Помоги проекту - поделись книгой:
– Да. Но я рад, что настоятель передумал.
Я покосилась на худощавое тело моего брата, на его добродушное лицо и с ужасом представила себе его в пыточной, как он записывает показания ведьм, слово за словом, пока несчастных истязают, и невольно покачала головой.
– Нет, тебе это не по силам. Для таких задач ты слишком мягкосердечный.
– Я не об этом. Я хотел сказать… – Мартин перешел на шепот и потащил меня дальше по улице. – Я думаю, что все эти события – то, что ведьмы летают или возлежат с дьяволом – происходят только в воображении этих несчастных женщин. То есть не на самом деле. И среди духовенства и ученых я не единственный, кто так полагает.
– Так ты не веришь в то, что можно навести на кого-то порчу?
– Не знаю… Мне кажется, что колдовство возможно, что есть черная и белая магия. Но магия эта – результат того, что люди научились подчинять себе природу, как пытаются год от года и день ото дня сделать алхимики. Есть многое в мире, что нам, людям, неведомо и чему мы не найдем объяснения еще лет сто, а то и триста. Но инквизицию во всем этом должно интересовать только одно – случаи, когда кто-то из колдунов отрекается от истинной веры и начинает поклоняться демонам.
Мы дошли до ворот бочарни Рупрехта, где работник и подмастерье как раз убирали двор, и Мартин умолк.
– Ваш мастер тут? – спросил мой брат у подмастерья.
– Нет, он уже в трактире напротив.
– Ну и ладно, – пробормотал Мартин и повернулся ко мне. – Я подожду тебя здесь и проведу домой.
– Хорошо. Я ненадолго.
Я поспешила в кухню. Барбара как раз готовила молочную кашу, а моя подруга сидела на лавке, прижимая к груди малышку Дору. Вид у нее был очень огорченный.
– Что случилось? – испугалась я. – Рупрехт снова…
– Нет-нет. – Эльзбет помотала головой. – Дело в том, что… с тех пор как я заболела, у меня почти нет молока. Скоро повитуха придет.
– Не нужна вам никакая повитуха, – проворчала служанка, помешивая кашу у плиты. – Вам просто нужно потерпеть, пока ваше молоко перегорит, а малышку выкармливать козьим. У меня у самой пятеро детей, и двоих я вырастила на козьем молоке.
Дора, изогнувшись, расплакалась.
– Она есть хочет? – обеспокоенно спросила я.
Эльзбет кивнула.
– И вот так целый день.
Барбара поставила горшок с молочной кашей на стол.
– Давайте поедим, и я сразу отправлюсь в путь. Мой двоюродный брат живет за городом со стороны Иля, у него стадо коз. Я с ним договорюсь, и у вас каждый день будет свежее молоко.
И вдруг малышка начала кашлять. Все мы вздрогнули. Кашель у нее был сухой, похожий на карканье вороны, но, правда, он быстро прекратился.
– О Господи, неужели она заразилась… – пролепетала я.
Эльзбет побледнела.
– Наверное, она просто поперхнулась.
Вскоре явилась повитуха, и я, попрощавшись, ушла. За время моего пребывания у Эльзбет малышка Дора еще дважды заходилась кашлем, и в последний раз он перешел в жалобный плач. Терзаясь от тревоги, я вышла из кухни и только потом поняла, что забыла обсудить с Эльзбет этот глупый слух о Конраде.
Глава 20
– У меня в пиве очесок! – возмутился Генрих, отодвигая от себя почти полную кружку.
На бумажных мельницах перерабатывали хлопковые очески и древесные опилки, и тамошние работники, счистив с жерновов грязь, сбрасывали ее в ручьи, а потом на этой воде кто-то варил пиво, уму непостижимо! Уж лучше бы он заказал себе привычный кубок вина, пусть после града в прошлом году вино в городе и очень подскочило в цене. Но сегодня днем Крамеру просто почему-то захотелось прохладного пива.
Этого и следовало ожидать. Пиво в Равенсбурге показалось ему дрянным еще во время прошлого его визита в этот город, когда девять лет назад он расследовал ритуальное убийство, совершенное иудеями в Тренто. Тогда он вынужден был остановиться у кармелитов[86], поселивших его у себя бесплатно, потому что у Генриха не было денег на ночлег, но на этот раз он мог позволить себе кое-какие удобства, да и не хотел чувствовать себя обязанным присутствовать на каждой литургии часов. Поэтому теперь он жил на самом дорогом постоялом дворе, в Марктгассе, неподалеку от здания знаменитой купеческой гильдии Равенсбурга и роскошного дома бургомистра Гельдриха. Правда, к сожалению, ему досталась последняя свободная комната, окна которой выходили во двор. Там, конечно, была огромная кровать с балдахином, но сама комната оказалась такой узкой, что в ней едва поместился принесенный по просьбе Генриха пюпитр. Да и еда на постоялом дворе невкусная, еще и заветрившаяся, подумал он, посмотрев на обглоданные куриные косточки у себя на тарелке. Так у него скоро опять изжога начнется.
Через зеленоватое оконное стекло зала харчевни он увидел, что после двух дней моросящего дождя из-за туч наконец-то выглянуло солнце. Прогулка на свежем воздухе пойдет ему на пользу и укрепит дух. Крамер встал.
– Вам не понравилось пиво, господин инквизитор? – спросил хозяин заведения, убирая тарелку Генриха.
Как и всегда, находясь в поездке, Генрих требовал называть его «господин инквизитор» или «доктор Генрикус Инститор» – звание или его ученое имя на латыни сразу внушали людям уважение.
– Честно говоря, я бы в таком даже руки мыть не стал, – вздернув брови, ответил Крамер. Надеясь, что городские власти оплатят его счет на постоялом дворе без лишних вопросов, он добавил: – Впредь подавай мне ваше лучшее бургундское красное вместо этого кислого боденского. И поставь мне на ночь кувшин бургундского в комнате.
– Как прикажете, господин инквизитор.
Больше не обращая внимания на хозяина, Генрих молча вышел из харчевни в переулок Марктгассе. Здесь, среди помпезных домов городской элиты его взору открывалась вся роскошь Равенсбурга с витавшими в воздухе ароматами пряностей и изысканной пищи. Благодаря торговле с дальними странами особенно обогатились семейства Гумпис, Мунтпрат и Меттелин, продававшие ткани, бумагу и специи на Средиземноморском побережье, в Голландии, Венгрии и Польше.
Чем больше времени Крамер проводил в этом городе, тем сильнее его это раздражало. Эти надутые купцы считали, что могут весь мир подчинить своим правилам, а слово матери- Церкви для них уже ничего не весило. Генрих чувствовал, что большинство этих торговцев, теперь еще и получивших места в городском совете, смотрят на него свысока – хотя его помощь срочно требовалась в городе, учитывая охватившее здешний народ беспокойство. Но нужен он был, как нужна старая метла – выметешь ею сор из дома и вздохнешь с облегчением, спрятав в угол. Вот так и от него хотели поскорее отделаться.
Во время допросов свидетелей городские советники недоверчиво следили за его работой, каждый день требовали письменных отчетов и даже пытались втянуть его в свои интриги: так, один раз они попытались заставить его включить в список подозреваемых двух ни в чем не повинных горожанок, жен представителей богатой гильдии портных, а в другой раз запретили допрашивать некую Эльзу Фрауэндинст – мол, это женщина благопристойная, давно уже состоящая в счастливом браке с замочником по имени Ганс и вырастившая шесть богобоязненных детей.
А ведь все начиналось так многообещающе, когда на шестой день своего путешествия Крамер прибыл в этот город. Первым его официальным действием в Равенсбурге стало размещение копий документа, удостоверяющего его полномочия папского инквизитора, на двери ратуши и на воротах городских церквей. После этого Генрих несколько дней читал проповеди во всех церквях, взывая к горожанам: если кому-то известно о колдунах или ворожеях, либо же о порче, наложенной на человека или животное, а может быть, просто о людях с плохой репутацией, тому надлежит прийти в ратушу и заявить об этом. Тому же, кто утаит такое знание, грозит анафема[87] от самого папы. Стоя перед своими слушателями, Крамер громогласно и в мрачнейших красках описывал зло, на которое способно мерзкое ведовское отродье с демоническими пособниками своими. Говорил он также о бедах, насланных ворожеями на Равенсбург: затяжные ливни и паводки два года назад; чума следующей зимой, забравшая жизни множества людей; ужасный град в прошлом году, побивший весь урожай фруктов, посевы и виноградники на милю вокруг города. Упомянул он и о том, что зависть, коварство, даже кровожадность воцарились с тех пор в городе – только в этом году за воровство и убийства были казнены семь человек. Последнее ему поведал императорский нотариус сразу после прибытия Крамера в город, причем Гремпер принял инквизитора с распростертыми объятиями.
Во время его второй или третьей проповеди – если Генрих верно помнил, это случилось в церкви Святого Йодока в нижней части города – какая-то женщина разрыдалась, осела на пол, всхлипывая, и пролепетала, что ее единственного сына забрала чума, ее маленького, ни в чем не повинного мальчика. И в толпе послышались исполненные отчаяния крики – почему от проклятья ведьм страдают невиновные?
– «Кто из вас без греха, первый брось камень!» – воодушевленно вещал Крамер. – Проклятье никогда не разит нас беспричинно, ибо сказано в книге Исход: «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода». Неужели забыли вы, что исток любого зла – первородный грех Адама и Евы и падение ангелов? Но вы можете противостоять этой демонопоклоннической ереси, можете вступить с ней в борьбу, как вступил я, можете высказать любое свое подозрение, назвать имя каждого подозреваемого. Ибо грех ведьмы – больше греха падших ангелов, больше греха Адама и Евы. Ведьмы насылают градобитие, гром и молнии. Ведьмы убивают людей и скот. Ведьмы способны летать. Ведьмы могут насылать любовь или ненависть. Они делают женщин бесплодными, а мужчин лишают мужской силы. Они пожирают младенцев, а тех, что не пожрали, приносят в жертву демонам. Общее же для всех ведьм то, что они предаются с демонами плотским утехам.
После этих его слов какой-то горожанин испуганно спросил, как добрый Бог может допускать столько зла. И Генрих Крамер достиг вершин ораторского мастерства:
– Чего ждете вы, малодушные, от Господа Всемогущего? По Божьему провидению каждому созданию дарована суть его и свобода воли, потому и человеку Господь дарует выбор согрешить и впасть во искушение. Господь создал человека, наделив его правом выбирать, и, следуя своей свободе воли, человек может отвернуться от Всевышнего и творить зло. Помните, сам Господь не совершает зла и к злу не толкает. Он может отвратить нас от пути зла и ниспослать нам добро, но не мешает злу происходить день ото дня. В утешение же вам скажу: любое зло Господь может обернуть добром.
Генрих счел, что проповедь вышла очень удачной, и по возвращению на постоялый двор даже записал ее.
Жители города и так тревожились из-за всех ужасов, происходивших здесь, и, чтобы не запугивать их еще сильнее и вселить в их души мужество и надежду, во время проповедей Крамер сразу же упоминал возможности защититься от зла. Каждому он советовал окропить самого себя, как и свое жилище, святой водой, провозглашая: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Не следовало забывать и о столь действенных средствах борьбы со злом, как освященные соль и воск, травы и лавр. Больше же всего помогает противиться злу таинство покаяния.
И его проповеди произвели должное впечатление, что не могло не радовать. Немало мужчин и женщин приходили в отведенный ему небольшой кабинет в ратуше и изливали душу. Они говорили о коровах, больше не дававших молока; о людях, вдруг сраженных хворями, неспособных двигаться, ослепших или онемевших; о молнии, ударившей с безоблачного неба в сарай и разжегшей пожар; даже о юноше, которого ведьма чарами своими лишила мужского естества; о караванщике, потерявшем двадцать три лошади одну за другой. Называли ему и возможных виновников этих горестей, в основном женщин, причем, как подсказывал ему здравый смысл, некоторые свидетели просто возводили злую напраслину на ненавистных им соседок.
Всех пришедших к нему в ратушу Крамер заставлял присягать, что они говорят правду, затем нотариус тщательно записывал каждое слово их показаний. В обеденном перерыве и перед сном Генрих за кувшином вина тщательно изучал эти записи и сам делал кое-какие выписки того, что привлекло его внимание. Недавно, читая длинные списки показаний, он выделил два обстоятельства. Во-первых, многие свидетели утверждали, что незадолго до побившего посевы града видели в долине Куппель какую-то женщину, сидевшую под раскидистым старым буком, причем на земле перед ней стоял какой-то большой горшок. Один свидетель даже заявил, что видел там двух женщин. Во-вторых, чаще всего свидетели называли трех женщин – то были незамужние девицы Агнеса Бадер и Анна Миндельгейм, а также жена замочника Эльза Фрауэндинст.
Со вчерашнего дня новые свидетели не появлялись, и Генрих с согласия городских властей этим утром объявил о начале судебного процесса. Этих трех обвиняемых в ведовстве женщин, как и еще троих подозреваемых, по его приказу задержали судебные приставы и поместили под арест в Зеленую башню. С завтрашнего дня их начнут допрашивать. Сам Генрих не отказался бы арестовать и дюжину горожанок, ведь от этого процесса не должна была укрыться ни одна ведьма, пусть даже она совсем недавно примкнула к ковену. Нужно на корню извести эту дьявольскую скверну, истребить ее во всех землях христианских! Уже не первый день Крамера преследовала мысль о том, что речь идет о мировом заговоре ведьм и у инквизиции осталось не так много времени, чтобы одолеть это зло.
Именно поэтому внушало такую досаду нежелание городских властей предоставить полную свободу действий и ему, и нотариусу Гремперу, этому выдающемуся человеку церкви и борцу с ересями. Когда Генрих потребовал бдительности ради арестовать и других подозрительных личностей, несколько высокопоставленных горожан из семейств Нейдегг и Сунтхайм, в том числе и городской судья, воспротивились этому. Вначале сами меня позвали, мрачно подумал Крамер, а теперь вдруг хотят защитить своих горожан. А ведь именно он, Генрих, и должен был послужить этим горожанам защитой, причем от величайшего из всех мыслимых зол.
Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как дошел до ворот Фрауэнтор. Из нижней части города доносилась мерзопакостная вонь – кож на дубильнях, козьего и свиного навоза, нечищеных отхожих мест и солдатских казарм.
Взгляд Крамера упал на башню тюрьмы, черепичная крыша которой отливала на солнце изумрудно-зеленым. В этой башне они сидели в цепях на подстилках из соломы, эти мерзкие бабы, и тряслись за свою жизнь. И неспроста. Если вначале Генрих просто собирался подышать свежим воздухом, то теперь понял, куда ему надлежит направиться – на место преступления, где были наведены эти зловреднейшие из ведовских чар, чары непогоды.
Он поспешно миновал ворота Фрауэнтор и вышел из города. Впереди раскинулась широкая долина под названием Куппель, которой горожане пользовались как альмендой[88]. Сверкали на траве лучи полуденного солнца, удивительно жаркого для начала октября, но листва деревьев уже по-осеннему пожелтела. Огромный бук, который жители Равенсбурга давно уже прозвали Ведьминым, возвышался неподалеку от городских укреплений на лугу.
Генрих долго взирал на это дерево. Так значит, здесь началась непогода. Древний бук казался таким невинным, в красновато-желтой кроне шелестел ветер.
Крамер знал, как ведьмы насылают чары градобития и грозы. Ведьме нужно выйти с полным горшком воды на поле, призвать туда демона, которому она жертвует черного петуха, вырыть ямку в земле и вылить туда воду. Или же сразу помешать воду в горшке голым пальцем справа налево, повторяя имя своего демона и иных бесовских отродий – и тогда демон поднимет воду из горшка в воздух и обратит в град, обрушивая на город грозу. Процесс обращения воды в град длился обычно так долго, что ведьма успевала укрыться у себя дома.
В Равенсбурге пятеро свидетелей узнали в наславшей градобитие ведьме Агнесу Бадер, еще трое – Анну Миндельгейм, а одна старуха, показавшаяся Генриху мерзкой и гнусной, назвала имя Эльзы Фрауэндинст – по ее словам, Эльза также была повинна в порче, насланной на лошадей караванщика. Несколько подмастерьев утверждали, что Агнесу не раз видели в обществе таинственного, облаченного в одно только черное незнакомца в шляпе с длинным пером.
Ну ничего, он вытянет из них всю правду, более того, они выдадут ему имена всех своих подельниц. И если кто-то из ведьм полагает, что ей ничего не угрожает, она рано радуется.
По крайней мере, на бургомистра Конрада Гельдриха можно было положиться. Крамер был знаком с этим богатым купцом и ревностным христианином еще со времен своего предыдущего приезда в Равенсбург, когда Гельдрих занимал пост городского судьи и не мешал инквизитору в поисках последних иудеев, повинных в ритуальном убийстве. Правда, Генриху не нравились ужимки этого купца, но во время текущего визита в Равенсбург именно благодаря Гельдриху он сможет уже завтра начать допрос – с применением пыток и без оных. Единственное, что Крамера смущало, – это требование бургомистра как можно скорее передать обвинения в городской суд. Расследование инквизитора требовало тщательности и времени, а Гельдрих хотел скорейшего вынесения приговора, чтобы в город вернулись мир и покой. И, к сожалению, главой городского суда на данный момент был именно Клаус Сунтхайм, человек добросердечный, снисходительный, изнеженный, а главное, благодаря своим торговым делам так или иначе связанный со всеми горожанами. Как бы то ни было, Генриху хотя бы удалось добиться того, что на предстоящих допросах с применением пыток, для которых в Равенсбурге использовалась дыба[89], задавать вопросы подозреваемым позволялось только ему самому и нотариусу. Городских советников же туда допустят только для наблюдения за процессом – в конце концов, цель Крамера и состояла в том, чтобы обучить представителей городских властей действенным методам допроса, чтобы в дальнейшем такие процессы могли проводить и светские судьи без вмешательства церкви.
Тем временем Генрих зашел в тень ветвей бука и, опустившись на траву перед узловатым стволом, вытянул ноги, не думая о том, что подобное поведение не пристало приору монастыря и папскому инквизитору. Но, во-первых, поблизости никого не было, во-вторых, Крамеру было все равно. Он никогда не беспокоился о том, что подумают о нем люди. Закрыв глаза, монах погрузился в дремоту. Последние несколько дней лишили его сил.
– Вот вы где, доктор Инститор!
Генрих испуганно вскинулся ото сна. Его нотариус поспешно направлялся к буку – Гремпер был куда моложе Крамера, и походка его была легка.
– Вы ведь помните, что сегодня вечером нас пригласили в «Осла» на праздничный ужин? – Нотариус остановился перед буком и с некоторым недоумением уставился на восседавшего на траве настоятеля.
– Как я мог забыть? – проворчал Генрих.
Чтобы обсудить дальнейший ход судебного процесса, их с Гремпером пригласили на большой банкет в лучшее заведение города, где любили отдыхать представители богатых родов. Ему уже было не по себе от предстоящей встречи с этими самодовольными богачами. Ну что ж, в любом случае, кроме Гельдриха на банкете будет еще несколько его добрых знакомых по прежним временам, например, настоятели монастырей в Вайсенау и Вайнгартене. Вайнгартенский приор был пламенным сторонником охоты на ведьм.
Гремпер помог ему подняться на ноги, и Крамер потянулся.
– Но едва ли вы стали бы прерывать мой полуденный покой, которым я надеялся насладиться на свежем воздухе, только чтобы напомнить мне о банкете?
– Нет-нет. Я лишь подумал, вам следует знать то, что мне только что сообщил бургомистр Гельдрих. Господа из магистрата тоже хотят участвовать в допросе подозреваемых, в том числе и во время пыток.
– Ни в коем случае! – не сдержался Генрих.
Он мог себе представить, что из этого выйдет. Эти тщеславцы, не желавшие слушать его советов, позволят подозреваемым болтать без умолку, а потом еще и согласятся отпустить их на поруки. Крамер и оглянуться не успеет, как их выпустят из-под ареста, даже прежде, чем он просто пригрозит им пытками. В первую очередь, конечно, Эльзу Фрауэндинст, чей зять принадлежал к роду Сунтхаймов, а дядя был священником в церкви Богоматери.
– Вам стоит согласиться, Инститор, – попытался урезонить его Гремпер. – Бургомистр Гельдрих на нашей стороне. Без его поддержки ваших начинаний эта весьма сомнительная особа, Эльза Фрауэндинст, до сих пор оставалась бы на свободе. И мы никогда бы не сумели добиться того, чтобы Бадер и Миндельгейм поместили в отдельные камеры, теперь же это поможет нам разговорить их.
– Что ж, посмотрим, – проворчал Генрих. – Как бы то ни было, мой полуденный отдых испорчен. Давайте вернемся в город.
Полчаса спустя, наливая принесенное ему в комнату бургундское, Крамер все еще досадовал на то, насколько несерьезно в этом городе – впрочем, как и в других городах, – относятся к папской инквизиции. Нужно получить больше полномочий в борьбе с этой худшей из ересей. К его негодованию, даже некоторые клирики[90], причем из высших кругов, не проявляли особого рвения в этом вопросе, а официальный документ, подтверждавший его полномочия инквизитора, увы, производил на них слабое впечатление. Да, нужно что-то менять.
И после второго кубка вина Генрих понял, что ему делать. Новый папа, Иннокентий VIII, должен издать указ, который подчеркивал бы опасность ереси ведьм и наделял бы инквизицию широкими полномочиями, более того, ему самому, доктору Генрикусу Инститору, необходимо занять должность папского верховного инквизитора и проводить судебные процессы во всех важнейших немецких церковных провинциях.
Иннокентий VIII хоть и славился своим стремлением побороть ереси, но, по слухам, был человеком слабым, вялым и нерешительным. Нужно отправить ему уже готовый документ с отточенными блестящими формулировками, чтобы папе оставалось только поставить свою подпись и печать. Крамер знал, что подобное очень часто происходит в папской канцелярии – чем меньше работы с указами, тем лучше. Как только появится такая папская булла[91], направленная на борьбу с ведьмами, ни один епископ, ни один клирик не сможет бездействовать.
Он сразу же взялся за дело и от имени понтифика начал писать:
Глава 21
На рыбном рынке неподалеку от церкви Санкт-Фидес этим прохладным, но солнечным пятничным утром собралось много людей. В отличие от летних месяцев осенью вонь рыбы уже не казалась невыносимой, и многие не торопились, приходя сюда за покупками. Торговля кипела, кто-то сбивал цену, раздавались смех и болтовня. Корзины вокруг колодца и лотков еще были полны, в них виднелись серебристые воблы, зеленоватые лини, остроголовые лососи и огромные карпы.
– Речные раки! – завопил торговец мне прямо в ухо, и я вздрогнула от неожиданности. – Свежие речные раки! Всего три пфеннига за мешок!
И вдруг кто-то толкнул меня в спину, да так сильно, что я едва не упала.
– Вы что, ослепли?! – Я возмущенно повернулась.
Молодую женщину в темной бархатной накидке с меховой оторочкой и в белоснежном чепце я узнала не сразу – Хельвиг, жену Конрада, я не видела уже давно. Она надолго уезжала на лечение на воды где-то в Вогезах, надеясь одолеть постоянное недомогание. Впрочем, не могу сказать, что теперь она выглядела более здоровой.
Хельвиг мрачно смотрела на меня:
– Пойдем. Мне нужно с тобой поговорить.
– Чего это вдруг?
– Сейчас узнаешь. – Она повернулась к служанке, тащившей огромную корзину. – Подожди меня у колодца. Я ненадолго.
Мне не очень нравилась Хельвиг, хотя она и отличалась необыкновенной красотой. Эта женщина была из простой семьи вертоградаря[93], жившего под городом, но, выйдя замуж за Конрада, она начала вести себя точно дворянка – сорила деньгами, задирала нос и с презрением относилась к бедным людям.
Я подозревала, о чем пойдет речь, потому не могла просто отмахнуться от нее, пусть мне и не в чем было себя упрекнуть.
Хельвиг потащила меня подальше от толпы, к воротам церкви Санкт-Фидес.
– Ах ты подлая гадюка! – прошипела она. – Бесстыдно воспользовалась моим отъездом и затащила моего Конрада в постель. Это тебе так просто с рук не сойдет! – без обиняков заявила женщина.
– Ты в своем уме?! – Я едва сдерживалась, но пока что не вышла из себя. Если ты кричишь, ты точно неправ, как любит говорить мой папа. – Как тебе в голову пришла такая чушь?
Красивое лицо Хельвиг побагровело:
– Одна птичка на хвосте принесла!
– Все равно это просто глупая болтовня. Я Конрада с детства знаю, я выросла с ним и Эльзбет. Если бы мне нравился твой Конрад, я бы с ним еще много лет назад счастья попытала. Но это не так.
– Ха! И я должна в это поверить? Почему же ты постоянно бегала к нам в пекарню, пока меня не было?!
Поделиться книгой: