все же он, пусть и медленно, пошел на поправку. Отец все еще страдал от приступов головокружения, временами бредил, ко всему еще прибавилось расстройство желудка. Каждый день мне приходилось стирать белье во дворе в нашей большой бочке, стоя на пронизывающем февральском ветру. Но жар у папы постепенно спал, и я вдруг всей душой поверила – он не умрет!

Глава 26

Конец февраля 1485 года

Через два дня после дня святого Петра[106], с первыми теплыми лучами солнца, мой отец смог встать с кровати.

– Знаешь, Сюзанна, – поприветствовал он меня тем утром, когда я принесла ему травяной чай, – мне сейчас так теплого супчика почему-то захотелось…

У меня сердце запело от радости. Еще вчера я с ног сбилась, но все-таки купила под городом живую курицу – осталось их немного, и потому мне пришлось выложить за нее огромные деньги. Из нее-то я сегодня и сварила папе укрепляющий жирный бульон. Я стояла у очага, когда Грегор привел в кухню папу – в халате и тапочках. Отец настоял на том, чтобы встать с кровати. Осторожно, шаг за шагом, Грегор подвел его к лавке у огня.

– Как вкусно пахнет! – На его лице с ввалившимися щеками заиграла улыбка.

Я отложила в сторону ложку, которой помешивала бульон, и обняла отца.

– Я так рада, пап! – воскликнула я, пытаясь не расплакаться от счастья.

И все же слезы потекли у меня по щекам.

– Ну-ну, девочка моя… Зачем же теперь плакать?

Он неловко погладил меня по спине и отстранился.

– Я благодарю Господа за то, что уберег меня десницею Своею. А главное, – смущенно добавил он, – я хочу поблагодарить вас, дети, за то, что не бросили меня.

Грегор тоже обнял его за плечи.

– Ох, отец! На самом деле о тебе заботилась Сюзанна. И Мартин иногда ей помогал, молился с ней. А я работал.

– Ну, кто-то же должен был и о лавке подумать, – подмигнул ему папа.

– Да… – Грегор кашлянул. – К сожалению, нам не так много товара удалось продать в эти трудные времена. Вначале эти жестокие морозы, потом пришел мор. Говорят, в городе уже две дюжины людей погибли от этой хвори.

– Да, хорошего мало… – Отец задумчиво покачал головой. – Но меня Господь не призвал к себе. А где же Мартин? Он раньше каждое утро приходил, верно?

– Он после службы Третьего часа приходит, – напомнил Грегор.

– Вот парнишка удивится, когда увидит, как я сижу тут в кухне…

Я сочла чудом Господним, что сама не заразилась этой жуткой хворью, хотя целыми днями вдыхала ядовитые чумные миазмы. Когда тем утром Мартин не пришел к нам, меня сразу охватило дурное предчувствие. К тому же два дня назад он уже пропустил визит к отцу, сказав потом, что плохо себя чувствовал.

Днем я решила сходить к братьям-проповедникам.

– Присмотришь за папой? – попросила я Грегора. – Он сейчас спит. Я хочу сходить в монастырь, узнать, что случилось с Мартином.

– Сходи непременно. – Грегор захлопнул счетную книгу. – Я тоже за него очень волнуюсь. – Он подошел ко мне. – Я… я тоже хотел тебя поблагодарить. За все, что ты сделала. – На мгновение мне показалось, что брат хочет меня обнять, но он сдержался. – Спасибо. – Он смущенно улыбнулся.

Еще никогда мой старший брат меня не благодарил, и я растрогалась.

– Если бы ты был женщиной, то поступил бы так же, – ответила я. – Уход за больными – это женское дело.

– Не знаю… – пробормотал он. – Да, наверное.

Выйдя из дома, я пошла по солнечной стороне переулка. Мне вспомнилась примета: «Если в день святого Петра погода хорошая, можно вскоре сажать капусту и горох», и я порадовалась предстоящей работе в огороде. А Мартин наверняка не пришел сегодня только потому, что его задержали на каком-то важном собрании. Может быть, потому, что его приор вернулся?

Когда я свернула к дубильням, мне повстречалась девица Грит. Увидев меня, она удивленно открыла рот, а потом, отвернувшись, поспешно скрылась в подворотне.

«Глазей сколько влезет, – захотелось мне крикнуть ей вслед. – Наш дом больше не чумной». Еще в Гензегэсхене на меня вот так уставились две какие-то старухи. И вообще, в городе творилось что-то странное: во многих домах были закрыты ставни, да и на улицах я видела куда меньше людей, чем обычно в будние дни. Несмотря на все мои тревоги, я была рада наконец-то выйти из дома. А после монастыря непременно загляну к Эльзбет. Мы слишком долго не виделись.

Подойдя к воротам монастыря, я долго звонила в колокольчик, пока заслонка на двери не отодвинулась и я не увидела лицо старика-привратника.

– Слава Иисусу Христу, – поздоровалась я с ним, как и полагалось обращаться к монаху.

– Во веки веков, аминь, – ответил он. – Что тебе здесь нужно, дочь моя?

– Я Сюзанна Миттнахт, сестра брата Мартина. Он здесь? У меня для него радостные известия.

– Верно, теперь я узнаю тебя. Мне очень жаль, брат Мартин в лазарете.

– Он болен? – Меня сковал страх.