Охота на ведьму

– Да потому, что Конрад – старший брат Эльзбет и мне нужна была его помощь. Наверное, тебе птичка на хвосте и то принесла, что Рупрехт начал избивать Эльзбет – нужно было с этим что-то делать.

На лице Хельвиг проступило удивление.

– Ты лжешь! – наконец выдавила она. – Я уже давно думаю: почему это ты до сих пор замуж не вышла? Потому что ты боишься замужества, вот почему! Тебе лучше с женатыми мужиками тайком миловаться.

Такой чепухи я еще в жизни не слыхала. В этот момент из-за угла вышла жена мастера-врачевателя Оберрайнера, остановилась рядом с нами, внимательно посмотрела на Хельвиг, затем на меня, кивнула и пошла дальше. Мне стало не по себе – кто знает, как долго она там подслушивала?

– Все, хватит, Хельвиг. Мы сейчас же пойдем в пекарню к твоему Конраду, и ты повторишь свои нелепые обвинения в его присутствии.

– Да он солжет, точно как ты!

– Вот значит как, ты мужу не доверяешь? Хороший брак, ничего не скажешь. Ну, пойдем, если не трусишь.

Она нехотя пошла со мной по улице, но уже вскоре стряхнула мою руку.

– А ну-ка, отпусти. Не хочу, чтобы меня видели рядом с тобой. – Женщина поспешно пошла передо мной по переулку, и я едва за ней поспевала.

Только в Гензегэсхене ее шаги явно замедлились, и перед своим домом она остановилась. Стояло раннее утро, и ставни в лавке пекарни были еще закрыты – продавать булки через окно Конраду разрешалось только с десяти часов утра до полудня.

– Что такое? – Я распахнула дверь. – Пойдем уже.

В доме витал аромат свежеиспеченного хлеба. В лавке, где в это время старый мастер-пекарь обычно раскладывал по полкам хлеб, никого не оказалось.

– Конрад? Ты тут? – крикнула я в сторону кухни.

Хельвиг презрительно поморщилась.

– Ну, и чего ты тут разоралась? Раньше так всегда прямо в кухню бежала, как к себе домой.

– Я тут по кухне бегала, когда ты еще за городом гусей пасла, – не сдержалась я.

Но нашу перепалку прервал подмастерье, выглянувший из кухни. Его темные брови и шапочка были в муке.

– Доброе утро, госпожа. Доброе утро, девица Сюзанна.

– Где мой муж? – рявкнула Хельвиг.

– Полчаса назад уж ушел. Вместе со старым мастером.

– И куда, скажи на милость? Или из тебя все клещами тянуть нужно?

– К своей сестре, Эльзбет.

– Не знаешь почему? – вмешалась я.

– Нет.

Он уже собрался вернуться в кухню, когда я перехватила его за руку.

– Погоди. Раз уж ты к нам вышел, скажи-ка, видел ли ты когда-нибудь, чтобы мы с Конрадом делали что-то… непристойное?

– Это вы о чем? – Бедняга вообще не понял, к чему я веду.

– Ну… Как ты считаешь, я тайно миловалась с твоим мастером?

– Что? Да ни в коем случае! Уж я бы такое заметил, поверьте.

Я в этом не сомневалась. Хоть иногда и казалось, что этот подмастерье особым умом не блещет, но во внимательности ему не откажешь.

– Вот видишь! – с триумфом повернулась я к Хельвиг.

– Это еще ничего не значит, – возразила она, и глаза ее злобно блеснули. – Этот парень ни за что своего мастера не выдаст.

– Ну тогда пойдем к Эльзбет. Там и она, и Конрад смогут подтвердить, что я говорю правду.

Когда мы вошли во двор бочарни, там царила какая-то странная тишина. Никого не было видно, не слышался грохот молотков и простукивание бочек. Еще по пути сюда я встревоженно раздумывала, почему же Конрад и его отец средь бела дня бросили работу и пошли сюда.

Я обеспокоенно прошла вперед и понялась по лестнице. Дверь комнаты была лишь полуприкрыта, изнутри доносилось тихое бормотание.

Я осторожно заглянула внутрь. Перед нами с Хельвиг стояли Конрад и старый мастер-пекарь, напротив них – Рупрехт, его подмастерье и служанка Барбара. Все они сложили ладони вместе и бормотали «Отче наш». Только затем я увидела посреди комнаты колыбельку Доры. Эльзбет обхватила колыбельку обеими руками. Моя подруга молчала. От страха у меня болезненно сжалось сердце – что случилось с ребенком?

По комнате разнеслось многоголосое «Аминь!», и Эльзбет вдруг оглушительно завопила:

– Нет!!!

Она изогнулась, и Барбара бросилась к ней. Только тогда я поняла – Дора умерла!

Я кинулась к колыбели, опустилась на колени рядом с подругой, обняла ее и почувствовала, как ее тело сотрясают беззвучные рыдания. Я пыталась подобрать слова, чтобы утешить ее, но мне в голову не приходило ничего, что могло бы облегчить немыслимую муку Эльзбет. Тельце Доры лежало в колыбели – восковая кожа, впалые щеки, ручки на льняном покрывале, тонкие, как у стариков.

– Священник уже приходил? – осведомилась Хельвиг, будто спрашивала у мясника, сколько стоит фунт говяжьих костей.

Барбара кивнула.

– Завтра похороны.

– Но ведь ей стало легче… – сквозь слезы пролепетала я. – Кашель почти прошел…

– Дитя ослабело, оно недоедало, – тихо ответила мне Барбара. – Вчера ночью у девочки началась лихорадка, и хворь одержала победу. Господь смилостивился над ее душой и подарил ей вечный покой.

Тяжело ступая, Рупрехт подошел к жене и осторожно опустил ладонь ей на плечо.

– Мы переживем это горе, супруга моя. – Затем он повернулся ко всем нам: – Так угодно было Господу, ведь Эльзбет вновь носит дитя под сердцем.

Глава 22

Где-то в Верхней Швабии, между Маркдорфом и Вальдбургом, середина ноября 1484

Генрих ехал на телеге среди винных бочек. Трясло его немилосердно, да и сидеть было неудобно, к тому же, стоило ему покинуть Маркдорф после ночи в продуваемой всеми ветрами комнате епископского замка, как заморосил дождь. Возчик, правда, предложил монаху устроиться рядом с ним, но Крамер, поблагодарив его, отказался. Все возчики отличались чудовищной болтливостью, и пусть любому инквизитору общение с болтуном идет только на пользу, Генрих хотел спокойно поразмыслить, прежде чем доберется до замка графа Иоганна фон Зонненберга, сенешаля[94] Священной Римской империи из рода Вальдбургов. Юный граф проживал то в Вальдбурге, то в соседнем Вольфегге, приходился братом епископу Констанца и пригласил к себе Крамера в делах инквизиции, что немало обрадовало монаха.

Собственно, Генрих собирался без промедления вернуться из Констанца в Селесту до наступления зимы. После напряженных и не особо успешных недель в Равенсбурге приор чувствовал в себе достаточно сил, чтобы отправиться в обратный путь. В епископском замке в Констанце ему выделили пусть и продуваемую сквозняками, зато поистине роскошную спальню, да и в целом сам епископ, Отто фон Зонненберг-Вальдбург, встретил его с большим гостеприимством и принимал у себя несколько дней. Крамер поехал к нему сразу же после завершения процесса, намереваясь отчитаться о проделанной работе, нотариуса же Гремпера он отправил в Рим, надеясь, что Святой Престол не поскупится на награду за этот процесс и к тому же вернет его монастырю привилегию выдавать индульгенции. Взял с собой Гремпер и черновой текст папской буллы о ведовстве, которая наконец-то наделила бы Инститора особыми полномочиями при охоте на ведьм.

Как оказалось, пребывание в Констанце сыграло Крамеру на руку. Мало того, что епископ похвалил его за нанесенный равенсбургским ведьмам удар, – слухи о прибытии Генриха быстро распространились по округе, и в последние дни многие влиятельные люди нанесли ему визит в епископской резиденции. На одном из ужинов приор даже повстречал Рудольфа фон Бадена, на тот момент занявшего пост комтура[95] иоаннитов в Иберлингене. В свое время этот человек сжег много ведьм в Брайсгау[96] и сразу же при встрече предложил Генриху помощь в будущих судебных процессах инквизиции.

И милостью Божьей тем же вечером в епископский замок прибыл гонец с посланием от графа Иоганна фон Зонненберга, в котором его светлость просил Генриха Крамера как можно скорее приехать в Вальдбург, ибо граф намеревался очистить свои земли от колдунов и ведьм и нуждался для этого в поддержке инквизитора.

– Вот видите, Инститор, – епископ добродушно похлопал Крамера по плечу, – и в моем диоцезе уже разошлась весть о ваших выдающихся способностях. Это замечательно! Так значит, вы намерены нанести визит моему брату?

– Безусловно. Я отправлюсь в путь завтра же утром. Полагаю, мне нетрудно будет добраться туда за два дня, пусть уже и наступила осень. – Генрих повернулся к Рудольфу фон Бадену. – Как видите, возможность провести новый судебный процесс над ведьмами представилась нам незамедлительно. Вы хотели бы принять в этом участие?

– Несомненно, я даже готов сам оплатить все расходы. Но перед этим мне необходимо получить официальное письменное приглашение от графа. Вы не могли бы позаботиться о том, чтобы мне отправили таковой документ?

– Само собой разумеется. Сразу же после прибытия я попрошу об этом графа, чтобы вы как можно скорее присоединились ко мне в расследовании. А до вашего прибытия я сам вначале тщательно разберусь в ситуации в графстве.

Колесо телеги попало в выбоину на дороге, и Генрих, качнувшись, ударился головой о винную бочку.

– Эй, возчик! – крикнул он. – Вы не могли бы ехать осторожнее?

– Простите, господин инквизитор. Дорога просто ужасная.

– Ладно, ничего. – Крамер потер лоб. В конце концов, этот добрый человек не виноват в том, что дорога тряская, да и сам Генрих мог бы пройти этот путь пешком.

Как бы то ни было, хоть бы дождь уже прекратился, и вскоре он будет у графа в Вальдбурге. Вдалеке смутно виднелись башни Равенсбурга. Генрих надеялся, что ему нескоро придется возвращаться в этот город.

Целых пятнадцать дней они допрашивали шесть арестованных женщин, причем господа из магистрата скорее мешали установить истину, чем помогали, и вели себя неуместно, особенно во время допросов с применением легких пыток. Все случилось именно так, как Крамер и опасался: городской совет позволил влиятельным людям поручиться за четырех женщин, и тех выпустили, запретив подвергать их пыткам, в первую очередь Эльзу Фрауэндинст, которую Генрих до сих пор считал крайне подозрительной особой. А с какой дерзостью Эльза отвечала на его вопросы! Ее поведение можно было, пожалуй, даже назвать неуважительным. Инститор был уверен, что она одна из тех, кто повинен во всех невзгодах, которые ему пришлось пережить в последние дни своего пребывания в Равенсбурге. Эти ведьмы действительно призвали демонов, чтобы навредить ему! Три ночи подряд, когда он вставал к молитве, за окном слышались дикие крики, обезьяньи и козьи, звучал собачий лай, чьи-то невидимые кулаки обрушивали удары на оконное стекло, хотя Крамер и жил на верхнем этаже. А однажды он даже обнаружил, что покрывало на его постели утыкано иголками. Хвала Господу Всемогущему, сохранившему его в те тяжкие минуты.

После судебного процесса виновными в ведовстве были признаны только Агнеса Бадер и Анна Миндельгейм – отцы города сочли их приговор успешным завершением расследования, сам же Крамер полагал, что не довел дело до конца, добившись лишь промежуточных результатов.

Обе приговоренные были незамужними девицами, хоть и немолодыми, и никто за них так и не поручился. Во время обычного допроса Агнеса упорствовала, говоря, что невиновна, но после первого же применения дыбы в камере пыток она перестала отпираться и созналась во всем, как и Анна чуть позже: женщины заявили, что вот уже около двадцати лет поклоняются дьяволу, вместе призвали град в долине Куппель и долгое время наводили порчу на скот и людей.

Инквизитор счел их признание результатом своей отточенной техники ведения допроса – Бадер дала показания против Миндельгейм, и та призналась в тех же дьявольских злодеяниях, что и ее сообщница, причем без каких-либо расхождений в показаниях.

На третий день после их признания обе были преданы сожжению в поле за воротами Равенсбурга со стороны нижнего города. Палач прекрасно проделал свою работу: костер разгорелся мгновенно, языки пламени быстро взвились к небесам, и уже вскоре от тел ведьм остался только прах. Нужно будет взять на заметку этого мастера-палача и его подмастерье – их попросили приехать из Заульгау, поскольку они действительно обладали немалым опытом в обращении с ведьмами и колдунами. Впрочем, Миндельгейм до самой смерти так и не раскаялась и противилась светским властям и клиру. А вот Бадер встретила смерть смиренно и молилась до последнего вздоха, сжимая в ладони распятие. Крамер вынужден был признать, что это зрелище растрогало его и даже вызвало в нем сочувствие.

Телега резко остановилась.

– Приехали! – Голос возчика громко разнесся в тиши проселочной дороги. Мужчина указал на замок на вершине крутого холма, со всех сторон окруженного полями и лесами. – Мне придется высадить вас здесь, господин инквизитор. На тяжело груженной телеге по такому склону не подняться.

Генрих уже спрыгнул на дорогу.

– Спасибо тебе, возчик. Да хранит тебя Господь! – воскликнул он, отвязывая осла.

И монах начал свой подъем к замку Вальдбург, предвкушая поручение графа. Он вновь чувствовал себя полным сил. Пусть процесс над ведьмами в Равенсбурге прошел иначе, чем он надеялся, ему все равно было чем гордиться. Более того, Крамеру весьма льстило, что за столь короткое время его вот уже во второй раз просят разделаться с еретиками, этим бичом всего христианского мира.

Глава 23

Селеста, зима 1484–1485 годов

Эту зиму я не забуду никогда. После приятного теплого лета и мягкой осени в начале декабря после ночной бури землю вдруг сковала зима. Буйный ветер срывал дранку с крыш, опрокинул подъемник в порту и выкорчевал одну из наших яблонь в саду. У папы слезы наворачивались на глаза, когда они с Грегором распиливали старое узловатое дерево на дрова.

Буря принесла первый снег – да так много, что за ночь и день весь город замело. В переулках снега было по колено, ветер наметал его на ворота и двери. Я еще в жизни не видела такого снегопада. Даже пешком пробраться по улицам города было трудно, и без крайней необходимости никто не выходил. Город словно обезлюдел, и было в этом что-то жуткое. А потом все начало таять, и снег со льдом превратились в скользкую слякоть, отчего людям приходилось выкладывать перед дверьми доски и надевать на обувь котурны[97], чтобы хоть как-то пройти по городу.

И так продолжалось весь декабрь: метели сменялись оттепелями, сильные ветра приносили то снег, то дождь. Уже вскоре в распутицу телеги и повозки не могли проехать ни по улицам города, ни по проселочным дорогам. Торговля на рынке почти прекратилась, товаров было мало, ведь крестьяне из окрестностей могли доставлять продукты в город только пешком, таская мешки с овощами на заплечных крючьях. А цены очень выросли. Моему отцу вначале тоже удавалось получить хорошую прибыль – на вещевом рынке не появлялись торговцы из других городов, и все галантерейные товары покупали только у него. Но вскоре товары у него закончились, поскольку поставки из Кольмара и Страсбурга, как и с правого берега Рейна, прекратились.

Люди все больше уставали, стали медлительными и раздражительными, и не только из-за того, что темнело рано, да и днем погода не радовала. Жить стало куда дороже, а ведь нас еще ждали долгие зимние месяцы. Некоторых, кто жил беднее, чем наша семья, это пугало. Правда, я не понимала, почему в такое время столь многие пропивали свое и без того небольшое жалованье в трактирах.

Доминиканцы давно перестали раздавать индульгенции, видимо, по приказу епископа, а их приор до сих пор не вернулся. Мартин очень за него волновался, ведь в такую погоду путь не только труден, но и опасен, а в ноябре до монастыря дошли вести о том, что брат Генрих прибыл в епископский замок в Констанце, то есть остановился всего в восьми днях пути от Селесты. А значит, в середине декабря он давно уже должен был вернуться. Мне было все равно, я по нему не скучала.

Впоследствии я часто думала, что смерть малышки Доры, не прожившей и трех месяцев, стала началом всех невзгод. Моя подруга Эльзбет не могла смириться с потерей своего первого ребенка, хотя она и правда оказалась беременна.

– Но как такое возможно? – спросила ее я, когда Эльзбет накануне Рождества сказала мне, что Рупрехт был прав и она действительно носит дитя под сердцем.

Собственно, эта весть должна была принести Эльзбет радость, но по ее скупым словам и выражению лица мне становилось очевидно, что это не так.

– Повитуха говорит, все дело в том, что я так рано перестала кормить малышку грудью, – ответила она и тихо добавила: – Едва малышка Дора родилась, как Рупрехт начал залезать на меня каждую ночь, особенно когда был пьян. И сейчас не лучше. Хотя я каждый день подмешиваю ему в еду целомудренник[98].

– Разве ты не рада, что у тебя будет малыш?

– Мне все равно, рожу я еще детей или нет. Малышка Дора мертва.

Мне было невероятно жаль Эльзбет. Но как я могла ей помочь? Я надеялась только на приход весны, когда снова засияет солнце и станет тепло.

Невзирая на все гнетущие горожан тревоги, Рождество мы встретили чудесно. После праздничной службы в церкви Святого Георгия, на которой отец Оберлин в своей заключительной речи призвал нас мужаться и не отчаиваться, мы, как и всегда, отправились в здание гильдии торговцев на застолье с песнями и молитвами (впрочем, несмотря на название, в Селесте членами нашей гильдии являлись также врачеватель, аптекарь и кондитер). Отец всегда гордился тем, что мы принадлежим к столь уважаемой и важной гильдии.

Несмотря на вызванную непогодой нехватку продуктов, в этом году на празднестве красное вино и пиво лились рекой, а стол ломился от яств: мясные паштеты, дичь в перечном соусе, маринованный рубец[99], щука в масляной подливе и другие вкусности на семь перемен блюд. Зал гильдии украшали еловые ветви, от изразцовой печи веяло теплом. Чувствовалось, что многие из тех, кто старался тратить поменьше дров, не хотят возвращаться в холодные сырые дома, где гуляют сквозняки, и потому глава гильдии вновь и вновь откладывал завершение банкета, прислушиваясь к просьбам своих собратьев по цеху. Мне вдруг вспомнилась моя матушка – как она любила Рождество, с какой радостью пела псалмы. От воспоминаний стало так больно, что под конец этого прекрасного праздника слезы навернулись мне на глаза.

– Маме очень понравилось бы это Рождество, – шепнула я папе, когда мы возвращались домой.

На улице снова валил густой снег.

– Она была с нами, – ответил он. – Я в этом уверен.

И хоть в его словах прозвучало утешение, кое-что еще тревожило меня.

– Теперь, когда все так подорожало, нужно ли нам волноваться?

– Нет, что ты. Летом и осенью мы достаточно заработали, и потому денег нам хватит на всю зиму.

С Рождества и до Нового года я снова стала каждый день навещать мою подругу – в нашу галантерейную лавку мало кто заходил, потому работы по дому у меня почти не было, да и сад сейчас был заметен снегом. Как и перед рождением малышки Доры, Эльзбет изменилась – обессилела, все время молчала, ушла в себя. Даже когда она не отвечала односложно, а выдавливала из себя что-то большее, чем пару слов, моя подруга корила себя – мол, это она виновата в смерти Доры, нельзя ей было с таким кашлем кормить малышку грудью, ей следовало держаться от крохи подальше, и вообще, она была плохой матерью. Никакие мои уговоры не помогали, и через некоторое время я поняла: Эльзбет страдает от меланхолии, как и моя мать когда-то.

Зимой после Нового года мы питались предусмотрительно заготовленными припасами – квашеной капустой, вяленым мясом и солониной. Кроме рыбы из Иля, свежих продуктов было не достать, ведь все дороги вокруг Селесты замело. Невзирая ни на что, нашей семье всего хватало, потому мне в голову пришла мысль, что стоит раз в неделю приглашать Эльзбет к нам на обед. К тому же ее служанка Барбара взяла на себя приготовление еды для мужчин, да и в целом выполняла почти всю работу по дому, поэтому Эльзбет необязательно было сидеть в четырех стенах.