Заметки по пастырскому богословию

Даже при общем беглом взгляде на духовное состояние современного церковного общества бросаются в глаза две основных крайности молитвенного делания, свойственных как мірянам, так и священникам. Одна из них — искусственная, фальшивая, наигранная молитва, другая — бездушная, «механическая», небрежная молитва. Это тоже как Сцилла и Харбида, так что уклонение к одной или к другой равно чревато погибелью. В первую крайность склонны впадать не обязательно только лицемерные, фарисействующие люди. Во множестве случаев искусственность в молитве возникает как раз у людей очень искренних, но с «чувствительной», склонной к экзальтации душой (это в основном — женщины, но бывают и мужчины), а так же у людей с «артистической» жилкой, воспитанных на светском искусстве (это в основном выходцы из интеллигентной среды). Искусственность (наигрышь) в молитве возникает по двум причинам. 1) Человек хочет как можно скорей получить духовное наслаждение от молитвы. Молитва «сухая» его тяготит и никак не удовлетворяет. Не дожидаясь Божией благодати, человек подсознательно сам наигрывает те «умилительные» чувства, которые, как ему кажется, должны сопровождать молитву. 2) Человек читает молитвенные тексты и восхищается глубиной, силой, «эмоциональностью» показанных там мыслей и чувств. Ему кажется, что он и должен молиться с теми же яркими переживаниями. Но их у него самого нет. Человек забывает, что молитвенный текст, читаемый им, — это еще не его молитва, это молитва великих подвижников, до которых ему еще далеко. Но думая, что молитвенный текст нужно читать с теми чувствами, которые там и показаны, человек невольно начинает наигрывать, искусственно воссоздавать в себе их. Получается молитва ложная, притворно воздыхательная, «парительная», как иногда говорят отцы. Она неизбежно приводит к самопрельщению, а то и к прелести. Это зло весьма умножилось в наши дни. Развелось слишком много кликушествующих, «пророчествующих», впавших в крайнюю экзальтацию и даже в беснование людей. И слишком часто доверчивые принимают их за «Божиих людей», за «истинных подвижников». Современному пастырю Церкви много придется и побороться, и пострадать от таких, с великим терпением и умением стараясь научить верной молитве тех, кто еще способен учиться. Для этого, как минимум, священник сам должен быть свободен от этой крайности, хорошо понимать ее сущность и психологические основы.

Но молитва может иметь и иной характер — быть «механической», формальной. Человек полагает, что все дело молитвы только в том, чтобы прочитать определенные положенные тексты, нимало не заботясь о том, состоялся ли при этом разговор с Богом, принял ли Господь его молитву или нет. Такая молитва (одними устами), как говорят отцы, — это вообще не молитва. Ее логическим завершением является духовное бесчувствие, омертвение. Как правило, это бывает связано с общей бездуховностью жизни при черезмерном погружении в чисто житейские попечения. В этом состоянии очень трудно заставить себя даже стать на молитву. Утром для молитвы, как кажется, совершенно нет или очень нехватает времени. Вечером наступает такая усталость, что человек начинает зевать, едва став пред иконами... Обманчивость этих состояний вполне обнаруживается тем, что на «важные» или очень интересные для человека житейские дела у него вполне хватает и времени, и сил, как утром, так и вечером. Следовательно, все дело в том, что молитва не имеет для него той ценности, того интереса, как иные земные увлечения или заботы.

У священников к этому может добавиться и иное искушение. Священник так много времени вынужден посвящать церковной молитве за Богослужением и при исполнении треб, что считает себя свободным от обязанности уделять должное внимание личному молитвенному деланию. Это очень распространненая и очень губительная ошибка. Она изобличает духовное бесчувствие пастыря, при котором молитва оказывается для него чем-то вроде каторжной обязанности, тяжкой повинности.

Молитва должна стать потребностью души. Но для этого она должна стать правильной, то есть совершаться в «простоте сердца» и быть духовно трезвенной. Человек должен помнить, что в молитве нельзя ни воображать тех лиц, к которым он обращается, или каких-либо вещей духовных, ни домогаться высоких или умилительных переживаний; нельзя и быть рассеянным, небрежным. Различные благодатные чувства на молитве — дело Божия смотрения и подаются верно молящемуся, когда тот их и не ожидает. Не следует смущаться поэтому, если долгое время молитва является как бы «сухой». Лишь бы она была внимательной, когда и ум, и сердце пребывают в тех духовных смыслах, которые выражены в молитвенных текстах. Как этого достигать, учат православные подвижнические руководства, о которых мы уже упоминали.

Священник, навыкший правильной молитве, начинает постепенно испытывать необходимость как можно чаще в течение дня сердцем припадать ко Господу, стремясь получить Его помощь, вразумление, постоянно пребывать как бы в совете с Богом. Это удается не сразу, но непременно удается по мере стараний и навыка. Для пастыря такое молитвенное состояние представляется в высшей мере необходимым и важным. Ибо оно органически проникает во все области его жизни, определяет образ Богослужения, отношения с людьми и всех иных возможных занятий, неизбежно передается прихожанам и всем, кто соприкасается со священником, оказывая самое благотворное действие.

Таким образом, личная молитва (или молитвенность) священника оказывается отнюдь не только его «личным делом», но делом Церкви, действенным орудием или ее созидания о Христе, или ее разрушения, если молитвенность неверная, или если ее совсем нет.

Но в таком случае получается, что собственно личной жизни у священника и быть не может! Это и так, и не так. С одной стороны, действительно, у истинного пастыря все личное, в конечном счете, посвящено Богу, совершается как бы пред Ним и непременно отражается на его чисто пастырских обязанностях в Богослужении, а Богослужение и пастырские дела, наполняя душу и сознание священника, становятся неотъемлемой частью его личной жизни, пронизывают и организуют ее всю. И тем не менее, с другой стороны, есть целая область жизни, которая освящается молитвенностью священника лишь в каком-то конечном счете, а практически не связана непосредственно с пастырством. Сюда могут относиться конкретные особенности семейных отношений, чисто житейские обязанности перед родственниками, разного рода домашние, хозяйственные дела и попечения, бытовые нужды и мелочи, помощь детям в приготовлении школьных заданий, организация общесемейного досуга и отдыха в дни отпусков и каникул и т.п.

Несмотря на кажущуюся «второстепенностъ», эта область жизни может занимать у пастыря практически все свободное от Богослужения время, иной раз лишая его возможности уединенных занятий чтением духовных книг и богомыслием. Поэтому ее никак нельзя игнорировать или полагать чем-то не стоящим внимания. Более того, стихия чисто житейских попечений и «мелочей» может превращаться (и в наши дни нередко превращается) в серьезную силу, противостоящую духовным потребностям жизни. Для благоговейного пастыря здесь образуется сущий крест. Его естественное желание во всем служить Богу, пересекается горизонталью необходимости снисходить к немощам своей жены, детей, родных и близких, необходимостью прервать свой личный духовный подвиг попечением о великом множестве житейских «мелочей». Крест — всегда крест, то есть духовное мучение той или иной степени и меры. И нельзя стремиться к избавлению от него.

Пастырь должен научиться терпеть эти несоответствия и следить за тем, чтобы не уклоняться в крайности. А крайностей здесь, как и всюду, две: или пренебрежение к семье, ее житейским нуждам, и как результат, — обострение или даже развал семейных отношений, или, напротив, черезмерное внимание житейским нуждам и оскудение духовной жизни, обмірщение. И то и другое равно наносят вред не только пастырю и его семье, но и Церкви, поскольку, как мы видели, все личное непременно отражается на общецерковном.

Не случайно апостол Павел (а вслед за ним и каноны Церкви) требует, чтобы одним из условий священства была способность человека руководить своей семьей, воспитывать детей в христианском духе и послушании. Не случайно тот же апостол многократно называет семью «домашней Церковью» (например — Рим. 16, 4; Кол. 5, 15; Филим. 2). Это фундаментальное положение. Оно сохраняет силу во все времена как норматив жизни, к которому нужно всесильно стремиться. Действительно, христианская семья одна из первичных структур Церкви Христовой (двое или трое, собранных во имя Господне), и от того, насколько прочна и духовна будет в общем и целом эта структура, во многом зависит жизнь земного церковного общества и даже окружающего общества мірского.

Но в земной реальности дела не всегда устраиваются в соответствии с требованиями норматива. Недаром у того же апостола Павла втречаем горькое замечание: «Хощу же вас безпечальных быти; не оженивыйся печется о Господних, како угодити Господеви, а оженивыйся печется о мірских, како угодити жене» (I Кор. 7, 32-33). Сравнение этого высказывания с предыдущим дает возможность видеть, что оно не означает роковой и всеобщей неизбежности, а содержит лишь предупреждение о достаточно распространенном в жизни искушении.

В наше время такого рода искушение приобрело особый характер. Женская эмансипация привела к чрезвычайному развитию гордостного и своевольного начала в женщине. Она чувствует себя во многом «независимой» от мужа как в материальном, правовом отношениях, так и в плане «общественного мнения». Во-вторых, в современной действительности усилился соблазн внешнего материального благополучия, воспринимаемого чуть ли не как критерий «нормальной» жизни, в том числе (и особенно) — в среде духовенства. Женщина, поскольку она всегда была «немощнейшим сосудом», оказывается более подверженной данному соблазну, пытаясь склонить к тому же и мужа-священника. В-третьих, нельзя забывать о влиянии и даже давлении атеистических сил и идей на детей священников в школах и учебных заведениях, которое длилось в течение без малого 70-ти последних лет. Нужно вообще принять во внимание положение нашей Русской Церкви в условиях государства, где официоз исповедует атеистическое міровоззрение и где до недавнего времени открыто верующий человек не мог быть полноправным гражданином. Все это — очень серьезные испытания семейной жизни наших пастырей. Не все выходили из этого испытания достойным образом. И если теперь разного рода дискриминация священников и членов их семей в значительной мере прекратилась, то это не значит, что прекратилось совсем влияние атеистически настроенного общества на жизнь православной семьи, в том числе и священнической.

Теперь редко кому из священников удается поставить дело так, чтобы каждый член семьи слушался его «с первого слова» из воспитанного веками и бывшего как бы «врожденным» почтения к старшему, к священному сану. Очень часто нынче жены священников, а иногда и дети видят в главе семьи не столько его священническую, сколько чисто человеческую сторону. Много терпения, умения и сил должен полагать священник для того, чтобы не окриком и приказом, а словом, примером, духовным влиянием наладить правильные отношения в семье. Выражаясь современным языком, священник должен зарабатывать свой авторитет в собственной семье.

Для этого не требуется чего-либо из ряда вон выходящего. Пастырь просто должен знать и чувствовать, что и в собственной семье, он — тоже пастырь. Отсюда одной из важнейших задач его руководства женой и детьми должно стать верное, разумное сочетание духовных дел и мірских потребностей. Правило здесь может быть одно: житейское попечение и дела никогда не должны превышать духовных целей домостроительства спасения душ, не должны становиться главным в семейной жизни. Важнейшей целью христианского брака вообще, и пастырского — тем более, является взаимопомощь всех членов семьи в деле верного восхождения каждого ко Христу, к духовному преспеянию. Священник должен быть особенно осторожен в интимных отношениях с женой. Женщина способна принимать и даже предлагать сама такое, за что потом будет уничтожающе третировать своего мужа. Здесь нужно оставаться в рамках известного целомудрия, границы которого также определены в канонических правилах.

В семье священника может возникнуть между ним и женой тот самый конфликт «борьбы за власть», который так типичен для современных семей вообще. Тогда многое зависит от терпения и мудрости пастыря. В частности, не будет «отступлением» и унижением для священника, если текущие житейские бытовые дела он предоставит решать своей матушке, оставляя за собой решение лишь принципиальных вопросов, имеющих определенное духовное значение и смысл.

Может в наши времена произойти и более серьезный семейный конфликт, когда жена священника восстает против веры и Церкви, не позволяет главе семейства воспитывать детей в Православной вере, или даже требует от мужа отказа от священнослужения. Если есть надежда на обращение жены, то можно потерпеть ее состояние, усугубив свои молитвы о ней, обо всей семье. Но если такой надежды нет, и жена грозит разводом в случае, если муж-священник не исполнит ее безумных требований, то нужно идти на развод с ней, памятуя слова Спасителя: «И всяк, иже оставит дом, или братию, или сестры; или отца, или матерь, или жену, или чада, или села имени Моего ради, сторицею приимет и живот вечный наследит» (Мф. 19, 29. Сравните Мк. 10, 29; Лк. 18, 29).

Поскольку в семье, как мы отметили, священник воспринимается преимущественно как человек, то многое зависит от того, что именно, помимо Богослужения, особенно интересует главу семейства, чем и как он увлекается. У священников могут быть интересы и занятия, выходящие за пределы непосредственного священнослужения на приходе. Священник может быть занят епархиальными делами, исполнять церковно-общественные послушания, иметь общественные обязанности в современном міре, быть преподавателем духовной школы, или на досуге заниматься богословием, посвящать свободное время церковному пению и иконописанию и т.д.

Если и во всех этих, и подобных обязанностях, и увлечениях священник является прежде всего священником и пастырем, тогда все это приближает его к Богу и очень благотворно действуют на семью, особенно — на детей. Если же какое-то дело и ряд дел делаются священником из чисто человеческого, душевного, — не духовного пристрастия, — они непременно будут «уводить» его и от Бога, и от семьи, даже если это, на первый взгляд, самые «невинные» увлечения.

Как видим, священство в человеке-священнике есть самое главное и основополагающее во всей его личной жизни. Так что у него личное — это церковное, и все церковное — личное.

К прискорбию, очень заметным явлением наших дней сделалось двойственность жизни у некоторых священников, особенно — молодых. Это состояние, при котором священник ведет себя внешне как пастырь только в храме и в иной церковной обстановке, оставляя за собой право в личной жизни жить как ему захочется по стихиям міра сего. Тогда в области его «личной жизни» входят увлечения модными светскими одеждами («тряпками»), импортными духами, японской радио и теле- аппаратурой, приобретением редких и дорогих вещей, современной светской музыкой, или иными секулярными видами искусства, страсть к посещению светских обществ, ресторанов, пустых разговоров, к занятиям спортом, к разного рода зрелищам и игрищам, а в конце концов, — падение в порочные страсти (например — в блуд, во внебрачные связи), каковые подвергают его извержению из сана. Соблазн, конечно исходит от «духа» того «міра сего» («духа времени»), который окружает ныне Церковь Христову. Но поддаться или не поддаться соблазну, как всегда и во всем, — зависит от самого человека-священника. В случае если человек склонен поддаваться этому соблазну, то внутренним оправданием ему служит представление, что все это (кроме блуда и иных явных пороков) вполне безвинно, что он просто, как современный человек «приобщается культуре и цивилизации», чтобы не быть посмешищем для неверующих, а быть в их глазах «на уровне»...

Подобное лукавство имеет своим очевидным результатом раскол, распад сознания и жизни человека-священника. Дело неизбежно доходит до того, что лишь в сфере такой «личной жизни» священник и чувствует себя удобно, комфортно, как в «родной стихии». Жизнь церковная становится бременем обязанности, источником средств для жизни «личной». Тогда священство со всеми его внешними и внутренними атрибутами оказывается для человека только маской, которую он вынужден одевать в церковной среде, перед верующими. Семейная жизнь у таких священников как правило «не складывается». Двойную жизнь не понимают и не смогут никогда понять ни дети, наиболее чувствительные к правде и лжи, ни даже жена, которая непременно начнет презирать за такую жизнь своего мужа, хотя поначалу все это может нравиться ей. Но главное в том, что как бы ни «маскировался» такой священник, он сам делает из себя духовно мертвого человека, способного в лучшем случае лишь к совершению служб и треб, но совсем не способного к пастырству, человека, «через которого соблазн приходит» (Мф. 18, 7) и в жизнь Церкви, умерщвляя те живые ростки искренней веры в людях, которая и без того так слаба в наши времена!

Означает ли это, что современный священник должен совсем отгородиться от міра, не смотреть телевизор, не читать газеты, не интересоваться мірской культурой, тенденциями жизни и развития «міра сего»? Конечно, не означает. Все дело в том, зачем и как священник всем этим интересуется. Если для того чтобы выяснить, на какие положительные явления и события мірской жизни и культуры он может опереться в деле пастырского служения, то он уподобляется апостолу Павлу, смотревшему в Афинах различных идолов и использовавших для проповеди «жертвенник неведомому Богу». Священник должен знать и понимать душевные запросы, противоречия, искания людей «міра сего», чтобы тем удобней свидетельствовать им об Истине на понятном для них смысловом «языке». Но при этом самому священнику нельзя пристращаться, прилепляться сердцем ни к одному из соблазнов «міра сего».

Перед міром сим священник всегда должен быть священником! И было бы очень хорошо, если бы он и в міру носил не светский костюм, а подрясник и рясу. Ибо даже в глазах неверующих, но по-своему честных и принципиальных людей, составляющих лучшую часть «міра сего», такое поведение священника вызывает только уважение и поддержку. Это вполне доказано многолетней практикой тех, кто постоянно носил в міру духовные одежды, притом в самые трудные для Церкви периоды современности.

О проблемах отношения современного пастыря к міру мы еще будем говорить в специальной главе, а пока заключим данную главу выводом о том, что цельная духовная личная жизнь священника — залог успеха всей вообще его пастырской деятельности. И если спросить себя, что именно является главшейшим источником духовного света и тепла, которым освещается и согревается вся жизнь и служение священника, то необходимо ответить — живое общение с Богом, чаще всего происходящее в Богослужении, главным образом — в служении Литургии.

БОГОСЛУЖЕНИЕ

Самым ярким светилом, как бы солнцем, освещающим всю жизнь и деятельность священника, является Богослужение и прежде всего — служение Божественной Литургии. Слишком часто, даже в солидных сочинениях по пастырству, в Богослужении подчеркивается его нравственно-назидательная или учительная сторона, так что оно рассматривается чуть ли не как одно из средств «душепопечения», как нечто второстепенное по отношению к пастырскому учительству32.

Если рассматривать все служение священника как руководство верующих людей ко спасению, то оно включает в себя решительно все стороны пастырской жизни, в том числе и Богослужение. И уже никак, конечно, нельзя сводить пастырские задачи только к совершению служб и треб в храме (что иногда, к прискорбию, имеет место). Однако, если в многогранной и многообразной деятельности пастыря попытаться найти главнейший источник духовной силы священника, то таковым окажется служение Божественной Литургии. Нелепо было бы отрицать наличие вероучительной нравственно-назидательной функции Литургии. Эта функция естественна, необходима, и она, в большей или меньшей мере, всегда осуществляется. Но она — не единственная и даже не главная. Литургия (как и все Богослужение) является, по Максиму Исповеднику, Мистагогией, Тайноводством (тайноводительством) ко спасению. В символических словесных, динамических, предметных образах Литургия раскрывает историю спасения человека от сотворения міра через Первое Пришествие Христово до Второго славного Его Пришествия и даже до радости вечного блаженства в Царстве небесном. При этом, по учению отцов Церкви, символизм Литургии реален, то есть он действительно является движением к полному единению со Христом и обожению, которое реально и осуществляется в акте Причащения.

Здесь нам не избежать, хотя бы в самом кратком виде, разговора по поводу некоторых новомодных модернистских толкований Литургии, заимствованных в основном из сочинения профессора-протоиерея Александра Шмемана «Введение в литургическое богословие». Говоря много правильных слов о случаях неверного восприятия Литургии некоторой частью верующих, о. Александр переносит такое неверное восприятие на всю Церковь. С его точки зрения, первоначальный lex orandi (закон молитвы) Церкви, являющийся выражением ее lex credendi (закона веры) состоял в некоем «самовыражении» Церкви перед лицом Божиим и перед міром, «актуализацией» Церкви, как «народа Божия», как «царственного священства», как «новой твари», для которой Царство Божие. Царство Небесное — это уже нечто вполне раскрытое и открытое. Но скоро, под влиянием эллинского міра, пришедшего в Церковь, а также под влиянием монашества, «закон молитвы» (в том числе — Литургии) исказился, затемнился, приобрел мистериальное и аскетическо-индивидуальное восприятие, нашедшее отражение в символических (то есть духовно-таинственных) толкованиях Богослужения в духе Ареопагитика, Максима Исповедника, Симеона Солунскою, Николая Кавасилы и т.п. Проф. А. Шмеман утверждает, что поток бывших язычников, хлынувший в Церковь с четвертого века по Р. Х., привел к «обмірщению» Церкви. Реакцией на это стало монашество, как «уход» от міра. Монашество, по Шмеману, поэтому «рождается из опыта "неудачи", из опыта невозможности соединить два положения основной христианской антиномии — "не от міра сего" и "в міре сем"...»33 Это сказалось и на Уставе, и — главное! — на восприятии Богослужения (Литургии — в особенности). Впрочем, согласно Шмеману, последовавший затем «византийский синтез» в развитии Устава и понимании Евхаристии сохранил «как свою первооснову «экклезиологическое значение закона молитвы». «Никакие символические истолкования, никакое мистериальное благочестие и никакой аскетический индивидуализм не смогли затмить исконной сущности богослужения, как акта самораскрытия Церкви и ее исполнения, самоосуществления». Хотя в современном «литургическом благочестии» эта сущность, по Шмеману, «воспринимается слабо»34.

Не нужно большого труда, чтобы понять основную ошибку проф. А. Шмемана. Монашество родилось и рождается вовсе не из «опыта неудачи» Церкви, которая якобы «обмірщилась» с массовым приходом в нее язычников. Монашество есть естественное тяготение к образу жизни Самого Иисуса Христа, Его Пречистой Матери — неискусомужной IIриснодевы Марии (которая не случайно является особой покровительницей монашеского подвига). И в этом смысле монашество рождается как раз из опыта удачи жизни в міре Подвигоположника спасения — Христа и Его пренепорочной Матери, Иоанна Богослова, апостола Павла и множества их подобных! Но Церковь никогда не считала монашеский путь единственным, руководствуясь словами Спасителя: «Не вси вмещают словесе сего, но им же дано есть... Могий вместити, да вместит» (Мф. 19, 11-12).

Церковь освятила и благословила «мірской» образ жизни в законном супружестве, через таинство Бракосочетания, совершаемое во образ единения Христа со Своею невестой — Церковью. Так в Церкви разрешается антиномия «не от міра» и «в міре». Поэтому объяснение духовной истории монашества как «протеста» подвижников против «обмірщившейся» Церкви — это не более, чем кабинетный («профессорский») псевдоисторизм, кочующий из одной ученой книги в другую.

Та же христианская антиномия имеет и другое проявление — в личной жизни каждого отдельного члена Церкви, а, значит, и всего земного церковного общества в целом. Достаточно почитать внимательно Послания святых апостолов (особенно — апостола Павла), чтобы убедиться в следующем. С одной стороны, «кто во Христе, тот новая тварь», тот «уже не грешит», все верующие — это «народ избранный», «царственное священство» и т.д. Но, с другой стороны, оказывается, что у этой «новой твари» имеются «пакостники плоти, ангелы сатаны», от которых невозможно избавиться в земной жизни, что это «царственное священство» часто делает то, чего не хочет, а что хочет, не может сделать по причине греха, воюющего в членах плоти и т.д.

Следовательно, земная Церковь — это еще не полностью «актуализированное», раскрытое и открытое Царство Божие. Оно действительно содержит его «внутрь» себя, но в то же время Царство — это для земной Церкви еще и цель движения («плавания» в ковчеге спасения, «странствования»), цель подвига. Члены земной Церкви отчасти живут уже по новому (второму) Адаму — Христу, но отчасти еще и по Адаму ветхому. Вот что и есть главнейшее звено, сопрягающее Церковь с «міром сим». И в то же время это делает земную Церковь лишь образом Царства Небесного, Иерусалима нового, «жены невесты Агнца», обусловливая тем самым весь образный, символический, духовно-таинственный строй церковной жизни и прежде всего — образный, мистико-символический характер Богослужения, в первую очередь — Литургии. Поэтому византийская теория образа и толкования Литургии, как они отражены в Ареопагитиках, у Василия Великого, Иоанна Златоуста, Максима Исповедника, патриарха Германа, Симеона Солунского и у многих других отцов являются выражением и одновременно разрешением антиномичности христианского жительства в земных условиях.

Таким образом, мистико-символическое («мистериальное») и «аскетическо-индивидуальное» восприятие Богослужения (в том числе — Литургии) нисколько не противоречат ее экклезиологическому значению, и противопоставлять их нелепо. Образно-символический смысл Литургии и ее церковный смысл, как предстояние Церкви пред Богом или как «реализация» («актуализация») Церкви, восполняют и дополняют друг друга, так что без одного немыслимо и другое.

Кстати сказать, выражения «актуализация», «самораскрытие», «реализация» без особых уточнений являются ровным счетом ничего не говорящими, бессодержательными, несмотря на видимость «учености» и «философичности». Актуализироваться, реализоваться, осуществляться может то, чего не существовало в видимом міре до акта «реализации». Церковь же реально существовала и существует. Значит, реализовываться, актуализироваться может лишь ее сокровенная сущность как мистического Тела Христова, или то Царство Божие, которое заключено глубоко «внутрь», в духовных недрах земной Церкви. Совершенно очевидно, что в таком случае эта «реализация» сокровенного может происходить только через посредство образов, символов. Боговдохновенную систему таких литургических образов и символов как раз и создали Василий Великий, Иоанн Златоуст, Григорий Двоеслов, другие литургисты древности. Так что, если выражаться категориями А. Шмемана, то сочетание экклезиологического восприятия (аспекта) Литургии и мистико-символического (мистериального) как раз и составляет lex orandi Церкви, выражающий ее lex credendi особенно после Седьмого Вселенского собора и завершения Православного учения об образе.

Все это должен хорошо себе представить современный священник, чтобы со знанием дела противостоять в нужных случаях попыткам современных модернистов ломать и портить Литургию, другие основы и традиции церковной жизни. Ибо взятый без должной критики «исторический подход» А. Шмемана к Литургике приводит нынешних модернистов к отрицанию вообще священного, духовно-таинственного смысла Литургии и других Богослужений. А это в свою очередь ведет их к произвольному уродованию важнейших элементов Богослужения, что выдается за «литургическое творчество». Образчиком такого «творчества» является пропуск ектении об оглашенных (и связанных с нею тайных молитв очень важного содержания). Мало того, что тем самым теряется принципиально важное трехчастное деление Литургии (Литургия оглашенных сливается с Литургией верных), но из Литургии выбрасывается символическое изображение Второго Пришествия и Страшного Суда, каковым и является, по единодушному толкованию святых отцов, возглас: «Оглашеннии изыдите... елицы вернии... Господу помолимся»35.

Из того же модернистского арсенала и требование Богослужебного чтения Священного Писания (Евангелия на Литургии) на современном русском языке. Здесь явно непонимание церковно-славянского языка как системы словесных образов, выражающих не только прямой поверхностный, но и глубочайший духовно-таинственный смысл Писания. Последний совершенно теряется при переводе на современный русский.

Есть еще и требование упразднить «тайные» молитвы священника за Литургией, восходящие к тому же одностороннему пониманию Евхаристии только как самовыражения «народа Божия», где все — «царственное священство»...

Нетрудно видеть, что для подобного рода «литургического творчества» никаких творческих способностей не требуется: это простая ломка и порча Богослужения в угоду профессорским теоретическим идеям, или, хуже того, — в угоду духу міра сего.

В Евангелии Спасителем неоднократно употреблены образы дерева, лозы — для пояснения сущности Церкви, Царства Божия. При подходе к мистическому и историческому (!) пониманию всей символики Церкви и в том числе символики Литургии, правомерно воспользоваться этими же образами. Подобно тому, как из малого семени вырастает дерево, виноградная лоза, из Тайной Вечери Спасителя с учениками и Богослужения первохристианской Церкви росло и выросло дерево церковной символики, ее Богослужения. И как от развитого, зрелого дерева с оформившейся кроной и в основном прекратившего внешний рост, но зато плодоносящего нелепо требовать такого же развития, какое наблюдалось, когда древо было еще ростком и бурно начинало ветвиться, так нелепо требовать такого же бурного развития «литургического творчества» в современной Церкви, какое наблюдалось в эпоху четвертого-пятого веков. То было время роста и формирования. Ныне время бережного сохранения выросшего с тем, чтобы питаться богатыми плодами древа церковной символики (в том числе и прежде всего — литургической). Ибо «всему свое время» (Ек. 3, 1)!...

Зрелое дерево (лоза) уже не меняет основных, существенных форм, и в то же время меняется в деталях (какие-то отростки засыхают, вырастают какие-то новые). За древом церковной символики тоже нужен уход. Но уход заботливый, знающего и любящего садовника, а не безобразника, ломающего и рубящего живое дерево по своей произвольной прихоти.

Таким «садовником» может быть и пастырь Церкви. Но чтобы стать им, священник должен воспринимать Богослужение и всю церковную образность не только теоретически, «научно» — ему необходимо вжиться в Богослужение, духовно ощутить и пережить его силу, глубину премудрости, красоту; почувствовать Боговдохновенность древних канонов в любой области символики и жизни Церкви.

Молодому современному священнику хочется поэтому прежде всего посоветовать не спешить в суждениях о сложившемся веками русском православном богослужении. Какие бы идеи он ни вынес из стен духовных школ, ему следует, отрешившись от всякой предвзятости, сначала в течение длительного времени просто послужить так, как это было принято до него на данном приходе. Это позволит ему непосредственно вжиться, вчувствоваться в Богослужение, а заодно и спокойно оценить, что именно в местных обычаях настолько противоречит духу и смыслу Устава, духовной логике его, что должно быть непременно упразднено, а что можно и оставить, потому что, хотя это сугубо местнопринятое, а не предусмотрено Уставом, но внутренне, по смыслу, ему не противоречит.

Вернемся, однако, к важнейшему в данной нашей теме.

Как мы отметили, центром, или самым главным духовным светилом, вокруг которого вращается вся жизнь современного православного священника, является святая Евхаристия, служение Тайнам Тела и Крови Христовых. Это тот духовный очаг, который сообщает живительное тепло всей жизни пастыря, это источник Божественного пламени и «огня, поядающаго» в самом служителе всякую греховность, вялость, уныние, отчаяние, возжигающего в душе пастыря вновь и вновь огонь веры, надежды, любви к Богу и людям. Божественная Литургия, где совершается это таинство, как ничто другое способна очистить, возродить, утешить, ободрить и наполнить новыми силами душу совершающего ее священника. Служба эта как бы дает пастырю незримые духовные крылья, снабжает его терпением, высветляет и одухотворяет все его человеческое естество, врачует все раны, отгоняет все скорби, удаляет всякую суету из сердца и ума, возносит на неизреченную высоту — к Богу, благодаря чему пастырь оказывается способен возводить ко Господу и души своих прихожан. Если священник с искренней верой и сокрушенным сердцем, то есть с ясным и глубоким знанием своей крайней ничтожности, греховности и недостоинства, совершает Божественную Литургию, припадая ко Господу, как дитя, просящее у Отца прощения за множество своих провинностей и преступлений, — он получает от служения этому таинству такую благодать, переживает порой такие чувства, которые невозможно передать словами человеческого языка!

Божественная Литургия, Таинство Тела и Крови Христовых, оказывается, таким образом, таинством вдвойне. Здесь происходит не только уму непостижимое претворение вещества хлеба и вина в истинные Тело и Кровь Христовы, здесь происходит также и таинственное преображение самого совершителя — священника. Результат такого преображения есть таинственное обожение священника, уподобление его Христу (в той или иной мере, в зависимости от сочетания усилий самого священника с действием Божией благодати). Средоточием и вершиной этого процесса является причащение священника Святых Христовых Тайн. Во всем этом реально и очень ощутительно происходит то, что сказано Самим Христом: «Я есмь хлеб жизни... Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне и Я в нем. Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною» (Ин. 6, 48, 56-57).

Такого результата священник может не почувствовать лишь в том случае, если он слабо верит в совершаемое им Таинство, если находится в таком духовном состоянии, которое не дает ему возможности всем вниманием своего существа соучаствовать в духовных процессах, происходящих посредством его же слов и действий. Поэтому к совершению Таинства Евхаристии нужна и обязательна положена Уставом особая подготовка. О ней будет сказано ниже, а сейчас нужно остановиться хотя бы на основных чертах, характеризующих православное восприятие Божественной Литургии.

Евхаристия является в Православии светилом и центром всей духовной жизни не только для священников, но и для всего церковного народа. Православие все основано и построено на Божественной Литургии. Это таинство — сердце и солнце всей Православной Церкви.

Православное сознание (міровосприятие) не знает разделения, непереходимой границы между внешним, земным, временным, с одной стороны, и внутренним, Небесным, вечным — с другой, хотя хорошо знает разницу между этими областями бытия. Бог и Его Творение в Православном міровосприятии (как, впрочем, и в міровоззрении, то есть в вероучении) не разделяются между собою, но и не смешиваются.

Бог, абсолютно чуждый всему тварному, таинственно присутствует в каждом Своем Творении, и ничто не может помешать Ему обнаружить, сделать видимым или ощутительным для людей это Свое таинственное присутствие в вещах и явлениях внешнего бытия. Бог может вступать в общение с человеком непосредственно в духе, и через посредство любых, избранных Им Самим, вещей. Он может говорить человеку из горящего, но не сгораемого куста (Исх. 3, 4), из бури (Иов. 38, 1), из веяния тихого ветра (III Цар. 19, 12) и т.п. Тем паче Бог может вступать и непременно вступает в общение с человеком через посредство тех образов, слов, действий или предметов, которые Он особо назначил и благословил для такого общения. Прежде всего это относится к веществу хлеба и вина. Последние, и по своему естественному виду, способам приготовления, составу являются глубочайшими образами Тела Христова (и Церкви, как Тела Его) и Крови Христовой. Будучи Им Самим использованы для первой Евхаристии и превращены в Свои Тело и Кровь (Мф. 26, 26; Мк. 14, 22; Лк. 22, 19-20) эти вещества хлеба и вина непременно и реально преобразуются во время всякой православной Литургии в истинное Тело и истинную Кровь Христовы. Для православного сознания здесь нет препятствий, ибо Бог может все.

При таком видении и восприятии Евхаристии, какой трепет и радость должны охватывать (и часто охватывают) души верующих и особенно — священника! во время совершения этого таинства! И в этом пункте сокрыт еще один (и едва ли не самый тяжелый) крест для сознания и совести священника. Прямая и непосредственная, живая и личная встреча со Христом, безмолвно и кротко предлежащим в священных сосудах на престоле алтаря Своими Телом и Кровию, — такая встреча с Богом, как бы лицом к лицу, непременно заставила бы оцепенеть священника, если бы не особая благодать и сила, ободряющая его и побуждающая к дальнейшему продолжению службы. Нечто вроде такого оцепенения все же на краткое время часто происходит со священником в момент Пресуществления Святых Даров, и тут бывают такие безмолвные «диалоги» священника со Христом, которые принципиально не могут иметь адекватного выражения в каких-либо словах!

Священник знает, что на предстоящей ему службе такая встреча с Богом произойдет... И здесь он невольно обращается сознанием к самому себе. Невыразимо тяжело бывает для человеческой души священника сознание своего собственного недостоинства и крайнего ничтожества перед Лицом Всевышнего, Который предложит ему Свои Тело и Кровь! Как сочетать величие этого таинства с ничтожеством себя самого!? Это сущий крест для совести! Мучение в полном смысле слова. Но на этом кресте должен повисеть и помучиться священник, иначе он никогда не поймет самого важного в духовной жизни человека и в его взаимоотношениях с Богом.

Перед причащением Святых Таин священник читает молитву, которую читают в этом случае все міряне. Она начинается очень важными словами: «Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога живаго, пришедый в мір грешныя спасти, от них же первый есмь аз...». То есть перед лицом Божиим пастырь исповедует себя самым большим грешником из всех людей на земле...

К должному восприятию и сознанию этих кратких слов молитвы священника (как любого православного) подготавливает особое молитвенное правило ко святому Причащению. Оно включает в себя канон покаянный Господу Иисусу Христу (или канон Иисусу Сладчайшему), канон Пресвятой Богородице с акафистом Ей, канон Ангелу Хранителю и тому святому или священному событию, которое отмечается в грядущий день, а также канон и молитвы ко Святому Причащению. В общей сложности это довольно длинное молитвенное правило, занимающее полтора-два часа времени. Оно вычитывается вечером накануне служения Литургии, кроме молитв ко Причащению, которые принято читать утром. В каноне Иисусу Христу и особенно в каноне и молитвах ко Причащению многократно повторяется, как бы поворачиваясь различными гранями, сверкая богатством образов и глубоких поэтических сравнений, одна и та же антитеза: крайняя греховность, ничтожество и недостоинство готовящегося причаститься человека (в поле нашего внимания — священника) и бесконечная святость, совершенство и величие Бога, с Которым предстоит духовно-вещественно соединиться.

Многократный настойчивый повтор этих мыслей должен приготовить душу пастыря и к глубокому чувствованию слов: «от них же (грешников) первый есмь аз»... Однако следует сказать, что далеко не все, даже после многих лет церковной жизни, вполне понимают, что читают и исповедуют пред Богом. Лишь, когда в человеке (священнике) совершится внутреннее возрастание от человека душевного — к духовному, смысл этих слов начинает доходить до его сердца и сознания как должно. Тогда перед ним разверзается как бы двойная бездна.

В одной бездне он начинает видеть мрак и ничтожество своей собственной души так, что у него не остается сомнений, что он, пастырь, на самом деле хуже не только всех своих прихожан, но и всех людей на земле, и современных и когда-либо живших. Он один (и никто больше!) достоин вечного осуждения и адских мук!

Здесь свойственный падшей человеческой природе эгоцентризм, согласно которому каждый человек невольно ощущает себя неким воспринимающим, познающим и реагирующим центром міроздания, оборачивается для человеческого сознания своей благой стороной. Да, он, человек (не человек «вообще», а конкретный — «Я»), действительно в некотором непостижимом смысле — центр тварного бытия, ибо он есть образ Божий и подобие Его. Но в таком случае то, что он, человек, добровольно не уподобился Богу, исказил в себе образ его, через свою самость, своеволие и сластолюбие отверг и часто продолжает (по злой привычке) отвергать Божие, а избирает суетное, преходящее и греховное, это без сомнения делает его реально повинным в дисгармонии тварного космического бытия, ответственным лично в какой-то мере и за судьбы всего творения!... Тяжесть сознания всего этого удваивается ясным пониманием того, что он, человек, даже и не способен теперь и сил никаких не имеет к тому, чтобы исправиться, очиститься и возродиться, без особенной на то чудотворящей Божией силы и Его желания.

Так что не только свои отдельные человеческие недостатки, грешки и ошибки видит теперь перед собой православный священник-человек, а бесконечную и безграничную повинность перед Богом за всех и за все. И чем больше пастырь духовен, тем он это больше и глубже видит!

Как в таком случае дерзать приступать к Богу!? Как после этого мнить себя «пастырем», «отцом» и т.п.?!

В невыразимом контрасте с этой бездной мрака оказывается другая бездна, воспринимаемая священником с неменьшей отчетливостью, — свет пламенной любви Бога к этому, к данному, во всех бедах повинному человеку, с которым Господь желает соединиться Своим Телом и Кровию, отдает Себя этому человеку... За что? За какие заслуги? Человеческим разумом это принципиально непостижимо, это для разума — крест. Тут всякий разум должен умолкнуть и склониться долу. Крест в этом случае оказывается и знаком, как бы перечеркивающим всякую попытку рассудочного постижения, знаком «запрета», не дозволяющему уму входить в сокровенную для него тайну Божественной Премудрости и любви!

Только дух человеческий, прикоснувшись к факту Божией любви, находит в себе ответный отклик! Ибо любовь человеческая, как и любовь Божия, не имеет и не может иметь никаких рациональных объяснений и оснований. Она непостижима и неприступна извне, она может быть понята только из себя самой. Именно потому, что человеческая любовь есть слабый отблеск Божественной любви, она — необъяснима, бескорыстна, беспричинна, свободна, проста. Ее основное желание — самоотдача, самопожертвование любящего существа. «Бог есть любовь, — говорит св. Иоанн Богослов. — Любовь Божия к нам открылась в том, что Бог послал в мір Единородного Сына Своего, чтобы мы получили жизнь через Него. В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши» (I Ин. 4, 8-10).

В наибольшей яркости любовь проявляется в материнском отношении к детям. Поэтому Пресвятая Богородица и Приснодева Мария, родившая по плоти в известное время воплотившегося Сына Божия, является как бы живым, персонифицированным воплощением Божественной любви, предвечно рождающей Сына Божия и изводящей Бога Духа Святого — подателя всякой жизни и благодати. Всякое земное материнство является прообразом Богоматеринства Девы Марии, любви Самого Бога к созданному Им творению.

Из пречистых девственных кровей Богоматери соткалась Плоть и Кровь Господа Иисуса Христа, которых мы теперь постоянно причащаемся, становясь, таким образом, в таинственном плане, детьми Богоматери, как члены мистического Тела Христова, по слову Священного Писания (Ин. 15, 1-5; Колосс. 1, 18, 24; I Кор. 12. 27).

В Православии это сыновнее отношение к Богородице Марии сильно и остро, как нигде! К ней обращаются как к родной (в высшей степени!), кровной (по Крови Христовой) Матери.

В молитвенном правиле перед причащением неразрешимая и непреодолимая антитеза: «низость человека — высота Бога» находит свое разрешение и преодоление в созерцании любви Божией, которая именно так благоволит спасать человека (то есть через непосредственное духовно-вещественное соединение со Христом). Для любви не находится препятствий в диаметральной противоположности двух бездн — греха человеческого и святости Божией. Поручительницей этому оказывается Богоматерь, в которой Бог благоволил соединиться с человечеством. Поэтому в правиле перед причастием мысли о милосердии Божием и Его любви к человеку особенно сильно звучат в каноне, акафисте и молитвах ко Пречистой Богородице Марии.

Человеческое сердце, столкнувшееся с фактом своей бесконечной виновности перед Богом и безграничной Святости Бога и нашедшее как бы нежданный выход и надежду в неизреченной и необъяснимой любви Бога к этому сердцу, неизбежно рождает обильные, искренние слезы глубочайшего покаяния и глубочайшего умиления! Отсюда в Православии искони веков такие слезы прославляются и почитаются как особый Божий дар! Они далеки от какой-либо ложной чувствительности, которую в міру принято называть сентиментальностью, чужды всякого лицемерия и притворства. Ибо Православию глубоко чужда всякая, даже «благочестивая» неправда. В этой связи важно понять, что и слова, положенные читать пастырю перед причастием, в которых он исповедует себя «первым из всех грешных», — это отнюдь не благочестивое лицемерие (ради некой ложной скромности), а действительная и сущая правда о нем самом. С таким сознанием священник Православной Церкви и служит и живет...

Отсюда в нем, да и во всех православных, растет искреннее презрение к себе, полное себе неверие, боязнь всяческого своеволия, особенно в духовных делах, всецелое упование лишь на одного Бога и стремление во всем действовать только по воле Божией и как бы вместе с Ним по особому Его внушению, то есть строить свою веру и духовную жизнь на живом, личном общении с Богом. То, что такое общение возможно и достижимо для каждого, кто к нему стремится, достаточно хорошо свидетельствует весь многовековой и современный опыт православной аскетики, предназначенной в нашей вере не только для монахов, но и для мірян и «белого» (женатого) духовенства в той мере, в какой это применимо в промыслительных условиях их семейного быта и жизни.

Такое «держание за Бога» во всем, глубокое понимание слов Спасителя: «кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой, и следуй за Мной» (Мк. 8, 34) — очень характерно для истинно-православного пастырского самосознания вообще. В особенности полное самоотвержение, забвение о себе характерно для служения Божественной Литургии. Это единственный путь, позволяющий избавиться от Сциллы и Харбиды, которые подстерегают неопытного, но искреннего и честного служителя и при совершении Таинства Тела и Крови Христовых.

Одна крайность в этом служении проистекает порой из незаметного гордостного самомнения («Я — священник!», «Я совершаю великое таинство!»). Такое внутреннее состояние, сталкиваясь с самоуничижительными словами правила перед причащением и молитв в ходе самой Литургии, неизбежно порождает более или менее явное, или скрытое лицемерие, притворство, показное только смирение, то есть фальшь и неправду. Второй крайностью может быть сильная растерянность, скованность, основанная на чрезмерном уклонении в переживание собственного ничтожества при недостатке надежды на помощь Божию и чувстования этой помощи.

Вообще в порядке православной духовной жизни переживание и сознание своей крайней греховности и немощи должно предшествовать помышлению о величии и всемогуществе Бога, а оба эти переживания должны растворяться в чувстве Божией любви, твердой надежде на Господа и поддерживаться ощутительным действием Божией благодати. При таком состоянии духа священник становится (и чувствует себя) не просто исполнителем богослужебного чина, но добровольным и внимательным соучастником величайших Божественных деяний, подлинно сослужителем Бога в домостроительстве тайн спасения.

И в таком случае священник — уже не обычный земной человек; здесь он в известной мере уже «новая тварь», обоженный человек, сотаинник и делатель Царства Небесного, священник Нового Иерусалима. Такому внутреннему состоянию и положению священника удивительно точно соответствуют православные богослужебные облачения и изменяющиеся в процессе службы символические значения его собственной персоны (в этом случае неотъемлемой от значения богослужебных риз и тех действий, которые им совершаются).

Выше уже было указано, что православное сознание воспринимает Божественное, небесное и земное в нераздельном, хотя и в несмешиваемом единстве. Отсюда и все действия и слова Божественной Литургии в Православии таинственно содержат в себе то именно, что они изображают или о чем повествуют. Это таинственное реальное присутствие невидимого в видимом требует от сего последнего, чтобы оно предельно точно соответствовало первому. Образ (внешний, вещественный) должен соответствовать своему Первообразу (то есть Божественному, или Небесному), отображать Первообраз правильно, неискаженно, так, как Божественное откровение благоволило сообщить это авторам церковных литургических чинов. Это необходимое условие незримого присутствия в образе силы его Первообраза.

На проскомидии, которая совершается при закрытых Царских Вратах и задернутой завесе этих врат, то есть невидимо для народа, священник особым образом вырезает и приготавливает часть хлебной просфоры и смешение вина с водой для последующего Таинства их пресуществления в Тело и Кровь Христовы. В этой начальной части службы священник — Ангел Предвечного Совета, предопределяющего Сына Божия к воплощению и страданию за род человеческий; священник здесь также изображает и Ангелов, присутствующих и сослужащих при Рождестве Христовом, совершившимся втайне, невидимо для міра.

Воплощение Бога Слова — центр и солнце всей временной истории человечества, от которого заимствуют свой свет, то есть обретают свое истинное значение, все события предшествующие и последующие этому акту, которые как бы вращаются вокруг этого Солнца на разных расстояниях, наподобие планет.

Поэтому всенародно Божественная Литургия (Литургия оглашенных) начинается воспоминанием (и переживанием) ветхозаветной истории, находящим свое прекрасное выражение в пророческих псалмах Давида (антифоны Литургии). После пения второго антифона меняется тональность мелодии и сама мелодия, и звучит песнь «Единородный Сыне и Слове Божий, безсмертен Сый, и изволивый спасения нашего ради воплотитися от Святыя Богородицы, и ІІриснодевы Марии...». Это означает пришествие в мір Христа Спасителя и начало Нового Завета. Священник здесь — обобщающий символ человечества и Ангельского Міра, умоляющих Бога о прощении и спасении людей.

Очень важно отметить, что великая ектения в начале Литургии, обе малые ектении, первая просительная ектения заканчиваются одним и тем же воззванием к народу: «Пресвятую, Пречистую, Преблагословенную, славную Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию со всеми святыми помянувше, сами себе и друг друга и весь живот наш Христу Богу предадим». Этим же воззванием оканчиваются многие ектении на всех Богослужениях Православной Церкви и на требах. В контексте Литургии такие воззвания — это призыв прибегнуть под кров Богоматери и Небесной Церкви всех святых перед лицом грядущей страшной и нелицеприятной, хотя и вожделенной встречи со Христом.

Если Дискос (священное блюдо, на котором полагается «агнец» — часть хлебной просфоры, претворяемая в Тело Христово, а также частицы из других просфор в честь всех святых, всех живых и умерших членов Церкви) обозначает собою вечность Царства Небесного (круг — символ вечности), а также Церковь, как круг избранных ко спасению в вечности чад Божиих, то Святой Потир (Чаша) преимущественно знаменует собой Богоматерь, как Вместилище Невместимого. Деву Марию может обозначать также кадило (где горящие угли — это Божество и человечество Христа, ладан — благовоние подвига Сына Божия, как Богоприятной Жертвы во умилостивление за грехи міра, а самый дым — знамение благодати Духа Святого). Все это и многое подобное не ускользает от духовного взора внимательного священника. Соучастие в деле великом, всемірном, таинственном и страшном быстро начинает преисполнять его душу крайним благоговейным молчанием и предельным вниманием к тому, что он должен совершать.

На «малом входе», когда при пении заповедей блаженства святое Евангелие выносится северными вратами и вносится Царскими, священник знает, что изображает собою Самого Господа Иисуса Христа, идущего с проповедью Евангелия... Во время чтения Апостола священник — равноапостольный, он знаменует собой апостольский лик, а потому сидит во время этого чтения. Когда читается Евангелие, священник стоит, как верный ученик Христов, как Его апостол, смиренно внимающий словам Божественного Учителя. При возглашении просительной и заупокойной ектении священник вновь знаменует собой Господа Христа, молящего Отца Небесного о всем роде человеческом. Здесь пастырь-священник непосредственно выступает ходатаем за своих прихожан, и затем — за весь мір!

Возглас «Оглашеннии, изыдите... да никто от оглашенных, елицы вернии, паки и паки Господу помолимся» помимо своего прямого смысла (как имеющий свое определенное историческое происхождение) сокровенно и таинственно означает еще и отделение «овец от козлов», то есть Страшный Суд и наступление Небесного Царства. И в самом деле, с этого момента Царство Божие незримо, но ощутительно начинает «наполнять» собою алтарь, где вскоре должно произойти величайшее Таинство! Священник смиренно молится об очищении себя и прочих служащих от всякой скверны плоти и духа, о даровании укрепляющей благодати Духа Святого, о благоугодности Богу данной бескровной жертвы.

Особая духовность пронизывает время пения Херувимской песни. Если Причащение — это Превеличайшее завершение (финал) Литургии, то Великий Вход на Херувимской песне — это ее кульминация. Здесь священник, принося Богу фимиам кадила и обращая его на алтарь, на священные предметы, на весь народ и храм, как бы совлекается мысленно всех своих богослужебных облачений, знаменующих одеяния Божественного Света, свойственные Царю Вседержителю Христу, Ангелам и всем праведникам в Небесном Царстве, и предстает духовно Богу в наготе крайней немощи и греховности своего человеческого «я». Он просит Бога, Который Сам заповедал людям совершать это служение, которого совершить не может никто из связанных плотскими похотями и страстями, чтобы Господь не отринул Его, священника, от Себя, от числа слуг Своих, совершил бы Сам руками священника предлежащее Таинство, ибо, в конце концов, не священник, а Сам Христос есть Приносящий и Приносимый, Дающий и Раздаваемый в Таинстве Своего Тела и Своей Крови. В этой тайной молитве особенно ярко отражено удивительное единство священника со Христом, единство, в котором оба они пребывают нераздельно, неразлучно, но и не сливаясь друг с другом, так что священник продолжает оставаться самим собой, особой человеческой личностью, а Христос остается Премірным Божеством, снисходящим к людям, то есть тоже особой, Богочеловеческой Личностью, но вместе они оба совершают великое Таинство.

На «великом входе», когда через северные врата в Царские Врата алтаря вносятся Священные Сосуды, пастырь знает, что знаменует собою Христа, идущего на вольную казнь, страдание и смерть за род человеческий. Священник затворяет Царские Врата, переживая смерть Христову и положение Его Тела во гроб.

Дальнейшее течение канона Евхаристии — это соучастие священника вкупе со всеми Небесными Силами в страшном и непостижимом уму Таинстве Претворения хлеба и вина в истинные Тело и Кровь Христовы. Страх и трепет в сложном взаимосмешении владеют здесь душой священника и всего молящегося народа. Теперь пастырь переживает и крестные Муки и смерть Его и Воскресение из мертвых! Все это обозначается определенными действиями, плохо видимыми (или совсем невидимыми) народом, так как Царские Врата закрыты, хотя завеса отдернута, и молитвами, которых также не слышит никто, кроме служащих в алтаре. Но то, что происходит там, чувствуют, знают и понимают все верующие.

Тайно засвидетельствовав Богу в молитве, что данная бескровная служба приносится Ему для спасения верующих, хотящих причаститься, а также — в честь и память всех святых, то есть всей Небесной Церкви, священник уже громогласно свидетельствует, что изрядно, то есть прежде всего и более всего она приносится о Пресвятой, Пречистой Богородице... А хор обычно отвечает на это пением, прославляющим Ее как высшую всех созданий не только земных, но и небесных!

Когда наступает момент причащения священника, завеса вновь задергивается, и священник становится соучастником Тайной Вечери, происходившей некогда скрытно от всего міра. Теперь он снова, как один из апостолов, и в то же время тот же самый, данный, грешный и недостойный человек. Особенное самоотвержение, особая открытость перед Богом, прямота и молчание всяких мыслей требуется в этот момент от священника. Малейшее отклонение в душе отвлекает от Христа, размывает ясное духовное видение и чувствование Его Личного присутствия в Святых Дарах, оскорбляет самую интимность близкого духовного общения с Богом, может удалить от священника и благодать Духа Святого.

Но если все прошло благополучно, ничто не помешало, и все внимание сердца и ума было со Христом, какая радость — тихая, но глубочайшая и таящая в себе невыразимую силу, радость наполняет душу священника! Радужным спектром чувств, выражаемых этим общим словом — радость, окрашена уже вся остальная часть Богослужения.

Священник причащает людей, погружает в Кровь Христову хлебные частицы, вынутые за всех живых и умерших членов Церкви, за город, или село, где служит он, за всю страну, за весь мір!... Благословляя Бога, священник затем благословляет Святой Чашей с Дарами весь народ и переносит Св. Сосуды с престола на жертвенник. Это означает и знаменует собой Вознесение Господа Христа на Небо. И этому духовно как бы соучаствует служитель Тайн Божиих.

Таким образом, в течение одной службы Божественной Литургии (мы имели ввиду чинопоследования чаще всего совершаемых Литургий св. Иоанна Златоуста и св. Василия Великого), которая длится в будни полтора-два часа, а в воскресные и праздничные дни часа три, священник охватывает мысленным взором и сопереживает всю историю человечества, от сотворения міра до наших дней, и до полного открытия Царства Небесного. Священник также переживает в этой службе и личную встречу со Христом, момент теснейшего и таинственнейшего Богообщения в Причастии Святых Тайн, ощущает и переживает свою Пятидесятницу и нескоро «отходит» от службы...

Необходимость совлекать с себя ризы — символы Божественных одежд, снова входить в мір, в обыденную повседневность могла бы быть невыносимой для священника, если бы не свет Божий, продолжающий освящать душу и показывающий в обычном — необычное, в бессмысленном — премудрое. «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Так светит священнику свет, полученный им в служении Таинства Евхаристии, и усиливается по мере того, как приближается следующее служение Литургии. Так, практически вся жизнь благоговейного пастыря, — служебная, церковно-общественная, личная, и все, что он здесь делает, говорит, чувствует, думает — часто воспринимается как промежуток между двумя Литургиями, прошлой и грядущей...

Ввиду чрезвычайной великости и важности Божественной Литургии церковный устав издревле предписывал священникам особые правила приготовления к этому служению. За несколько дней перед Литургией священник обязан поститься и воздерживаться от общения с женой, если он женат. В современных условиях, когда одному священнику приходится слишком часто совершать Литургию, требуется строгое воздержание во всем хотя бы за сутки до богослужения. Накануне Литургии вечером священник служит или слушает (иногда в силу внешних причин — келейно вычитывает) последование Вечерни, Повечерия, Полунощницы, Утрени, Первого Часа (Часы третий и шестой, иногда и девятый присоединяются к Литургии и читаются перед нею во время Проскомидии). Затем он со вниманием вычитывает Правило ко Святому Причащению о котором уже говорилось. После совершения этого правила священник уже не должен ни есть, ни пить ничего, так что 10-12 часов строгого совершенного поста предшествует началу совершения им Евхаристии. При этом пастырь старается, сколько может, молиться Богу своими словами и без слов, приготавливая душу к предлежащему служению. Он старается изгнать из нее всякие греховные помыслы и впечатления, отвлечься духовно от всяких суетных внешних дел, сколь бы важными они ни казались для его житейских интересов. Ничто посторонее не должно волновать ум, нарушать в священнике светлость и мир сердца: ему предстоит встреча с Богом, лицом к лицу...

* * *

Мы бегло коснулись лишь некоторых важнейших моментов Литургии только для того, чтобы показать, какие основные переживания и мысли владеют сердцем священника и его сознанием при совершении Богослужения. Те же переживания и мысли бывают присущи пастырю, конечно, не только во время Евхаристии, но и при исполнении им служб суточного круга, совершения других таинств и так называемых «треб». Ошибкой было бы рассматривать все это лишь как некое «приложение», «добавление» к Евхаристии. Во всех службах и требах священник предстоит Богу, приносит Ему свои молитвы и молитвы прихожан, духовно общается с Творцом. Правда, в этих случаях Богообщение имеет иной образ, не такой, как в Евхаристии, не столь непосредственный и страшный. Поэтому и переживания священника бывают не такими острыми, но они сохраняют характер основной антиномии: ничтожество человека — величие Творца; и разрешение антиномии то же самое — созерцание неизреченной Божией любви к людям.

Впрочем, нередко бывает в наши дни и так, что никаких таких переживаний у священника нет даже за Литургией. Это может происходить по разным причинам. Бесчувствие к совершаемому Богослужению может быть результатом общей бездуховности жизни пастыря, его крайней обмірщенности. Может иметь место временное бесчувствие по причине каких-то сильных потрясений житейских, чрезмерной усталости или озабоченности чем-то сторонним, которую священник не сумел вовремя преодолеть. Наконец (и это самое распространенное явление), бесчувствие возникает на почве естественного для падшей природы человеческой привыкания человека-священника к таинству.

Этот своеобразный «эффект привыкания» возникает при частом совершении различных служб, в том числе и Литургии, и состоит в том, что назаметно и постепенно Богослужебные предметы начинают восприниматься только со своей вещественной стороны, как рабочие инструменты, а священнодействия приобретают характер «динамического стереотипа», автоматизма. Часто это бывает связано с тем, что изначально священник более всего внимания обращал на внешнюю сторону Богослужения (как бы чего не напутать, как бы все сделать по чину). В конце концов он усвоил чин, устав и... на том успокоился. И не заметил, как алтарь перестал бытъ для него «небом», престол — Божиим присутствием, Богослужебные сосуды — великими святынями, которых он, будучи мірянином, и касаться не мог! Все стало обыденным, будничным, «рабочим»... Теперь священник может в алтаре спокойно говорить на самые посторонние темы, вплоть до футбола, потребляя Святые Дары, — с удовольствием слушать, или даже сам рассказывать веселые истории, анекдоты, или ссориться с собратьями...

Требуется хорошая встряска, чтобы вернуть такому священнику благоговейное отношение к святыне. Лучше всего, если он сам это сделает в своей душе. Пусть возродит прежде всего верную молитвенную подготовку к службам. Пусть почаще приводит себе на ум то простое соображение, что святыня остается святыней, независимо от того, как он ее сейчас воспринимает. Ибо все священные предметы и образы заведомо имеют двойственную природу — земную, вещественную и — духовную, небесную. Воспринимать их только с одной вещественной стороны — это все равно, что видеть во Христе только Человека, и не видеть Бога.

Притуплению духовного чувствования в священнике, конечно, способствуют во многих случаях и обстоятельства времени. Искусственно малое количество храмов в крупных городах и многолюдных районных центрах создает очень большие нагрузки на каждого служащего священника. Служа Литургию, он знает, что еще ждут молебны с акафистами (или отпевания и панихиды), а затем еще — крестины, и, может быть, венчания, а потом — причащение на дому (часто и не одно!). Священник начинает спешить, суетиться, и весь Богослужебный день, особенно в воскресенье, превращается у него в некое подобие духовного «конвейера»: не успел одно сделать, скорей давай другое, потом третье и т.д.

Никакие денежные доходы не окупят той духовной потери, которая в таких случаях происходит и для священника, и для Церкви. Посему, как бы не было трудно, нужно непременно освободиться от внутренней суеты, делать все спокойно и принуждать себя, как можно чаще принуждать к правильному восприятию того, что совершаешь и к тем святыням, посредством которых совершаешь то или иное. Не входи в алтарь поспешно, как в служебный кабинет, или собственную комнату, вспомни, что есть алтарь! Не хватай поспешно священные одежды, или сосуды, или иные предметы; прежде посмотри на них и вспомни, что они собой представляют, какие первообразы таинственно, но реально присутствуют в них, как в своих освященных образах! И не заметишь, как вновь появится благоговение ко всему в храме, как было в твоем детстве, или юности, когда ты только начал посещать Божий храм!

Священник всегда должен помнить, что за Богослужением он в наибольшей наглядности для себя и для других являет свою сообразность Священству Господа Иисуса Христа, оказывается одушевленной иконой Спасителя, сослужит Самому Богу посредством Им освященных и благословленных образов и символов Церкви. А все они (как динамические, словесные, так и предметные) имеют для людей, в том числе для священников силу только тогда, когда «с верой к ним притекают».

* * *

— Почему Вы стали ходить в Церковь? —

— Мне очень нравится церковное пение! —