Заметки по пастырскому богословию

В наши дни такие разговоры можно слышать часто. Не так давно одна очень прославленная в свое время оперная певица, рассказывая по телевидению о себе, о своей молодости и, вспоминая, как она начинала петь в церковном хоре, сказала, что Богослужение и пение в храме были восприняты ею как «прекрасный театр». И затем она посвятила себя именно театру (а не Церкви).

К великому прискорбию, ныне, в связи с общим оскудением веры и духовной жизни, Богослужение все чаще воспринимается как зрелище, которое поэтому должно быть как можно более «красивым». Обилие электрического света, всевозможных фальшивых блесток и мишуры, театрально отрепетированные движения и жесты духовенства, вычурные взмахи кадилом, дух захватывающие рулады протодиаконов, немыслимые голосовые «вавилоны» правого хора — все это стало обычным явлением в крупных городских храмах. Стараются не отстать и другие... Этому явному «духу міра сего» с каким-то особенным рвением служат и многие священники, поощряя «театральность» в Богослужении во всех ее проявлениях, так что даже Евангелие, шестопсалмие, часы начинают читаться с ложным пафосом, «с выражением», чаще всего — бездарным.

Необходимо поэтому еще и еще раз напомнить священнослужителям, что Церковь — не театр, не зрелище, не концертный зал, а «дом молитвы». Последнее обстоятельство всегда диктовало и диктует определенный образ Богослужения, образ пения и чтения в храме. Здесь недопустимы никакая нарочитость, вычурность, фальшь, «театральность», никакие голосовые «вавилоны», часто превращающиеся просто в «бесчинные вопли» и «козлогласования».

Пение должно быть стройным, но строгим. Для чтения Церковь на протяжении веков выработала определенный канон строгого речитатива. Если кому-то такая монотонность чтения кажется скучной, невыразительной, тот просто не понимает его сущности. Да, мы помним, как в светской школе нас учили не читать «как пономарь», а читать «с выражением». Почему же пономарь читает без «выражения»? Только ли потому, что не умеет? Отнюдь нет! Когда текст читается ровно, речитативом, так, что не выделяются специально отдельные слова и выражения, он весь доносится до слуха и сознания молящихся (а они все разные!), и каждый из присутствующих имеет возможность как бы «выбирать» сердцем то, что более всего в сию минуту для его сердца важно в данном тексте. Чтец не навязывает никому своего понимания и чувствования текста, он как бы отрешается здесь от своей личности, мы ее не замечаем, мы воспринимаем священный текст как он есть. Это создает оптимальные условия для молитвенного сосредоточения, то есть для сосредоточения именно на читаемом тексте, а не на личности читающего.

Что происходит, когда пытаются читать «с выражением»? Внимание верующих неминуемо переключается с того, что читают, на то, как читают. Здесь личность читающего выпячивается перед Церковью, заслоняя своей персоной Божественные словеса... Это уводит людей от молитвы, понуждая их следить за тем, как «красиво» (или «не красиво») прочитано то или иное. То же самое относится и к церковному пению. Когда правый хор начинает выводить сложнейшие композиторские мелодии, — прощай молитва! Все внимание всех невольно направляется на внешнюю мелодическую сторону пения с переживанием: сумеют или не сумеют «вывести», «вытянуть» взятую сложность? — Где уж тут сосредоточиться на духовном смысле того, что поют!...

Богослужение призвано не услаждать душевность человеческую «умилительным» чтением или «сладкогласным» пением, а питать духовность словами Священного Писания или Боговдохновенных молитв великих и святых мужей. Мы уже не говорим о таком сложном деле, как мелодика и ритмика церковных песнопений и чтений. В случае, если они каноничны, подлинно церковны, — они сопрягают молящихся с «мелодиями» и «ритмами» небесных и пренебесных сфер, то есть сами по себе, без слов, уже возводят душу подлинно к Богу, к Горнему міру. Если же мелодии и ритмы приобретают мірской, светский характер, — они неизбежно низводят души людей долу, к земле (а иногда и ниже), как бы красивы и умилительны они при этом ни казались.

Во всем этом пастырь Церкви Православной должен хорошо разобраться и бережно блюсти верный канонический образ церковного Богослужения.

Ему придется преодолевать и иную крайность — механического, бездумного пения и чтения. Внешне все может выглядеть вроде бы канонично, но чтецы и певцы могут при этом «пробалтывать» тексты так, что и сами не поймут, что они читали или пели, и не донесут смысла до верующих. Чтец должен сам хорошо понимать тексты, которые он читает. Также и певец. Но в этом деле препятствием может оказаться сложность церковно-славянского языка для восприятия современных людей. Не будет поэтому излишним сколь можно более частое разъяснение чтецам и певцам смысла тех текстов, которые им предстоит читать или петь. То же самое — и в отношении прихожан. Иной раз полезней всякой вероучительной или нравоучительной проповеди может стать простое изъяснение тропаря или кондака праздника, в котором были бы «расшифрованы» сложные славянские выражения, доведен до сознания верующих догматический или нравоучительный смысл этих (или иных) песнопений. Желательно также как можно чаще изъяснять прочитанные за Богослужением тексты Евангельские, Апостольские, тексты паремий или Псалтири. В таких случаях верующие сами начинают интересоваться смыслом церковно-славянских выражений в Богослужебных текстах и в домашних молитвах, спрашивая об этом священника, заглядывают в словарики славянского языка, иногда прилагаемые к нашим молитвословам. Практика показывает, что при определенных усилиях пастыря в этом направлении в течение двух-трех лет постоянные прихожане храма начинают достаточно понимать дивный по своей духовной глубине и прекрасный церковно-славянский язык. Будучи в основе своей явно Боговдохновенным созданием святых равноапостольных Кирилла и Мефодия и их учеников, язык этот специально приспособлен к непогрешительной передаче глубочайших духовных смыслов Священного Писания и иных церковных текстов. Он посвящен Богу, предназначен для Богослужебного употребления исключительно. На этом языке в обыденной жизни никогда никто не говорил (хотя в древности он, конечно, был гораздо ближе к разговорному языку славянских народов). Это — язык Церкви для славян. Заменять его при чтении Евангелия или иных Богослужебных текстов современным русским — это все равно, как если бы служить Литургию не в священных ризах, а в обычном мірском костюме (с галстучком).

Пастырская икономия в данном отношении состоит не в том, чтобы опускаться и опускать Богослужение до уровня сознания «міра сего», а в том, чтобы людей, пришедших в Церковь из міра, постепенно возводить до высоты понимания церковно-славянского языка36. Как, впрочем, и до уровня понимания всей церковной образности (символики) в разных областях церковной жизни. И в этом одна из сторон учительной деятельности пастыря...

ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА СОВРЕМЕННЫЕ ЦЕРКОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Всем ясно, что наша современность значительно отличается от того, что было 100 лет назад, тем паче от того, что было лет 300-400 до нас. Эти отличия не принципиальны, но существенны, с духовной точки зрения. Те же задачи и у Церкви, и у каждого отдельного верующего, то же «житейское море воздвигаемое напастей бурею» вокруг Церкви, те же соблазны и искушения, то же добро и то же зло. Но конкретно-исторические внешние проявления добра и зла во многом очень изменились! Многое изменилось и в духовном состоянии нашего церковного общества. Для современного пастыря необходимо поэтому верно сориентироваться, определиться по отношению к новым явлениям «міра сего» и явлениям церковной жизни, чтобы твердо знать, чему и как учить именно современных верующих людей, особенно тех, кто только приходит к вере и Церкви.

Поэтому, прежде чем говорить об учительной деятельности пастыря, мы решили предложить данный обзор церковных проблем, не претендуя, конечно, на исчерпывающую полноту.

Первое, что бросается в глаза, — это резкое оскудение веры и духовной силы в нашем церковном обществе. Это относится и к высшим, и к средним, и к низким его уровням. Главная причина — соблазн земного благополучия, предлагаемого современной промышленно-технической цивилизацией. Эта новая Вавилонская башня ныне многих вовлекла в себя и многих прельстила. В наших Молитвословах, издававшихся еще каких-нибудь 70 лет назад, в конце вечерних молитв есть рекомендация: «Аще обрящеши возглавницу мягку, остави ю, а камень подложи Христа ради. Аще ти зима будет спящу, потерпи, глаголя: яко инии отнюд не спят. Таже перекрестися, и с молитвою засни, помышляя день судный...». Это совет всем, не только монахам. Хотелось бы знать, кто в наши дни, кроме редчайших подвижников, кладет себе под голову камень или полено, имея возможность покупать мягкую мебель! Современный священник, как и большинство верующих, пуще всего боится хоть в чем-то пострадать, лишиться определенной меры комфорта в обществе. Можно понять тех людей, которые шли на компромиссы с совестью перед лицом зверских пыток, смертной казни, заключения в тюрьму. Но как понять тех, кто идет на такие компромиссы, чтобы не лишиться выгодного прихода, квартиры «с удобствами», служебного положения, карьеры, доходов и т.п.? Понять их, впрочем, можно и нужно. Соблазн комфортабельности земного жительства сеют в Церкви сами же ее служители. Церковь иерархична не только в значении структуры «управления», но и в плане передачи влияния. Оно идет от высших к средним, от средних к низшим. «Дружба с міром» (Иак. 4, 4) — вот что лежит в основе стремления к комфорту. В итоге получается, что если Христос — это само бесстрашие, то нынешние Его служители во множестве — сама боязливость. С амвонов у нас горячо прославляются мученики, страстотерпцы, исповедники, не боявшиеся лишиться всех земных благ и даже жизни (иногда — за одно лишь слово, как это было в эпоху великих догматических споров) — прославляются теми, кто сам панически боится потерять — не жизнь, не свободу, нет! — а лишь небольшую часть своего земного благополучия... Отсюда маловерие, боязливость, растерянность и в народе.

Не только соблазн со стороны «міра сего», потерявшего веру в Бога и во всякую святыню, тому причиной, хотя, как мы отметили, это, может быть, основная общая причина. Есть и конкретные. С 1918 по начало 1941 гг. у нас в России были физически уничтожены большая и лучшая часть епископата, духовенства, монашества, лучшая часть верующего народа. Определенная политика по отношению к Церкви в последние десятилетия приводила к тому, что на ключевые посты в Церкви ставились люди по признаку их умения безусловно угождать мірским властям с их «государственным атеизмом». В итоге на этих ключевых постах Церкви в большинстве случаев оказались самые не лучшие ее представители. От этого многие и многие беды и духовные нестроения в церковной жизни, особенно — многоразличные отступления от святых канонов. С 1960-х годов в Московской Патриархии широко распространилась ересь экуменизма.

Нужно изменить церковную кадровую политику таким образом, чтобы на ключевые посты ставились люди по признаку действительной высоты их личной духовной жизни и способности к пастырству. Нужно решительно вернуться к каноническим устоям во всех областях церковной жизни. Ибо история, практика жизни многократно показала, что такое твердое «стояние» в Православии и «держание преданий» (II Фес. 2, 15) обеспечивает подлинную глубину и силу духовной жизни, привлекает обильную благодать Святого Духа. Всякое же обновленчество, модернизм, пренебрежение святыми канонами, иногда совершаемое из самых «возвышенных» намерений усилить воздействие христианской веры на окружающий мір, приводит только к потере этой глубины и благодати, и способно, в лучшем случае, развивать лишь чисто человеческую внешнюю активность и обеспечить некоторую степень моральной устойчивости. Но ведь известно, что как правая вера без доброй жизни не приносит пользы, так — и «нравственная» жизнь без правой веры...

Достаточно посмотреть на новейшую историю Западного міра, где за редким исключением не было таких гонений на веру и Церковь, какие были у нас, и где католицизм, реформаторство, протестантизм и различные виды сектантства развили максимальную активность в проповеди современному міру за счет отказа от якобы «устаревших» древних канонов и преданий Церкви, буквально гоняясь за человеческими душами, и станет вполне очевидной бессмысленность и вредность всякого обновленчества в нашей церковной среде.

Следует почаще вспоминать слова апостола Павла, вдумываясь в них. «Братие, блюдитеся, да никтоже вас будет прельщая философиею и тщетною лестию, по преданию человеческому, по стихиям міра, а не по Христе, яко в том живет всяко исполнение Божества телесне» (Кол. 2, 8-9). И нужно помнить, что Церковь — не политическая партия, заинтересованная в привлечении как можно большего числа людей в свои ряды. Церковь — «царство не от міра сего» (Ин. 18, 36) и существует в міре для спасения тех, кто входит в нее, и для «свидетельства всем народам» (Мф. 24. 14). а отнюдь не для того, чтобы стремиться всех поголовно «затянуть в свои сети», да еще ценой отказа от собственных коренных устоев!

«Хранение», «держание», а где нужно и возрождение Православия во всей его целостности и чистоте — это, в конце концов, если говорить современным языком, вопрос экологии церковной жизни, экологии человеческого духа. Разрушения канонической ограды Церкви, всевозможные чужеродные ей «примеси, ломка или порча ее вековых традиций очень сродни современному промышленному разрушению и отравлению окружающей природной среды, которые совершаются как-будто тоже из самых благих намерений, для блага человека, а затем, неизбежно оборачиваются страшным вредом, даже катастрофой. И уж если безрелигиозный «мір сей» ныне хватается за голову и стремится сохранить, где только возможно, острова и островочки живой неиспорченной природы, то не тем ли паче верующим следует позаботиться о том, чтобы сохранить наше Православие нетронутым и неиспорченным, а таким, как оно передано нам Святой Русью, поколениями наших предков, нередко полагавших головы свои именно за его сохранение! Это нужно не только для спасения православно верующих людей (хотя, в первую очередь, конечно, для этого), но для пользы Отечества и даже міра, который должен быть оглашен православным восприятием и пониманием Евангелия.

Церковь служит міру именно тем, что отлична от него, — сказал некто из наших богословов. В отношении к «міру сему» у священников возможны две крайности: полное неприятие всей мірской культуры и, напротив, полное ее приятие, вплоть до благословления спортивных игр (ристалищ) и кощунственного благословения кинофестивалей, на которых полуголые женщины рассуждают о необходимости эротики в киноискусстве.

Множество людей в наши времена, потеряв веру в Бога, стали верить науке, культуре, искусству. Поэтому, по Божию смотрению, через некоторые лучшие явления в произведениях науки, культуры и искусства людям стали подаваться определенные свидетельства Истины. Так для многих такие явления и произведения могут становиться (и часто становятся) ступенями вверх, к Богу, к вере. Но это — как лестница. Если уж верующий человек станет увлекаться секулярной наукой, культурой и искусством, то те же самые их произведения окажутся для него ступенями вниз, от Бога и веры.

Можно (а священнику порой и нужно) изучать жизнь «міра сего», находя в ней то лучшее, на что можно опереться в благовестии Слова Божия, но нельзя увлекаться самому даже лучшим из того, что находится вне Церкви. Можно дружить с людьми «міра сего», но нельзя дружить с міром, ибо «дружба с міром есть вражда против Бога» (Иак. 4, 4).

Серьезным искушением современности является вопрос об отношении к социально-политическим идеям и системам «міра сего». Отец Сергий Булгаков, например, отмечая, что в Евангелии, в христианском богословии нет экономического или социального учения, в то же время утверждает: «... Если заповедь о всеобщей обязанности труда и помощи нуждающимся...понималась раньше исключительно как обязанность личного поведения, то теперь, после того, что мы знаем из общественных наук, одна она не может успокоить совесть... для нас выясняются, кроме того и обязанности (выделено везде мной — прот. Л.) социального поведения». «Политическая экономия раскрыла нам глаза на социальные обязанности, проистекающие из евангельской заповеди любви к ближнему, и она дает вполне определенные руководящие нормы общественного устройства». Такими нормами, по слову о. Сергия, являются обязанность трудиться и забота о слабых и угнетенных. Общественный строй, основанный на таких нормах, «в обычном словоупотреблении... зовется социалистическим»37. Хотя о. Сергий против «экономического материализма» и против «превращения социализма в панацею, в духовный кумир», он все же считает, что христианство «может благословлять» только такой строй, даже несмотря на то, что «идеи социализма», по его же выражению, обладают лишь «относительной правдой».

Подобные мысли присущи не одному о. Сергию Булгакову. О христианстве и социализме, о христианском социализме («за» и «против») писали и говорили с начала века и поныне очень много, появилось даже особое «богословие революции».

По логике о. Сергия Булгакова (и тех, кто с ним так или иначе согласен в вопросе «социальных обязанностях» и «социальных добродетелях» христиан) получается, что Спаситель и Его Церковь в лице апостолов и святых отцов не предусмотрели возникновения в наши времена «общественных наук» и потому не предложили никакого социально-экономического учения и не раскрыли нам глаза на то, что у нас должны быть не только заповеди, касающиеся личного поведения, это сделала «политическая экономия»...

Неверность подобных мыслей, с точки зрения Православия, настолько очевидна, что не нуждается в особых опровержениях. Такие мысли можно понять, как результат влияния міра и мірских наук на сознание христиан — ученых, общественных деятелей, интеллигентов. Никто никогда не вменял Церкви в обязанность благословлять или не благословлять то или иное политическое или социально-экономическое устройство. «Человече, кто Мя постави судию или делителя над вами!» — сказал Христос тому, кто просил Его сказать, чтобы брат поделился с ним достоянием, и всех предостерег от лихоимства, сказав при этом притчу о некоем богаче, у которого получился большой урожай (Лк. 13-21). Церковь как «Царство не от міра сего», проходит через все времена и «царства» міра, не смешиваясь с ними, хотя каждый отдельный верующий человек, как гражданин своей страны, свободен в своих политических симпатиях, даже в том, принимать или не принимать ему участие в какой-либо политической деятельности. К примеру, Поместный Собор Русской Православной Церкви 1917-1918 г.г. принял особое Постановление 2/15 августа 1918 г., где говорилось, что Церковь стоит вне политики, оставляя ее частным делом своих членов, что ни Всероссийский Патриарх, ни его заместители и местоблюстители, и вообще никто из членов Церкви не имеет канонического права назвать свою или чужую политику церковной, то есть политикой Всероссийской Церкви как религиозного учреждения, а должно назвать свою политику только своей личной или групповой политикой, что никто не может принуждать (прямо или косвенно) церковными мерами другого члена Церкви примыкать к чьей-либо политике, хотя бы и патриаршей38.

Это вполне соответствует Евангелию, апостольским и святоотеческим наставлениям, многовековой практике Православия в разных странах, разных исторических условиях.

И тем не менее вопрос об отношении к «міру сему» современного пастыря не так прост, как может казаться. Архимандрит Киприан (Керн) полагает даже, что это основной вопрос Пастырского богословия. Отец Киприан во многом мыслит в категориях «Парижской школы» русского богословия, для которой вообще очень характерен акцент на данном аспекте церковной жизни. Очень справедливо уточняя понятие «міра», как творения Божия, которое, следовательно, не может быть злым в сущности своей, по природе, но лишь опутано злом, «лежит во зле», о. Киприан говорит, что «мір сей» как синоним зла есть «некая категория» духовности и духовности негативной. Зло коренится в поврежденной грехом природе человека, так как «мір» — «это скорее не то, что вне человека, а то, что в нем самом»39. Отсюда делается вывод о том, что человек — это «загадочный иероглиф» — призван не только удерживаться от зла, но и творить благо, притом «производить и творить всякое благо, как в области нравственных добродетелей, так и в міре духовном, умном, художественном, научном и пр.», ибо «человеку заповедано быть творцом, носящим образ создавшего его Творца». Загадка человека, по словам о. Киприана, требует от пастыря не ограничиваться «только нравственными категориями добра и зла, святости и греха,.. так как много есть такого в этом таинственном иероглифе, что выходит за границы нравственного богословия, а требует вдумчивого христианского нравственного психоанализа» (!?)...40

Мысли о том, что человек «призван» быть «творцом истории», «творцом культуры», творить в области современных наук и искусств, «и прочее» имеются и у о. Сергия Булгакова, и у о. Георгия Флоровского, и у о. Александра Шмемана, и у других богословов этой школы и увлекшихся ею.

Если бы речь шла о творчестве христианском, церковном, или освещенном церковностью, как это было на Руси с X по XVII века, где главным было творение, созидание души во образ Христов, преображение земного во образ небесного, и относилось как к чисто духовной культуре внутренней жизни, молитве и поведения, так и культуре церковной (храмостроительство, иконопись, пение, изготовление церковных предметов и их украшений), так и к культуре земледелия, ремесел, градостроительства, где все имело сакральный смысл, то и спора бы не было. В таком очищаемом Духом Святым творчестве русский православный человек очень ярко проявил себя в древности и продолжает проявлять в лучших современных представителях Православия. Но у о. Киприана (Керна) и иже с ним речь идет о творчестве «в міру» в современных науках и искусствах, и в том «прочее», о котором можно только догадываться. При этом подчеркивается, что человек в своем творчестве не должен подражать, «обезьяничать», а творить «доселе несуществовавшие (выделено мной — прот. Л.) ценности духовного міра, науки, красоты, мысли и пр.»41

Во всем этом слишком очевидно влияние пафоса творчества и созидания секулярного «міра сего». Горячим головам в богословии ныне хочется, чтобы христианство «не отстало» от бурного процесса созидательной деятельности этого міра, чтобы, активно включившись в него, оно могло бы даже стать «закваской», преобразующей творческую деятельность человечества, дабы в конечном итоге было создано, если и не «Царство Божие на земле», то что-то вроде него.

Упускается из вида, что в современном секулярном міре с помощью искусства, науки, техники, промышленности и прочего, созидается и творится то, что многими мыслителями (даже неверующими!) называется Вавилонской башней. Включать в такое творчество и созидание верующих и Церковь означало бы губить их. Казалось бы, после того, что сказал о неизбежном конце европейской культуры Освальд Шпенглер в «Закате Европы», о творчестве культуры православными людьми думать уже не приходится. И тем не менее такая проблема ставится «Парижской школой», ставится и в плоскости Пастырского богословия и потому нуждается в некотором рассмотрении.

Человек, действительно, находится в земном бытии в постоянном противоречии между необходимостью подчиняться детерминированным условиям природы и общества и желанием вырваться из них, переделать, изменить или преобразить их с помощью своего творчества, потенцию которого он в себе явно ощущает. Суть вещей проявится лучше, если сопоставить эту потребность (потенцию) творчества с не менее сильными врожденными потребностями человека в вечной радости и вечной жизни, которые тоже входят в вопиющее противоречие с эмпирической земной данностью. Из этого противоречия есть только два выхода: один — обманный, иллюзорный, другой — реальный. Первый «выход» состоит в том, чтобы с помощью наук и техники подчинить себе законы и силы природы и вопреки Богу «стать как боги». Для этого нужно еще «революционным путем» захватить ту «точку», в которой человек может стать богом, творящим новый, свой мір силой собственного воображения. Это главный пункт философской алхимии, движения сюрреализма и других идеологий. Второй выход заключается в том, чтобы смириться перед Богом, смириться с неизбежностью страданий и временной смерти в этом земном бытии, как следствиями греховной поврежденности, и, следуя «узким путем» покаяния, воздержания, трудного духовного подвига, возродиться во Христе и выйти затем на простор Царства Небесного, где будут в полной мере даны человеку и вечная радость, и вечная жизнь, и вечное соработание (сотворчество) Богу! Такой выход проповедует Православие. Поэтому в Православии искони самым главным творчеством человека на земле было творчество духовное, Богоуподобление, строительство своей души во образ Христов, насколько это возможно в земной реальности. Такое творчество по правилам веками разрабатывавшейся аскетической науки привлекает к человеку обильную энергию благодати Святого Духа. «Спаси себя, и вокруг тебя спасутся тысячи» — этот постулат был практически реализован в жизни святых людей и теперь реализуется множеством верующих.

Что же касается трудовой, хозяйственной, научной, культурной или иной деятельности человека в міру, то здесь каждый смотри по совести и в совете с Церковью, с ее рекомендациями и каноническими правилами, что делаешь и как делаешь. Угодно это Богу или нет, приближает ли к Нему или, наверняка, уводит от Него. «Мір сей» как «категория негативной духовности» — совсем не прежде всего внутри верующего человека; он прежде всего все-таки вне его, в нехристианско устроенном человеческом общежитии, а оттуда проникает и в души верующих. Впрочем, возможно, он и там и тут с одинаковой степенью опасности.

Все сказанное отнюдь не отрицает необходимости православного богословского осмысления социально-экономических, политических и других современных явлений «міра сего». Но это задача иных отраслей богословия. А в Пастырском богословии уместно лишь напомнить об основных принципах православного отношения к міру, предостеречь от крайности увлечения «психоанализами», напомнить и о необходимости аскезы в деле «творчества», чтобы не стремиться натворить чего-то «доселе не существовавшего» (очень неосторожное выражение о. Киприана; ничего принципиально нового человек сотворить не может, из не сущего творит один Бог)...

Ни в коем случае нельзя «благословлять» прямо или косвенно современный мірской «прогресс» науки, промышленности, культуры, искусства, спорта, социальных преобразований и т.п. безоговорочно. В противном случае священство Церкви неизбежно попадает просто в глупое положение. Многие духовные лица в прошлом, дабы не прослыть ретроградами, охотно «благословляли» развитие наук и «изящных искусств», а те в своем развитии привели к чудовищному абсурду атомной бомбы, экологической катастрофы, явно бесноватому «року», культу безудержного секса. Многие безоговорочно «благословляли» построение социалистической экономики в нашей стране, а оно оказалось во многом даже и не социалистическим, ибо построили нечто столь нелепое и саморазрушительное, что теперь приходится самим же в корне «перестраивать»... Почему нельзя благословлять спорт в целом, как таковой, недаром считавшийся греховным занятием еще в первые века христианства? Потому что в основе увлечения физкультурой — культ физической плоти, создающий в человеке иллюзорное, ложное ощущение «уверенности в себе», в своих силах, при котором обращение к Богу кажется излишним и даже «унизительным». А в серьезном спорте к этому добавляется еще и азарт, жажда первенства, превосходства над другими, то есть развитие гордости, которая «есть крайнее души убожество», по слову отцов. Почему нельзя благословлять «лицедейство» драматического и кино-искусства? Потому, что в основе этого греха — жажда человека- артиста принимать на себя личины других людей, а иногда и животных (!), «перевоплощаться». А это, как известно, любимое занятие демонов. Посему данное искусство роднит человека-артиста по духу с ангелами преисподней, подвергая его особенному их влиянию, превращая его в орудие бесовских «игралищ» с людьми. То же самое относится и ко многим иным видам мірского искусства, например — к живописи. Недаром у отцов диавол часто называется «живописцем» и «фантазером» («Невидимая брань» Никодима Святогорца); многовидная фантазия и образность — его любимый удел!

Но в то же время мы видим, что в современном міре науки, техники, искусства и даже спорта на всех уровнях есть явные и сокровенные рабы Божии, есть люди, хотя по неведению и прельстившиеся, скажем, мірским искусством, но добрые по натуре и искренне желающие нести людям через свое искусство какие-то начала добра, истины, справедливости и т.д. Такими людьми и создаются, по Божию смотрению, как мы отмечали, явления современной культуры, которые могут стать ступенями вверх, к Богу для тех, кто пока еще далек от Него и пока верит больше науке, философии, искусству, чем Церкви, но впоследствии может придти к Истине.

Пастырю Церкви необходимо поэтому в каждом отдельном случае подходить очень осторожно, внимательно и очень индивидуально как к определенным явлениям, идеям, произведениям міра сего, так и к их создателям или носителям.

Как часто у нас, к прискорбию, проявляются крайности в этом вопросе! Кто-то готов злорадствовать по поводу тяжких проблем современного міра и проклинать его весь, целиком за то, что он не обращается моментально к Церкви. Кто-то, напротив, готов его всецело благословлять и одобрять, дабы не лишиться «дружбы» с ним... Положительно, у нас в церковной среде должно быть создано нечто вроде idiotensicher («защита от дураков»), каковую пытаются создать в современной науке.

УЧИТЕЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПАСТЫРЯ

Пастырь Церкви должен очень много читать! Прежде всего — это чтение Священного Писания, творений Святых Отцов Церкви, подвижников благочестия, Житий Святых, признанных духовных сочинений. Иными словами — это богословское образование пастыря в самом широком смысле, получаемое не только специальным обучением в духовных школах, но и самостоятельным трудом священника над собой.

Богообщение и Богопознание, совершаемые в молитвенной атмосфере, по тем правилам духовного трезвения, которые указаны Православием, преисполняют сердце священника знанием и опытом жизни в Истине. Так что от избытка сердца начинают глаголать и уста пастыря.

В нашей Церкви исстари проповедь стала неотъемлемой частью Богослужения. Священникам и сейчас вменяется в обязанность говорить проповеди в воскресные и праздничные дни непременно, а в других случаях по их усмотрению. Кроме того, пастырь очень часто имеет необходимость обращаться к народу со словом при совершении таинства покаяния (исповеди). Как правило, пастырь старается заранее подготовиться к произнесению своих слов перед церковным народом.

Чаще всего проповеди представляют собой или разъяснения евангельских текстов, читаемых в праздничные дни, или рассказы об истории и духовном смысле празднуемых событий, о жизни святых, или изъяснение догматов веры и других истин духовной жизни, или беседы на нравственные темы.

Очень большое место в деятельности священника занимает общение с людьми в храме. Многие обращаются к пастырям с различными нуждами, начиная с вопросов о смысле высоких богословских истин и кончая просьбами научить молиться, научить жить как должно, посоветовать как лучше поступить в том или ином затруднительном жизненном случае. Если пастырь пребывает в Духе сам, он сможет многому научить и других.

При всем разнообразии тематики пастырских проповедей, одно должно соблюдаться и соблюдается в нашей Церкви непременно: проповедь должна всегда соответствовать учению Духа Святого, Церковному Писанию и Преданию, быть строго Православной. От священника здесь, как и в богослужении, требуется особое к себе внимание и самоотречение. Его слово должно быть не личным умствованием на данную тему, а правильным раскрытием для себя и верующих того, что содержится в учении Церкви, в самом духе Православия. Православный священник выходит на амвон для проповеди не во имя свое, а во имя посылающего его Господа. К этому призывает пастыря само начало его проповеди, в котором он обязательно должен произнести: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа» и осенить себя крестным знамением. В данном случае православный пастырь особенно наглядно предстает как образ Христа Спасителя, уподобляется Христу, говорившему то, что Он слышал от Отца Небесного, и творившего не Свою волю, но волю пославшего Его Отца (Ин. 5, 30; 8, 28). Это очень важный момент.

В Православии, чем больше человек отвергается себя и сочетавается Богу, тем более он себя обретает. Ибо по существу, только в Боге Творце личность человека получает свою истинную значимость, свободу, красоту, полноту личностного бытия. Так что когда человек подвизается с самоотвержением, он отвергает низшие наклонности своей поврежденной грехом человеческой природы, подавляет не личность свою, а свою греховность. В этой последней первейшее место занимает человеческая гордость, самость, своеволие и свовумие во всех их бесчисленных проявлениях. Опытно это хорошо знают все православные.

Отсюда, задачей пастыря-проповедника прежде всего является сознательное отречение от собственного мудрования, совлечение собственной воли. Проповедь его должна быть как слово Божие. При таком подходе к делу получается неожиданный результат. Подавляя свою самость, священник таким образом как бы высвобождает свою сокровенную богозданную личность, и в этой конкретной личности определенный духовный предмет, определенная истина преломляется не так, как в других личностях, но удивительно живо, индивидуально. Так что проповеди разных священников на одну и ту же тему (и даже проповеди одного пастыря на одну тему в разное время) могут быть до крайности не похожи, резко отличаться и характером и содержанием, тем «углом» духовного зрения, под которым каждый данный проповедник рассматривает духовный предмет проповеди. Но при этом все такие проповеди не будут противоречить одна другой. Они будут восполнять друг друга и всегда окажутся в точном соответствии с Православным вероучением, как учением Святого Духа. Один и тот же духовный предмет в разных проповедях будет обращаться к верующим как бы разными своими гранями и сторонами, сверкать различными цветами Божественного Света, являя глубину Божией Премудрости и Красоты.

Конечно по человеческой немощи у некоторых пастырей практически бывают в проповедях уклонения в сторону двух возможных здесь противоположных крайностей. Одна крайность заключается в тайном желании человека-священника «показать себя» в проповеди. Тщательно готовясь к своему слову, много читая, подбирая нужные тексты из Священного Писания и духовных книг, священник может не замечать, что трудится не ради Бога и Истины Его, не ради того, чтобы явить людям Премудрость Божественного, а ради того, чтобы блеснуть перед людьми своей мудростью, дарованиями и знаниями. В таком случае при всем внешнем благолепии, красноречивости и глубокомыслии, проповедь наверняка окажется безблагодатной и духовно крайне слабой. Такая проповедь при таких многих умных словах не откроет того существенного и важного, что содержится в самом ее предмете. Это будет мудрование о Божественном, но не явление Божественного в живом слове проповедника.

Особенность людей увлекаться даже в духовных вещах плотскими мудрованиями, то есть образом мышления, свойственным поврежденной человеческой природе, привлекла особое внимание апостола Павла. В Первом Послании к Коринфянам он говорит об этом так: «И слово мое и проповедь моя не в препретельных человеческия премудрости словесах, но в явлении духа и силы, да вера ваша не в мудрости человечестей, но в силе Божией будет. Премудрость же глаголем в совершенных; премудрость же не века сего, ни князей века сего престающих. Но глаголем премудрость Божию в тайне сокровенную, юже предустави Бог прежде век в славу нашу, юже никтоже от князей века сего разуме» (I Кор. 2, 4-8).

Таким образом, согласно апостолу, есть мудрость человеческая, мудрость міра сего со всеми ее приемами изученных и убедительных слов, которая вообще безблагодатна, не может постичь духовного, является по существу безумием и не может быть поэтому применима в деле христианской проповеди. С другой стороны, есть премудрость тайная сокровенная, которая однако, доступна лишь совершенным, ибо это — Премудрость Божия. Наконец, в-третьих, для людей новоначальных или не достигших еще должного уровня духовной зрелости есть благодатная и духоносная проповедь, основанная не на убедительных и изученных словах «мудрости» міра сего, а на явлении людям Духа и силы. Не приходится сомневаться в том, что апостол имеет здесь ввиду силу Духа Святого, являемую через посредство личности и слов проповедника.

Как достичь того, чтобы слово пастыря-проповедника стало явлением Духа и силы Божией? Это основной вопрос православной гомилетики.

Ни в коем случае нельзя пытаться искусственно создать видимость духовности и силы. Между тем такое иногда случается. Пастырь, не чувствуя в себе благодатного Божия вдохновения, иной раз стремится как бы заменить Его искусственным возбуждением, некой экзальтацией. Подчас, это может происходить непроизвольно, в порыве увлечения, из вполне «доброго намерения» придать своей проповеди одушевленность и горячность. Чаще всего этим страдают молодые священники. Реакция на подобные проповеди бывает очень знаменательной. Один верующий старик, слушая много раз такого «горячего» проповедника, недоумевал: «Никак не пойму, от Бога он говорит или от бесов?»

В самом деле, попытка подменить явление Духа Святого собственной душевной возбужденностью неизбежно вызывает участливую поддержку ангелов тьмы, которые, видя, что проповедник соступил с верного пути, не только не мешают ему, но и помогают вновь и вновь создавать подделку под духовность. Из-за этого человек все более делается неспособным к восприятию и передаче подлинной благодати Святого Духа. Отсюда один шаг до душевной поврежденности, «прелести».

Избегать подобной опасности следует всяческим трезвением, глубоким вниманием себе и Богу. Совершенным неверием себе и ненадеянием на себя со смиренной надеждой на одного лишь Господа. Такое настроение пастырь должен возбудить в себе всячески еще в период подготовки к проповеди. Духовно созерцая предмет своего слова, знакомясь с тем, что по этому предмету уже было сказанно другими, священник должен постоянно иметь в виду, что его дело — понять прежде всего самому, в меру своих возможностей, глубину духовного смысла данного предмета, а затем, не уставая, смиренно призывать помощь Божию, подобрать такие слова и выражения, которые бы непогрешительно отобразили сущность понятого.

Но даже и тогда, когда все это хорошо соблюдено и священник ясно представляет, что он завтра должен сказать народу, он не может быть уверен, что Господь Бог Дух Святый благоволит завтра освятить его слова Своим особым действием, ибо, как сказано: «Дух дышит, где хочет».

Тут нужно терпение и глубокое смирение. Сделав самым добросовестным образом то, что от него, человека, зависит в деле проповеди, священник должен всецело передать себя в руки Всеблагого Промысла Божия и не ожидать, что обязательно получит ощутительную поддержку Божией благодати. Ибо часто бывает и так, что хорошо подготовленный проповедник, во время произнесения своей проповеди, не чувствует присутствия в себе благодатной силы Духа Святого, однако его проповедь, вопреки субъективным ощущениям, оказывает правильное благодатное действие на слушающих, именно такое, какое благоугодно Богу. Опытный проповедник знает, что ему не дается личного переживания Божией благодати или по причине каких-либо грехов, которые он не заметил в себе и не очистил должным покаянием, или потому, что Господь нарочито не дает ему восчувствовать присутствие благодати, испытывая священника, или оберегая его от соблазнов гордости и самомнения. В таком случае постфактум это убеждает пастыря, что субъективное ощущение Божией благодати не связанно с ее объективным присутствием в слове проповедника. Это преисполняет душу священника еще большим смирением перед величием и Премудростью Божией. Он не сомневается уже в том, что независимо от того, чувствует ли он сам Божию благодать или нет, она может присутствовать в его словах и быть должным образом воспринимаема верующими.

Следовательно, дело проповеди — это не только человеческий и только Божественный, но богочеловеческий процесс. Здесь таинственно сочетаются различным образом смиренные усилия свободной воли человека и свободные действия Бога.

Особенно ярко проявляется это великое взаимодействие в тех случаях, когда по смотрению Божию пастырю дается во время проповеди явственно восчувствовать приход Божией благодати, когда священник видит, что его человеческие слова «на глазах» становятся явлением Духа Божия и Силы Божией. Как бы вселяясь в сознание проповедника, благодать Святого Духа производит в нем удивительные действия! Врачуя немощное и восполняя оскудевающее, благодатная сила Божия на ходу исправляет проповедь так, что как бы сами собой рождаются такие мысли и выражения и слова, каких не было раньше у священника. Он начинает говорить в полном смысле не от себя, высказывает не только то, что приготовил, но и такое, что и не думал высказать, и, напротив, опуская, как ненужное то, над чем немало потрудился... Речь проповедника льется удивительно свободно, точно, бывает исполнена силы, света, тепла, мудрости.

Опытный пастырь старается каждый раз приготовить себя к тому, что во время грядущей проповеди такое Божие посещение может быть и потому не связывает себя жестким текстом проповеди, не заучивает ее наизусть, а, как бы оставляя место корректирующему действию Божией благодати, старается составить лишь более или менее подробный план проповеди или конспективный набросок основных положений. Здесь важна не столько форма, сколько существо дела. Священник должен приготовить свое слово так, чтобы он ясно представлял себе смысл, содержание и цель проповеди, помнил основные мысли, которые он хотел бы довести до сознания своих прихожан.

В этом случае священник естественно избегает и второй крайности, возможной в деле проповеди.

Дело в том, что слово священника может быть вообще лишено Божией благодати также и в том случае, если он относится к проповеди с явным небрежением. Последнее проистекает или из чрезмерной самонадеянности, лености, или из сознательного нерадения о проповеди, как о чем-то неважном, тягостно необходимом, но не стоящим старания и усилий.

Поэтому только добросовестная, смиренная, трезвенная подготовка к проповеди, сопровождаемая общим правильным течением жизни пастыря, может привлечь участие Божественной благодати в слове священника.

Могут быть и бывают, конечно, и проповеди экспромтом, которые произносятся без всякой подготовки. Но такие проповеди могут стать явлением «духа и силы» лишь в том случае, если они вызваны чрезвычайными, независящими от пастыря обстоятельствами (практическая невозможность приготовить проповедь, которую все же непременно надо произнести, непредвиденная необходимость сказать слово в силу каких-то внезапно возникших причин). Важно лишь, чтобы проповедь без подготовки не была следствием легкомыслия, небрежения или лености самого проповедника.

У некоторых красноречивых пастырей может быть по причине самонадеянности особое искушение говорить проповеди почти всегда без всякой подготовки. В Православии такие любители экспромтов не пользуются уважением. Наше духовенство и народ привыкли смотреть на проповедь, как на святое дело благовестия истины Божией, и знают, что амвон — не эстрада для упражнений в остроумии, красноречии и демонстрации личных дарований.

Священник, живущий по настоящему духовной жизнью, почти постоянно носит в себе как бы преисполняющий его груз духовного ведения, некое внутреннее слово, сказать которое людям он очень хотел бы. Поэтому он с должным рассуждением готов использовать любые обстоятельства, позволяющие ему поделиться с людьми богатством своего сердца и сознания. Однако, православный пастырь знает, что церковная проповедь есть нечто неизмеримо более серьезное и ответственное, чем частная беседа, возникающая как правило непринужденно. И хотя даже в такой беседе священник — все равно проповедник и следит за своими словами, в душе призывая помощь Божию, и не преуменьшает значение частных бесед с людьми, проповедь в храме для него нечто совершенно особое, такое, пред чем трепещут даже самые опытные проповедники.

Объясняется это тем, что проповедь с амвона — это слово к Церкви. Здесь как бы устами священника Господь поучает Церковь Свою.

При таком восприятии проповеди становится понятным и то благоговение, с которым относятся к ней в Православии. Всякая надуманность, вычурность, нарочитая игра умом и понятиями, театральность и т.п. чужды духу Православия. Однако, это не означает, что православная проповедь стремится к безжизненности, сухости или имеет какие-то жесткие шаблоны.

Духовный пастырь чувствует себя на амвоне совершенно свободно, хотя при этом он предельно сосредоточен и внимателен. В зависимости от конкретных обстоятельств, настроения и состояния себя самого и своих прихожан, духовной атмосферы данного праздника или события, от смысла и содержания проповеди, а наипаче — от побуждающего действия Божией благодати, проповедь может приобретать разные формы, носить разный характер. Слово с амвона бывает спокойным повествованием, рассказом, вдохновенным призывом, беседой пастыря с приходом, торжественным славословием Богу или празднику, строгим обличением зла или похвалой добру и правде. При этом в одной и той же проповеди могут быть несколько видов обращения пастыря к народу. Например, начинаясь спокойным рассказом, проповедь может перейти в задушевную беседу о сокровенном смысле рассказанного, затем — в возвышенное славословие Божией премудрости и любви, затем — в гневное обличение зла, затем — в похвалу добродетели, и, наконец, — в могучий призыв к обновлению жизни, к примирению с Богом.

Можно заранее подготовить содержание проповеди, но планировать заранее ее настроение и его переходы опасно. Лучше предоставить Божией благодати определять настроение в самом ходе произнесения проповеди.

Вся совокупность мер, направленных к тому, чтобы «дать место» благодати Святого Духа в проповеди священника, составляет первую заботу проповедника. Вторая задача, в случае если проповедь получилась удачной, духоносной, состоит в том, чтобы, во-первых, не приписать себе и своим достоинствам этот успех, а во-вторых, в том, чтобы никогда не стремиться повторить то, что было. Бог свободен. Он может и в следующий раз подать благодать Свою, но действие ее будет уже иным, не таким, как в прошлый раз. Всякая искусственность, попытка воспроизвести прошлый опыт губительно скажется на проповеди.

Основным средством к избежанию всевозможных уклонений в деле проповеди служит ясное понимание цели проповеди. При всем многообразии содержания, характера и манеры произнесения цель православных проповедей всегда одна — возвести верующих на некую новую ступень Богопознания и Богообщения, передать людям новые существенные знания и опыт науки о восхождении к Богу.

В связи с этим, какими бы книгами ни пользовался священник при подготовке к проповеди, на каких бы авторитетах ни основывал свое слово народу, оно всегда будет в значительной мере передачей людям его личного опыта Богопознания и Богообщения. Этот внутренний опыт обуславливает и самый подход священника к теме его проповеди, и ту духовную точку зрения, с которой он рассматривает вещи, то есть характер его личного восприятия предметов и явлений. Все это определяет и направление богословских интересов и вкусов священника, и самый подбор тех авторитетных высказываний по данному вопросу, которыми пастырь намерен воспользоваться. Механический набор цитат из священных текстов и духовных сочинений не приносит успеха проповеди, только загромождает ее. Добросовестный пастырь может говорить лишь о том, что так или иначе духовно пережито и понято им самим.

Разумеется, не все личные взгляды священника в данный период его жизни могут быть правильными. Поэтому православный пастырь вдумчиво сверяет мысли, которые он собирается высказать, с православным вероучением, оставляя для проповеди только то, что без сомнения соответствует Православию, духовной логике святоотеческого писания и предания. Все, выходящее из этих рамок, предположительное, спорное, сомнительное, каким бы оригинальным оно ни казалось, должно быть решительно отстранено. Этим пастырь надежно убережет себя от собственных плотских мудрований в области духовных вопросов, ибо это только отдаляет от истины, но никогда не приближает к ней. Это не означает, что в Православии отсутствует развитие, рост богословской мысли духовенства. Любая правильная новая мысль всегда будет соответствовать духу и логике традиционного Православия, так как неизменен и един самый источник всех старых и новых мыслей — Господь Дух Святый, живущий в Церкви и учащий ее.

Итак, усваивая в своем личном духовном опыте определенные вероучительные и нравственные истины Православия, пастырь-проповедник передает результаты этого усвоения своим прихожанам. По большей части это происходит неосознанно, так что сам священник может и не замечать, что его проповеднические труды являются по существу передачей верующим его личного опыта духовной жизни.

Впрочем часто пастырь вполне сознательно черпает из личного опыта духовные уроки для своей паствы.

Путь ко Господу в Православии — это нечто в корне отличное от того, что в некоторых религиях и философских учениях иногда называется самоусовершенствованием. Последнее представляет собой процесс сознательного очищения человека от дурных наклонностей и привычек, дабы ничто не мешало человеку видеть себя в своих собственных глазах «совершенным», или по крайней мере «достойным», «не хуже других»... Это путь гордости, самости, убивающих человека более, чем самый тяжкий греховный поступок. Ибо гордость и самость роднит человека по духу с диаволом, в то время как падение в явный грех может вызвать искреннее покаяние и смирение, примиряющее человека с Богом. Это конечно не означает, что православный может легкомысленно попускать себе падать в любые прегрешения. Дело в том, что в Православии люди стремятся воздерживаться от всего греховного не потому, что боятся себя унизить грехом (они знают, что и без особых проступков достойны всякого осуждения и унижения перед лицом правды Божией), а потому, что страшатся оскорбить своим грехом Бога, Которого искренне любят и близостью с Которым бесконечно дорожат.

Сближение с Богом и пребывание в единении с Ним в духе любви к Нему и ко всему Его творению составляет единственный смысл жизни православного человека. Такое сближение и единение достигаются на путях постоянной борьбы с самим собой, искушениями міра и диавола. (это конкретное содержание жизни православного верующего). Борьба ведется по определенным правилам подвижничества, выработанными веками православной аскетической традицией. В истинности этих правил убеждает каждого борющегося его собственный опыт. В то же время личный опыт каждого человека в чем-то обязательно углубляет и восполняет опыт других. Происходит непрерывное, хотя и малозаметное со стороны, развитие аскетической традиции Православия.

Борьба есть борьба. Здесь возможны не только победы, но и поражения, то есть грехопадения. Однако православный верующий твердо знает, что Господь на кресте Своей Кровью уже смыл все грехи всего человечества и поэтому может бесконечно прощать человеку любые прегрешения и очищать от них человека вновь и вновь в таинстве покаяния при одном условии: если Он видит в сердце человека искреннюю ненависть ко греху и к себе за свой грех и нелицемерное стремление к Богу как единственной для человека ценности бытия.

Священник — воин вдвойне, ибо он борется и за себя и за вверенных ему людей. Для него проповедь — одно из действенных орудий борьбы. Он должен научить людей тому, что знает сам о смысле христианской жизни и о приемах и правилах невидимой войны за Царство Небесное. Здесь православный пастырь пользуется не только положительными, но и отрицательными моментами своего личного опыта. Преодолевая определенные испытания и соблазны, он учит людей, как это следует делать. А впадая сам в грехи, не теряется, а результаты своих падений также использует во благо, указывая людям на те опасности, которые могут их подстерегать, на те пути, которых следует избегать как ложных, на те заблуждения, которые могут приводить к грехопадениям.

Если иметь ввиду нравственную сторону духовной жизни, то особое значение всесторонний личный опыт священника приобретает в деле исповеди.

В наше время православный пастырь имеет необходимость чаще, чем обычно в прежние времена, обращаться к верующим со словом при совершении таинства покаяния. По древней традиции каждый православный не приступит к причастию Святых Тайн, не очистив себя покаянием в таинстве исповеди. Это очень прочно вошло в быт русского Православия, так что отделить исповедь от причастия теперь уже невозможно: верующий народ никогда с этим не согласится, хотя буква канонических правил казалось бы не делает исповедь непременным условием каждого причащения. Русские православные люди относятся к таинству причастия с таким глубоким и искренним благоговением, какого оно и заслуживает. Поэтому они почитают для себя обязательным молиться в храме накануне причастия вечером, а на другой день выстоять всю Литургию. Это минимум для особо занятых людей. Прочие, кто имеет возможность, всю неделю перед причастием посещают храм и Богослужение ежедневно, или — в крайнем случае — три последних дня. Ясно, что при современных нагрузках и ритмах жизни человек не так уж часто может освободить себе один вечер и половину дня для того, чтобы отвлечься от всех дел и со спокойной душой причаститься. Поэтому он причащается с большими промежутками и испытывает самую настоятельную потребность перед причастием очиститься от грехов, неизбежно накапливающихся с момента предыдущей исповеди. Обычно для исповеди и причастия стараются приходить в воскресные дни как свободные от работы, а также в большие церковные праздники, и непременно во время постов. Так что в будние дни в городских приходах бывает обычно теперь от пяти до пятнадцати человек нуждающихся в исповеди, а в воскресные и праздничные дни — от пятидесяти до ста и более. Великим постом в первые и последние субботы и воскресения в городских храмах бывает от трехсот до пятисот и более человек исповедающихся и причащающихся.

Следует отметить, что значительная часть, а то и подавляющее большинство людей в современной России, приходящих к исповеди и причастию в воскресные и постовые дни, это не постоянные прихожане данного храма, а люди, которые посещают церковь всего несколько раз или даже один раз в году и только для этой цели. Как правило, эти люди очень малосведующие в вопросах вероучения и духовного подвига, сущие младенцы в вере. Они очень плохо представляют себе, что такое грех, в чем собственно нужно каяться, каков смысл их жизни, чего ждет от них Господь Бог и т.д. В таких случаях священник может обратиться к тем, кто желает исповедаться с поучением, в котором в кратких словах раскрывает людям сущность веры, смысл жизни по вере, как бы подставляет к их душам зеркало заповедей Божиих, в котором особенно отчетливо становится видна глубочайшая неправота жизни людей перед Богом, перечисляет все самые основные человеческие грехи, обязательно спрашивает людей, признают ли они себя повинными в названных прегрешениях. Убедительное и сильное слово пастыря непременно приводит к раскаянию (в той или иной степени) всех. Такое слово требует от пастыря особой духовно-нравственной подготовки, сосредоточенности и внимания. Тогда оно достигнет желаемой цели, и от его взора не ускользнет духовное состояние ни одного из подходящих к исповеди людей. Когда священник видит, что человек подходит без должного чувства покаяния, он задерживает его и беседует с ним продолжительно. Иногда некоторых приходится лишать права причастия, предлагая для их же пользы придти в следующий раз, хорошенько обдумав свою жизнь в свете того, что было сказано в слове перед исповедью и на исповеди.

У каждого благоговейного и добросовестного пастыря слово перед исповедью с помощью Божией всегда получается хорошо и приносит нужные плоды. Здесь перед мысленными взорами всех разворачивается общая картина духовной жизни человека, так что каждый отчетливо видит и пороки своего духовного состояния, и правильный путь освобождения и изменения жизни по правде и истине. Общее покаянное настроение верующих возбуждает в каждом из них решимость к исправлению, создает неповторимую духовную атмосферу, влияющую самым очистительным образом на души людей.

Исповедь — особое поле брани, где пастырю открыт неограниченный простор для применения своих способностей, знаний и опыта. Лишь бы только священник не забывал, что и здесь с ним Сам Господь, более всех желающий человеческого покаяния, исправления, движения по пути восхождения к Богу.

В Православии не философствуют о Божественном, здесь Божественным живут. Это и определяет цели и характер православной пастырской проповеди и исповеди.

Это основные «уставные» формы пастырского учительства. Но, как уже отмечалось, могут быть и бывают самые разные формы общения священника с людьми. Сюда относятся и различные разговоры и беседы пастыря с прихожанами в храме до или после Богослужения, встречи и беседы с людьми, приходящими к священнику домой с разными духовными, идейными и житейскими вопросами, беседы его с людьми при посещении частных домов с требами или по знакомству, случайные встречи в обществе, во время поездок, специальные встречи с самой разной общественностью, особенно учащающиеся в наши дни.

Многим пастырям уже дается возможность публичных выступлений с докладами и лекциями, на страницах печати, теперь уже не только церковной, но и светской. Есть случаи бесед священников со школьниками, в детских домах, в больницах. Пришло время, когда священники преподают Закон Божий взрослым и детям.

Такая широкая сфера пастырского учительства требует от священника качеств, каких ему до сих пор не прививали: умения свободно и непринужденно держать себя в самой разной (любой) человеческой среде, умения свободно и правильно излагать свои мысли, культуры ведения диалога и даже спора, определенных познаний в области научных и культурных проблем міра сего, любви к детям, к преподавательской деятельности. Невозможно, да и не нужно заготавливать «рецепты» на все случаи такого пастырского учительства. Важно, чтобы священник всегда помнил, что в любой из форм общения с людьми он — служитель и воин Христов, что конечной целью его усилий во всех случаях является — привести человека ко спасению во Христе, или, по крайней мере, не вредить!... Священник не должен смущаться того, что он не специалист по научной или культурологической части и даже по части академического («школьного») богословия. Люди міра сего ждут от священника вовсе не того («специалистов» и разных лекторов по науке, культуре, философии они слушали достаточно!), им нужно духовное слово, обращенное к глубинам их сердца. Тогда необходимо вспомнить приводимые уже слова апостола Павла о том, что вера должна утверждаться не на мудрости человеческой, а на силе Божией, и проповедь должна быть явлением духа и силы. Таковым учительство пастыря будет в меру его духовного подвига, в меру действительной высоты его жизни в Бозе. Ибо основой и опорой пастырского учительства, как и всего служения священника, всегда является его собственная духовная жизнь, его личные отношения с Богом.

ЭККЛЕЗИОЛОГИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ ПАСТЫРЯ

Истинное священство, естественно, возможно только в истинной Церкви, которая, по Апостолу, есть таинственное Тело Христово, Глава коему — Сам Христос, мы же все суть члены этого Тела. Поэтому для любого пастыря, как впрочем и для любого верующего, вопрос об истинности той Церкви, в которой он пребывает или должен пребывать, далеко не только теоретический (научно-богословский), но в высшей степени жизненно-практический! От него зависит не более и не менее как самое важное — спасение человека! Приходится повторить и подчеркнуть, что верующие спасаются не признанием круга определенных истин об устройстве бытия, не добродетелями и даже не исполнением заповедей Божиих, а тем, что некоей частицей, клеточкой входят в живой благодатный организм Тела Христова, глава которому Он Сам, и который животворится, просвещается и движется Духом Святым. Здесь, причащаясь Телу и Крови Христовой и иным таинствам, люди становятся едины со Христом и друг с другом, и, поскольку Христос воскрес в Своем человеческом теле, то и все, входящие в Его мистическое Тело — Церковь, воскресают с Ним в жизнь вечную «будущего века». Вне Церкви, как Тела Христова, невозможно и воскресение... Вне Церкви нет спасения. Отсюда, если человек входит в действительное Тело Господа Иисуса, ему идут в пользу и правая вера, и добрые дела, и иные подвиги. Если же не входит, то сами по себе никакие подвиги и вероучительные истины, принимаемые им, никакой пользы ему принести не могут.

Неудивительно, что с древнейших времен для христиан одним из важнейших всегда был вопрос, что есть Церковь и что не есть она? Вполне понятна отсюда и та острота борьбы с ересями и расколами, которая была характерна для Церкви во все времена, когда возникали еретические или раскольнические «шатания».

Мы живем в эпоху очередных и едва ли не последних и сильнейших таких «шатаний», возымевших поистине глобальный характер.

Теперь уже нет единства и в бывших некогда безусловно православными Поместных Церквах. Здесь расколы и разделения происходят по причине так называемого «экуменического движения» и «сергианства». В такой обстановке сильных и всеобщих шатаний особое значение приобретает экклезиологическое сознание пастырей Русской Православной Церкви заграницей. Ибо кто, как не пастырь, прежде всего обязан указать верующим, где Истина, а где ложь, где Православие, а где ересь, где Церковь, а где только видимость ее!... Если 300 лет тому назад, в конце XVII века, когда русские люди, их вера, вся церковная жизнь были куда как покрепче, чем теперь (!), идейное движение нескольких священников, несогласных с обрядовыми и книжными исправлениями Патриарха Никона, привело к церковному расколу, не преодоленному и по сей день, то что сказать о нынешних временах, когда «шатания» начались и среди епископов — столпов Церкви!

Это страшно. Ныне православные, в том числе — пастыри, вынуждены быть очень бдительны, дабы не быть сбитыми на еретический путь... Не есть ли сие та «година искушений, грядущих на всю вселенную, дабы испытать живущих на земле» (Откр. 3, 10-11), о которой нас давно предупреждал Апокалипсис? Если так, то подобно эпохам таких великих шатаний, как, например, иконоборчество, в наше время промыслительно на совесть и сознание каждого члена Церкви Богом налагается ответственность решать, в Церкви он, или вне ее, то есть, где подлинно Церковь Христова, а где еретическое сообщество под маской Церкви. Так нужно. Так испытывается главное в православном христианине — чувствует ли он Бога, Христа, Духа Святого или не чувствует...

Тогда каждому православному и прежде всего — истинному пастырю Церкви нужно включить в свою внутреннюю работу все: духовное зрение, здравое рассуждение, данные нужных церковных книг, историю Церкви.

Книг и исторических данных достаточно. Укажем лишь некоторые. Православное учение о Церкви основано на Символе веры: «Верую во едину, святую, соборную и апостольскую Церковь».

Отсюда уже ясно, что Церковь Христова может быть и должна быть едина и одна. Не может быть нескольких Христовых Церквей. Особенно отчетливо о единстве и единственности Церкви писали наши соотечественники А. С. Хомяков в книге «Церковь одна», доцент В. Троицкий в «Очерках из истории догмата о Церкви» и он же, но уже как архиепископ Иларион в книге «Христианства нет без Церкви». Еще ближе к нашим временам сербский богослов доктор-архимандрит Иустин (Попович) написал замечательную книгу «Православие и экуменизм». Одна из его основных мыслей состоит в следующем. У Христа не может быть нескольких «тел». Поэтому разделение Церкви (как Тела Христова), о котором толкуют экуменисты, — явление онтологически невозможное. И его никогда не было»(!). Но были и могут быть только «отпадения от Церкви».