Заметки по пастырскому богословию

Совершенно ясно теперь, что это приятие Духа Свята от дуновения Христа и явилось передачей Им церковному священноначалию той благодати, которая непосредственно от Него исходит и которая явилась основанием того, что мы вслед за В. Н. Лосским называем «христологическим» аспектом Церкви, и, в частности, Священства. Очевидно также, что эта благодать (и данная в ней власть и способности) при всем единстве Духа Божия отличается от той, которая подается непосредственно от Духа Святого, начиная с Пятидесятницы. Последняя, как мы уже говорили, является основанием «пневматологического» аспекта Церкви.

В современном отечественном богословии отмечается следующее: «Принимая в соображение всю совокупность мест Священного Писания, относящихся к установлению в первоначальной Церкви особых должностей, нужно признать, что одни из них были чрезвычайные, другие — обыкновенные. К первой категории принадлежат пророки, апостолы, евангелисты и, наконец, лица, обладающие необыкновенными дарами Святого Духа. Ко второй — предстоятели, блюстители, пастыри, учители, пресвитеры и диаконы»15. Разделение в общем сделано верно, но совершенно неверна терминология! Дары Святого Духа не могут быть «обыкновенными» (а авторы приведенного текста, конечно, не сомневаются в том, что «предстоятели», «пресвитеры» и «диаконы» суть принявшие благодать сана в таинстве Священства). Ошибка авторов не только чисто терминологическая. Без учета догматической разработки В. Н. Лосского о двух аспектах Церкви и невозможно верно понять, и изъяснить наличие и различие двух категорий церковных «должностей». Апостольские тексты (I Кор. 12, 28 и Еф. 4, 11) говорят в целом обо всех дарах Святого Духа, о всех категориях служения, на какие кого поставил Бог: апостолы, пророки, евангелисты, учители, обладатели «сил чудодейственных», даров исцеления, вспоможения, разных языков — «к совершению святых на дело служения, для созидания Тела Христова». Теперь мы можем отчетливо и определенно сказать, что во пророки, в целители, в чудотворцы не рукополагали никого отнюдь не потому, что «без них могла существовать местная Церковь»16, а потому, что эти и подобные «чрезвычайные» дарования суть исходящие непосредственно от Духа Святого и в ответ на личные качества и духовный подвиг их носителей. Рукополагали только тех, кому нужно было передать, сообщить те дарования, которые исходят непосредственно от Христа как Служителя, Иерея и Архиерея! Такие дарования подаются тоже Духом Святым и, как мы видели, они тоже чрезвычайны, но отличаются принадлежностью к христологическому аспекту Церкви.

Тесная взаимосвязанность обоих аспектов Церкви не только не исключает, но и предполагает возможность совмещения как «христологических», так и «пневматологических» дарований в одной личности. Пророк и чудотворец может стать диаконом, пресвитером, епископом. И, наоборот, диакон, пресвитер, епископ могут стать обладателями даров пророчества, врачевания, чудотворения. И история Церкви знает таких великое множество! Но знает она и то, что дарования этой последней категории прямо связаны с личным духовным подвигом носителя иерархического сана, а не с его саном как таковым. Практика жизни показывает, что самый обыкновенный, рядовой современный батюшка при благоговейном состоянии духа и относительной (!) чистоте личной жизни непременно получает, пусть в очень малой мере (не в такой, как у святых, но все же получает), дарования прозорливости, врачевания словом молитвы, а в иных случаях и чудотворения. И это уже чисто пневматологический, собственно пневматологический аспект священства!

СВЯЩЕНСТВО КАК БОЖИЕ ИЗБРАНИЕ

Теперь, когда мы, как нам кажется, достаточно отчетливо выделили самое «христологическое» в «христологическом» аспекте Священства, а именно — власть и способность законно, не во вред себе, тайнодействовать в Церкви — нам становятся особенно понятными слова апостола Павла: «Тако нас да непщует человек, яко слуг Христовых и строителей тайн Божиих» (1 Кор. 4, 1). Конечно, «тайны Божии» понимаются здесь в самом широком смысле, но и в узком, следовательно, — тоже, то есть как священнодействия. Становится также понятным, что такое служение не может быть делом произвольного человеческого выбора. Действительно, в Священном Писании находим множество свидетельств о пастырстве как Божием избрании: «Бог поставил в Церкви» апостолов, пастырей, учителей «на дело служения» (I Кор. 12, 28; Еф. 4, 11). И хотя издревле в первоначальной Церкви такое поставление совершалось начальствующими людьми и при участии клира и народа, это человеческое действие и участие всегда рассматривалось лишь как свидетельство того, что поставление совершается по воле Божией, соответствует Божию избранию. Особенно отчетливо это можно видеть из беседы апостола Павла с «пресвитерами» («епископами») Ефесскими. Сам о себе он говорит здесь, что свою апостольскую «службу приял от Господа Иисуса», напоминает им о том, как он «три лета» каждого из них учил и наставлял (то есть он их и поставил в священные степени), и свидетельствует нечто чрезвычайно важное: «Внимайте убо себе и всему стаду, в немже вас Дух Святый поставил епископы, пасти Церковь Господа и Бога, юже стяжа Кровию Своею» (Деян. 20; 21, 31, 28).

Таким образом, поставление на служение «пасти Церковь» («к совершению святых», то есть «царственного священства», народа Божия) совершается Самим Богом, Духом Святым. А если это так, то как может быть рукоположение во диакона, пресвитера, епископа простым «обрядом» в значении «поручения» исполнять пастырские обязанности, исходящего от людей — членов Церкви?! В таком случае нет и быть не может никакой гарантии того, что это совершается по воле Божией, то есть что Сам Дух Святый поставляет человека на служение. Поставление на пастырское служение должно быть именно таинством, совершаемым по определенным правилам и в определенном чинопоследовании, в соответствии с определенным законом, установленным Самим Богом.

Закон этот предельно ясно виден из Священного Писания: «Якоже посла Мя Отец и Аз посылаю вы» (Ин. 20, 21) — говорит Христос и дуновением Своим сообщает апостолам Свою пастырскую власть. Евангелие от Луки говорит также о том, что Спаситель перед Своим Вознесением «воздвиг руце Свои и благослови их» (Лк. 24, 50). Как Христос послал апостолов, так и апостолы посылают диаконов, пресвитеров, епископов с возложением рук и молитвой (Деян. 6, 6). И делают это по соизволению Святого Духа (Деян. 13, 2-3) с молитвой и постом. Так, проходя Листру, Иконию, Антиохию, Павел и Варнава (сами получившие рукоположение от «высших апостолов») рукополагают «пресвитеры на вся Церкви и помолившеся с постом» предают их Господу на дело пастырского служения (Деян. 14, 21-23). Апостол Павел потом напишет Тимофею: «Не неради о своем даровании, живущем в тебе, еже дано тебе бысть пророчеством с возложением рук священничества» (I Тим. 4, 14) и «Воспоминаю тебе возгревати дар Божий, живущий в тебе возложением руку моею» (II Тим. 1, 6). А своему ученику Титу, епископу Критскому, тот же апостол Павел скажет: «Сего ради оставих тя в Крите, да недоконченная исправиши, и устроиши по всем градом пресвитеры, якоже тебе аз повелех» (Тит. 1, 5). При этом апостол Павел советует своим ставленникам-епископам «руки скоро не возлагать» ни на кого (I Тим. 5, 22), то есть не передавать дар Священства поспешно, по одному суетному человеческому побуждению.

Таким образом, уже с апостольских времен определяется отчетливая картина: Христос сообщает Свое Священство апостолам, апостолы — своим ученикам — епископам, пресвитерам, диаконам... и так далее даже до сего дня. Вот златая цепь преемства рукоположения, то есть таинства Священства в Церкви Христовой! Как видим, непрерывное преемство апостольского рукоположения церковного священства есть тот важнейший стержень или остов, на котором в историческом времени держится Церковь Христова, не случайно названная Телом Спасителя! Как Бог Отец посылает Сына, так Сын посылает апостолов, так апостолы посылают следующих священнослужителей, так эти посылают дальнейших. Это совершается через молитву с возложением рук при свидетельстве Церкви о том, что рукополагаемый достоин того, то есть что рукоположение есть избрание и поставление человека Духом Святым на священническое служение в народе «царственного священства».

В свете увиденного является совершенно непонятным рассуждение протестантизма о том, что власть «вязать и решить» была передана Христом якобы только Его апостолам и больше никому... Такое утверждение может объясняться исключительно лишь слепым упорством в отрицании Священства как таинства, вызванным потребностью «оправдать» то пресечение преемства апостольского рукоположения, которое случилось в протестантизме.

Рассмотренное позволяет лучше увидеть, как именно передается христологическая благодать Священства Спасителя священнослужителям Его Церкви, как именно в таинстве Священства человеку сообщаются власть и свойства Личности Господа Иисуса Христа как Служителя, Иерея и Архиерея. При поставлении в священные степени рукополагающий не говорит: «Я проручествую...», но произносит: «Божественная благодать, всегда немощная врачующи и оскудевающая восполняющи, проручествует» (такого-то) во диакона, или пресвитера, или епископа. Дерзнуть сказать так от имени Божественной благодати может только тот, кто сам поставлен не иначе, как Божественной благодатью.

Нетрудно увидеть, что трехстепенная иерархия Церкви соответствует: 1) Триединству Божества, 2) трем степеням ангельской иерархии (и трем чинам в каждой из них), 3) трем видам или сторонам Священства Господа Иисуса Христа. Он Сам неоднократно говорит о Себе как об исполнителе воли Отца Небесного, пришедшем «послужить» людям, то есть как о Служителе. Это соответствует диаконской степени (диакониа — «служение»). И диаконский орарь — не что иное, как тот самый «лентион», которым, препоясавшись, Христос отирал ноги ученикам Своим, подавая им образ служения людям. В древности у диаконов орарь и был именно длинной лентой материи, которой они отирали уста причащающихся. О Христе как об «Иерее» и «Архиерее» свидетельствуют тексты Священного Писания, которые мы уже приводили выше. Кстати, лентион-орарь, обнесенный вокруг шеи и спускающийся обоими концами на грудь (епитрахиль), является знамением иерейского сана и обязателен также в богослужебном облачении архиерея.

О ПРИРОДЕ ЦЕРКВИ И ЕЕ ИЕРАРХИИ

Зададимся вопросом: почему все же Бог благоволит из среды «царственного священства», каковым является весь народ Божий, вся Церковь, избирать еще и определенных людей, наделяя их чрезвычайной, собственной Своею властью «вязать и решить» и тайнодействовать в Церкви, делая их сообразными Христу как Служителю, Иерею и Архиерею? Отчасти ранее мы уже ответили на это тем соображением, что Господь полагает в порядок бытия Своей Церкви принцип иерархичности, присущий вообще всему Им сотворенному. Но это лишь частичный, далеко не полный ответ. Было бы понятно, если бы принцип иерархичности распространялся действительно на всех членов Церкви, но из церковной иерархии сразу же принципиально исключается половина Церкви — женщины! Да и не каждый мужчина может стать священнослужителем, и не только потому, что «не подходит» по канонам к этому служению. Множество святых священнослужения не имели, ибо не были избраны для этого Богом.

Мы говорили раньше о том, что при земной жизни Спасителя иерархичность в среде Его учеников выражалась в степени близости к Нему. Это соответствовало, по-видимому, степени их любви ко Господу. Но ведь и тогда женщины, следовавшие за Христом, служившие Ему, любившие Его всей душой, не включались Им в иерархию, им не была передана власть «вязать и решить». Значит, дело не только в степени любви ко Христу, не ею одною определяется степень близости к Нему как Служителю, Иерею и Архиерею, хотя в чисто духовном плане близость ко Господу Иисусу как к Личности определяется именно духовной к Нему любовью и только ей одной! Достаточно обратить внимание на Его Пречистую Матерь, Которая в славе Своей превосходит не только всех священнослужителей Церкви, но и Херувимов и Серафимов, то есть ближайших к Богу чинов ангельской иерархии. А равноапостольная Мария Магдалина! А все вообще равноапостольные жены, известные в церковной истории! Разве не превосходят они во многих отношениях многих архиереев, иереев, диаконов? Превосходят! Почему и удостоились дара апостольского (!) служения. Апостольского, но не священнического! Ни одна из них не «вязала» и не «решила» грехов человеческих, не совершала Литургии, то есть не священнодействовала в Церкви. А сколько святых мірян-мужчин буквально пламенели любовью ко Христу и часто запечатлевали эту любовь мученической смертью за Него! И тем не менее не были избраны Богом на священнослужение...

Все это заставляет нас признать, что и в иерархичности Церкви есть два аспекта, которые условно тоже можно обозначить как «христологический» и «пневматологический». Есть духовная иерархичность, включающая всех членов Церкви, независимо от пола и иных качеств; она строится по важнейшему принципу действительной любви к Богу, ко Христу, здесь свои «степени» и «ранги», никакими канонами не определяемые и не всегда видимые людьми. И есть иерархия священнослужения, четко определяемая канонически, видимая всеми.

Эти два вида иерархии можно также обозначить (пока условно) как начало Жениха-Агнца (иерархия священства) и начало Невесты-Церкви (духовная иерархия). Поможет ли такое обозначение приблизиться к пониманию природы Церкви Христовой? Да, поможет.

«Действительно, если мы обратимся к образу единения. Христа с Церковью у апостола Павла, — пишет В. Н. Лосский, — к образу единения супругов, мы должны будем удостовериться в том, что Христос есть Глава Своего Тела, Глава Церкви в том же смысле, в каком муж есть глава единого тела обоих супругов в браке — “двое в плоть едину” (Еф. 5, 31). В этом таинственном союзе... единое тело, природа, общая двум, получает ипостась Жениха: Церковь есть “Церковь Христова”. Но тем не менее она остается второй личностью этого союза, покорной Жениху, и от Него, как Невеста, отличной. Как в Песни Песней. так и других текстах Ветхого Завета, выражающих, по мнению святых отцов, единение Христа с Церковью в образе союза по плоти, Невеста всегда представлена как личность: она — лицо, любимое Женихом, и в свою очередь любящее Его»17.

Восполним это в высшей степени важное наблюдение В. Н. Лосского данными Откровения Иоанна Богослова: «И прииде ко мне един от седми Ангел... и рече ко мне, глаголя: гряди, покажу ти Невесту Агнчу Жену. И веде мя духом на гору велику и высоку, и показа ми град великий, святый Иерусалим, нисходящ с небесе от Бога, имущ славу Божию» (Откр. 21, 9-10). Но ведь Новый Иерусалим небесный — это торжествующая Церковь Христова! Она, следовательно, и есть Жена — Невеста Агнца, а Агнец — Христос.

Теперь кое-что начинает проясняться. В общем собрании верующих, в народе «царственного священства» действуют два начала — собственно Христово (Мужеское, начало Жениха), и Церкви Его (Женское, начало Невесты). Если Жених совершенно определенно — Христос, то с Личностью, Ипостасью его «Жены — Невесты» дело обстоит сложнее. В. Н. Лосский полагает, что это каждая человеческая личность, достигающая состояния обоженности. Правда, в то же время он отмечает, что в совокупности таких личностей, как бы малых церквей, составляющих в то же время и всю Церковь, выделяется некое «мистическое средоточие» Церкви, «ее совершенство, уже осуществившееся в одной человеческой личности, полностью соединенной с Богом и не подлежащей ни воскресению, ни суду. Эта личность — Дева Мария, Матерь Божия, Та, что дала Свое человечество Слову и родила Бога, ставшего человеком... Тайна Церкви запечатлена в двух этих совершенных личностях: Божественной Личности Христа и человеческой личности Матери Божией»18.

В. Н. Лосский все же так и не решается назвать Богоматерь ипостасью Церкви. Не будем решаться на это и мы, но восполним соображения этого богослова следующим: Богоматерь является для Церкви чем-то гораздо большим, чем совершенной личностью, полностью соединенной с Богом (то есть как бы образцом совершенства тварной человеческой природы в Боге). Из Ее Пречистых девственных кровей Духом Святым образовались Плоть и Кровь Господа Иисуса Христа, которых мы причащаемся в Таинстве Евхаристии. При всех возможных оговорках и уточнениях касательно таинственности Плоти и Крови Спасителя и опасности толковать их слишком «биологически» и «материалистически» мы неизбежно должны признать, что, причащаясь их, мы входим в какое-то единение и с Богородицей. Становясь в Таинстве Причащения едино со Христом, мы оказываемся в определенном отношении к Его Матери. Очевидно, что это отношение есть отношение сыновства. Та, которая родила по плоти Сына Божия, онтологически должна становиться духовной Матерью каждого, кто причащается Плоти и Крови Ее Сына, а Она, таким образом, оказывается таинственно — Матерью верующих, то есть Матерью Церкви. В самом деле, если Церковь есть мистическое Тело Христово, то Та, Которая родила Пречистое Тело Спасителя в буквальном смысле, не может не быть в духовно-таинственном плане Матерью Церкви. Тогда черты и свойства Ее Преблагословенной личности неизбежно должны сообщаться всей Церкви, в той или иной мере — каждому искренне верующему человеку. Они-то, эти черты и свойства, и составляют то начало Церкви, которое мы теперь уже не условно, а с полной определенностью должны назвать началом Невесты.

Если по отношению ко Христу Церковь — Невеста, то по отношению к верующим она — Мать. По отношению к Богу Дева Мария — Богоневеста, но по отношению к Церкви — Матерь. Значит, женственное начало Церкви имеет два аспекта — «Невесты» и «Матери».

И в этом женственном начале все верующие независимо от пола, возраста, канонического положения в Церкви имеют Женихом своей души Господа Христа и в меру личной любви к Нему образуют особую духовную («пневматологическую») иерархию разных степеней близости ко Господу, где «несть мужеский пол ни женский» (Гал. 3, 28).

Однако в своем Мужском начале, непосредственно в Ипостаси Жениха-Христа, Церковь должна иметь и имеет иную иерархию, которая поэтому и должна быть (!) мужской. Она строится уже по иному принципу. Степень близости ко Господу здесь определяется мерой полученной иерархической благодати, или мерой сообразности Христу как Служителю, Иерею, Архиерею Своей Церкви. Вот почему в таинстве Священства свыше, с неба, подается не любовь к Богу (то есть Невесты к Жениху: она должна быть у каждого верующего в меру личных свойств), а любовь к пасомым, то есть любовь Христа к Своей Церкви (Жениха — к Невесте).

Однако поскольку в то же время Бог есть Отец всех верующих, то в священстве присутствует и отеческая любовь к пасомым, составляющая второй аспект мужеского начала Церкви.

Мы видим, что понятие о Церкви как о Теле Христовом, Глава Которому Он Сам, а мы все суть члены этого Тела (Ин. 15, 1-8; Рим. 12, 4-5; I Кор. 12, 12-27; Еф. 1, 22-23; 4, 4, 12-16, 25; 5, 30; Кол. 1, 18) гораздо глубже и сложней, чем понятие о некоем «корпусе» или «организме», подобном, скажем, телу человека; под Телом Христовым понимается союз «двух» в «плоть едину». Таинство сие воистину велико есть! Но нельзя отрицать и того, что в это общее представление включается и частное понятие о теле как «корпусе», «организме» (иначе слово Тело никогда не было бы употреблено в отношении к Церкви Христа как духовному единению людей). Убеждают нас в этом слова того, кто является автором термина — апостола Павла: «Зане уди есмы Тела Его, от плоти Его и от костей Его» (Еф. 5, 30); и, в ином месте — «Глава Христос, из Негоже все тело составляемо и сочиневаемо приличне, всяцем осязанием подаяния, по действу в мере единыя коегождо части, возращение тела творит в создание самаго себе любовию» (Еф. 4, 15-16). В этих текстах очевидно стремление апостола Павла провести недвусмысленную, ясную параллель между понятием о таинственном Теле Христовом — Церкви и понятием о теле человека как «корпусе», «организме», где все «составляется и совокупляется посредством всяких взаимно скрепляющих связей при действии в меру свою каждого члена».

Тогда в этом чисто природном онтологическом аспекте, преимущественно — христологическом, Церковь является корпусом и организмом, жизнь которого регулируется святыми Боговдохновенными канонами, основанными на догматах и заповедях Божиих19, со всеми отсюда вытекающими выводами о необходимости внешней, видимой стороны, твердого, внешне видимого иерархического строя и т.п. Человек есть не только душа, живущая в теле; он есть дута и тело, неслитно, но и нераздельно соединенные, по подобию Христа, в Личности Которого неслитно, но и нераздельно (!) соединились Божественная и человеческая (в том числе и телесная) природа.

Очевидно теперь, что чисто христологическое, «мужское» начало Церкви имеет одним из важнейших своих проявлений иерархию священства, призванную поддерживать, хранить, регулировать незримую духовную жизнь Церкви посредством Божиих законов и соборного разума Церкви, как он явил себя в догматах и канонах Седми Вселенских, десяти Поместных общечтимых Соборов и других всецерковно принятых установлений.

Тогда становится понятным, почему не все «тело», а лишь определенные его члены включаются в благодатную «систему управления» Церковным организмом (если употреблять современные категории). Но вместе с тем ранее мы выяснили, что земная Церковь отнюдь не тождественна Богу, Христу, хотя уже не тождественна и тварному бытию («міру сему»). Это значит, что если в таинственных (мистических) глубинах Церковь есть действительно в чистом виде Тело Христово — союз Небесного Жениха с обновленным человечеством как Его Невестой «в плоть едину», то в эмпирической земной реальности Церковь есть нечто особенное, отличное от идеального состояния. Что же?

Здесь мы приближаемся к одной из самых замечательных тайн Церкви, которой современное богословие так и не уделило еще должного внимания, хотя в сочинениях святых отцов мы можем найти эту «тайну» буквально лежащей перед глазами, на поверхности.

СВЯЩЕНСТВО КАК СООБРАЗНОСТЬ ХРИСТУ

Преподобный Максим Исповедник в своем «Тайноводстве» («Мистагогии») пишет «... Святая Церковь носит образ (τυπος) и изображение (εικων) Божие, вследствие чего и обладает, по подражанию и подобию, таким же действием». И далее: «... Святая Церковь Божия, как образ Первообраза, совершает по отношению к нам действия, подобные делам Божиим».20

Это краеугольное положение «Тайноводства» соответствует общему верованию Церкви с древнейших времен, находит отражение в словах многих святых отцов, является основанием изъяснения всей динамической и предметной символики Церкви. Отношением образа и первообраза проникнуто в Церкви все21, в том числе и Священство, как мы сейчас увидим. Это не условный символизм (в значении субъективных человеческих аллегорий). Это символизм реальный, где образ обладает энергиями первообразного и, следовательно, обязательной способностью «возвращаться» к Первообразу, возводя с собою души верующих людей22. Так будет до полного и окончательного раскрытия Царства Небесного во всей его силе. До этого акта, то есть пока мір пребывает в состоянии греховной поврежденности и, следовательно, эмпирическая действительность еще не соединена с Божественной жизнью, Церковь земная еще не тождественна Телу Христову, хотя уже не тождественна и міру сему. Мы говорили об этом раньше. Теперь нам становится ясно, что по неизреченной Божией Премудрости Единение Божественного с тварным в земной Церкви осуществляется через образ (образы) благодаря энергиям (действиям) здесь первообразного, так что образы Церкви, не теряя своих земных свойств, в то же время становятся причастными Горнему міру, бытию Царства Небесного.

Это должно происходить при определенных условиях. Основными условиями являются подобие образа первообразу и особое церковное освящение образа23.

Что же касается Священства, то в этой православной теории образа оно имеет троякое значение. По Максиму Исповеднику, архиерей на Литургии есть образ Господа Иисуса Христа. Но очевидно, что, когда Божественная Литургия совершается иерейским служением, то иерей (пресвитер) становится образом Спасителя. Так, святитель Симеон Солунский говорит и об архиерее как знаменующем собою Христа24 и неоднократно то же самое — о священнике25. Кроме того, церковная иерархия знаменует собою иерархию небесную. Эту параллель мы уже приводили. Посмотрим сейчас, как о ней говорит святитель Симеон Солунский: «Лица, в алтаре рукополагаемые, — пишет он, — разделяются на три степени, то есть на Епископов, Пресвитеров и Диаконов; первые из них, то есть Епископы, именуются Просветителями, как имеющие власть раздавать Божественный свет (вспомним наше рассуждение о таинствах как о Божественном свете, свете Христовом — прот. Л.). Ибо все от них приемлют печать рукоположения: Священники, Диаконы и клирики. От изобилия их благодатных даров, как от источника света, истекает на весь народ оставление грехов, общение Таинств. Вторые, то есть Пресвитеры, называются Совершителями, как получившие только совершительную благодать к совершению Божественных Таинств. Хотя Иерей крестит и священнодействует, но не рукополагает и не может произвести в Иереев или в другие должности. Диаконы же называются Служителями, поелику проходят должность служителей. Они без Священника ничего не могут творить, что означает последний Ангельский чин»26.

Наконец, церковная иерархия образно означает и каждую человеческую душу, поскольку Церковь, по Максиму Исповеднику, Симеону Солунскому и многим другим, есть также образ каждой человеческой души как «малой церкви». В данном случае церковная иерархия являет человеку в видимых образах то, каким он должен быть в Горнем міре (который знаменуется Алтарем) как принадлежащий к «царственному священству».

После всего рассмотренного в предыдущих разделах мы знаем также, что церковная иерархия ближайшим образом соответствует трем основным свойствам или сторонам Священства Господа Иисуса Христа как Служителя, Иерея и Архиерея.

Вот почему диакон, священник и архиерей носят в повседневной жизни одеяния (подрясник, рясу), соответствующие земным одеждам Спасителя. Но особенно замечательны в этом отношении их богослужебные облачения. По покрою (стихарь, подризник, фелонь, саккос) они соответствуют земным облачениям Иисуса Христа (нижней длинной одежде, хитону с широкими рукавами, хламиде, в которую Он был облачен при поругании)27. Но по исполнению (материи, отделке, украшениям) эти же одежды означают те ризы Божественной славы, которые имеет Христос как Вседержитель и Царь міра!

Это укоренено в православном учении об иконопочитании. Известный богослов Л. Успенский справедливо обратил внимание на то, что 82-е правило Пято-шестого Трульского собора, повелевая на иконах изображать Христа в Его человеческом облике, «чтобы через это, созерцая смирение Бога слова, приводиться к воспоминанию Его жизни по плоти... и происшедшего отсюда искупления міра28, полагает особый принцип в иконографии Спасителя: Его иконы должны изображать одновременно и кенозис (унижение, снисхождение Бога к человеку), и — непременно (!) — Его Божественную славу как Искупителя и Царя міра29.

Сама возможность изображения (образа) Господа Иисуса Христа на иконах и в священнослужителях Церкви основана на очень глубокой тайне устройства міра Божия, где «переход (евр. — «пасха») человека и творения из этого міра в другую... новую действительность, совершение нового во Христе и Духе Святом Творения»30 происходит в рамках, в условиях образа в самом широком смысле слова. «Бога никтоже виде нигдеже; Единородный Сын, Сый в лоне Отчи, Той исповеда» (Ин. 1, 18). «Видевый Мене, виде Отца». — говорит Христос (Ин. 14, 9), и апостол Павел называет Спасителя «образом Ипостаси» Бога Отца (Евр. 1, 26). Подобно этому и в соответствии с этим, и Церковь является «образом Бога», человека, міра, и вещественная живописная икона может быть образом Иисуса Христа, и человек-священник может являться одушевленной иконой (образом) Спасителя. Совершенно очевидно, что во всем этом речь идет не просто о некоей условной аллегории, как мы уже говорили. Реальность, действенность образа заключена в его таинственной и действительной связи с первообразом. Связь эта состоит в том, что, по слову преподобного Феодора Студита, «образ и первообраз некоторым образом имеют бытие друг в друге». «Насколько изображение сходно с первообразом, настолько оно и участвует во всецелом, подобном ему поклонении, не присоединяя к поклонению и вещество, на котором оно находится. Природа изображения в том и состоит, что оно тождественно с первообразом в отношении подобия, а различается по значению сущности» (природы — прот. Л.)31. Тождество, о котором идет речь, осуществляется проникновением энергий первообраза в образ, который, тем самым, заключает в себе реальное, но таинственное присутствие того, что или кого он изображает.

Если провести вполне допустимую в контексте сказанного параллель между живописной иконой Христа Спасителя и священником как Его одушевленной иконой, то можно особенно отчетливо увидеть следующее. Священник «прообразует Самого Господа Иисуса Христа» (святитель Симеон Солунский) в том же смысле, в каком живописная икона Спасителя. То есть не человеческая природа и личность священника «тождественны» Христу, но лишь образ Священства Христа, данный человеку при рукоположении. Священник как образ Спасителя тоже обладает энергиями, силами своего Первообраза, по данной ему благодати. Ближайшим образом, как мы видели, это относится к власти священника «вязать и решать» и вообще тайнодействовать в Церкви. Чтобы вполне, уяснить себе суть вопроса, продолжив параллель, скажем, что живописная икона Христа Спасителя может быть исполнена искусно и выглядеть светло, красиво, быть цельной, даже украшенной, а может быть или не очень искусно исполненной, или изъеденной, древоточцем, или поврежденной, или потемневшей от времени и копоти настолько, что на ней Лик-то Божий с трудом бывает виден, но она тем не менее останется для любого верующего именно иконой Спасителя, требующей самого благоговейного отношения, до тех пор пока степень разного рода повреждений и порчи не превзойдет всякую допустимую меру, после чего бывшую икону положено сожигать (или зарывать в землю) как безнадежно пропавшую. То же и священник как образ Христа. Он может сиять личными добродетелями и достоинствами, а может и потемнеть от грехов... Но он останется священником и образом Спасителя до известных, определенных канонами границ.

Между образом Христа живописным и одушевленным есть при том и различие. Совокупностью разнообразных символических средств, предусмотренных канонами церковной иконописи, иконе Спасителя сообщается необходимое подобие Первообразу — Лику Спасителя, после чего она освящается водою и Духом в особом Церковном чине освящения. Что же касается священника-человека, то его освящение во образ Священства Христа еще совсем не означает подобия Личности Христа, Его духовному состоянию. Нужные свойства этого духовного состояния (любовь к Церкви, учительность, дар управления, разумения вещей духовных) подаются, как мы видели, человеку в таинстве Священства, но лишь как «залог», как «талант», как возможность их утверждения и реализации. Превращение этой возможности в действительность будет зависеть от усилий свободной воли самого человека-священника, от его духовного подвига. Иными словами можно было бы, наверное, сказать, что если в таинстве Священства человеку подается сообразность Священству Христову, то подобие (уподобление) Ему человек-священник должен стремиться стяжать сам с помощью благодати Духа Святого.

Но эти соотношения явятся предметом нашего внимания во второй части нашего труда. А сейчас нам важно констатировать, что поскольку земная Церковь не может быть вполне тождественна Телу Христову, быть Его идеальной реализацией, но является «образом Бога», постольку непосредственно Сам Христос и не может зримым образом священнодействовать в земной Церкви в отношении каждого человека и всех вместе, но избирает из мужской половины «царственного священства» определенных людей, наделяя их сообразностью Своему Священству, хотя незримо в таинственном плане именно Сам Христос действует в священниках и через них как Первообраз в Своих образах посредством Своих благодатных энергий, сообщаемых Духом Святым.

Цель же Церкви, в том числе и по отношению к носителям священного сана, в том, чтобы посредством образа всех и вся привести к бытию в Первообразе, во Христе, в Царствии Его Небесном!

О УПОДОБЛЕНИИ ХРИСТУ В ТАИНСТВЕ СВЯЩЕНСТВА

Теперь необходимо уделить особое внимание вопросу о «подобии» Господу Христу тех, кто получил в таинстве Священства сообразность Ему. Поскольку человек вообще сотворен «по образу и по подобию» Божию, то законно допустить, что и в священнике Церкви Христовой должны присутствовать оба таких же начала — образ и подобие Христу, или — сообразность и уподобление Ему. Мы уже отмечали, что сообразность предполагает наряду с властью «вязать и решить» и тайнодействовать в Церкви также и ряд таких дарований, как любовь к пасомым (к Церкви), учительность, дары управления и разумения вещей духовных. Отмечалось, что в отличие от власти «вязать и решить» и тайнодействовать эти прочие дарования изменяемы, подвижны, зависят от колебаний духовного состояния священного лица. Что же в таком случае является определяющим фактором такой подвижности, изменяемости?

Стремление священнослужителя к уподоблению Христу по состоянию души, то есть по святости, или упадок (отсутствие) такого стремления.

Оговоримся сразу, что речь идет не о том, чтобы стать таким же, как Христос, тождественным Ему в святости (это было бы безумным желанием), а лишь о том, чтобы обретать, по возможности, все большее и большее подобие Ему в этом отношении. Такому стремлению, движению не может быть предела и конца, ибо бесконечна святость Спасителя! Но такое движение и стремление в душе священника непременно должно быть. И нам представляется, что желание его, начальный импульс к нему также подаются даром в таинстве Священства. В Православии, особенно в русском, священники даже внешне искони старались быть похожими на Христа. Это выражалось, и теперь еще иногда выражается, в стремлении носить нестриженные волосы и бороду, духовные одежды в повседневной жизни, что ныне часто подвергается поношению и осмеянию. «Не в бороде и не в волосах святость», — говорят при этом критики древней традиции. Конечно, — не в волосах и бороде! Конечно, все это внешнее может быть лишь неким фарисейством, стремлением иметь «внешность благочестия, силы же его отвергаясь», как говорит апостол. Фарисейство может назаметно извратить любое доброе начинание. Но критики традиции никак не хотят замечать того положительного, что в ней (как в традиции) безусловно есть, а именно — доброго желания русского народа видеть в своих священнослужителях образ Христа как по духовному состоянию, так и по внешнему виду! Ведь само собою подразумевается, что прежде всего носитель священного сана должен уподобляться Христу в святости жизни. А уж в таком случае он неизбежно сам захочет иметь и внешнее подобие облику Спасителя. Случай, когда происходит обратное, когда желание внешнего уподобления предшествует желанию уподобляться внутренне, чрезвычайно опасен и может привести к ужасающим последствиям несоответствия внешнего внутреннему. Но мы ведем речь о правиле, а не об эксцессах и исключениях. Разве не правилом является искреннее, сердечное желание новопоставленных священнослужителей уподобляться Христу в святости жизни? По опыту Церкви известно, что это всегда так. Значит, начальный импульс такого стремления все же именно подается человеку в таинстве Священства.

Далее, через какое-то время после хиротонии для любого священного лица начинается полоса подвига и борьбы, которая с некоторыми периодами «отдыха» продолжается всю жизнь. Никаких человеческих сил не хватило бы вести эту борьбу, если бы не особая помощь Христа Своему служителю. Дело в том, что Спасителем подается еще и способность подвижника к самопринуждению в борьбе с грехом, к утверждению добродетелей и к исполнению пастырского долга, как в каждом данном обстоятельстве, так и во всей жизни в целом. Основано это мистически на том, что Христос по Своему человеческому естеству уже единожды успешно принудил Себя к исполнению воли Отца Небесного в подвиге за спасение міра во время «Гефсиманского борения» (Мф. 26. 39-44; Мк. 14, 33-34; Лк. 22, 43-44). Как тяжко и трудно было человеческой природе Спасителя заставить Себя «принять чашу» подвига свидетельствуют Его троекратные моления до кровавого пота при особом служении Ему Ангела Божия. Правда «чаша», которую Он должен был принять, превосходила всякую меру человеческих сил; Он брал на Себя грехи міра со всеми вытекающими последствиями страданий, соответствующих греху всего міра. Но надо и то сказать, что Христос не имел греховной поврежденности и был не только Человек, но Богочеловек!

Если на мгновение допустить, что Христос отказался бы в этом решительном моменте от «чаши» страданий за грехи міра, то вполне бесполезным соделалось бы все, что было явлено и совершено Им до сих пор: любовь к Богу и людям, учительство, управление, разумение вещей духовных... Следовательно, все эти пастырские свойства могут быть действенными при наличии еще одного — способности пастыря побуждать себя к самоотверженному служению Богу и людям.

В свете этого представляется не случайным то, что Христос делает свидетелями Своего борения самых близких Своих учеников Петра, Иакова и Иоанна. Через них будущее священство Церкви должно убедиться в том, как это тяжело, непросто и как это нужно! И убеждает учеников Христовых не только молитвенный подвиг Спасителя до кровавого нота, но и собственная немощь: они не смогли победить даже сонливости, одолевшей их в этот момент! Что такое сонливость, немощь плоти по сравнению с теми страданиями, которые соглашался принять Спаситель! Однако тут-то и открывается глубина греховной поврежденности земнородных людей и то, что они лишь немощные люди! Они еще не знали сами тогда силы своей поврежденности и слабости своей. Вслед за Петром они все на словах готовы были идти и в темницу, и на смерть за Учителем... А не смогли даже преодолеть сонливость... Петр же трижды отрекся... Только впоследствии, приняв от Христа дуновение и затем приняв Святого Духа в день Пятидесятницы, апостолы получили способность уподобляться Христу и в самоотвержении, в подвиге побуждения себя к исполнению апостольского пастырского долга, к служению Богу и людям вплоть до смерти.

Значит, способность побуждать себя к послушанию Божией воле в пастырском служении есть одно из свойств Самого Спасителя, даруемое человеку в таинстве Священства. Такое свойство есть как бы постоянно действующий внутренний двигатель пастырских поступков, помогающий пастырю сохранять и все прочие полученные свойства Священства Христова.

Возникает естественный вопрос: разве стремление к уподоблению Христу в святости и способность к самопринуждению в этом важнейшем деле подаются Спасителем только членам церковной иерархии, а не всем христианам как «царственному священству»? Конечно, всем. Но прежде всего — пастырям, поскольку они должны пасти «всех», являть им пример собою. У пастырей есть при этом и отличие от «всех». Оно явственно просматривается в тех апостольских, а впоследствии и канонических требованиях, которые предъявляются к кандидату в священную степень. Избираемый (то есть еще не рукоположенный!) на священство должен соответствовать определенным условиям, например, — быть только единожды женатым, не быть женатым на вдове или разведенной, не быть содомитом, иметь доброе свидетельство от Церкви и от внешних, быть правильно крещенным и т.п. Это как бы определенная мера предварительной чистоты, обязательной для будущего священнослужителя. Для всех людей, желающих вступить в Церковь Христову, никакой меры предварительной чистоты не требуется; требуется только сердечное покаяние и желание более не возвращаться к тем грехам, которые могли быть у них до Крещения (или до сознательного обращения к Богу), а это могут быть любые грехи... Поскольку лишь самые чистые из мужской половины «царственного священства» членов Церкви могут стать ее священством в иерархическом смысле, это означает не что иное как то, что они должны иметь некое соответствие Христу как Чистейшему, определенное, насколько возможно, уподобление Ему в святости.

Ясно, что уподобление Спасителю в этом отношении должно сохраняться и впоследствии и даже приумножаться, ибо на нем держатся все прочие дарования, получаемые в таинстве Священства.

Таким образом, мы пополнили перечень этих дарований еще двумя: стремлением к уподоблению святости Христовой и способностью к самопринуждению в делах пастырского служения.

Эти два дарования имеют чрезвычайную важность и исключительное значение. Если представить себе диакона, пресвитера или епископа, который через какое-то время после хиротонии отказался развивать в себе указанные дарования (а таких случаев немало!), то можно точно предсказать таковому неминуемое и очень сильное духовное крушение.

Укреплять и развивать стремление уподобляться Христу в святости и самопринуждении — это и есть «радеть о полученном даре» священства, «возгревать» его в себе, по слову апостола.

Однако, такое укрепление и развитие, как мы отметили, очень похоже на общехристианский подвиг Богоуподобления, тоже не имеющий предела и конца. Этот подвиг обязательно приводит человека к тому «стяжанию Духа Святого Божия», о котором так прекрасно говорит преподобный Серафим Саровский в беседе с Мотовиловым. Такой же результат получается и у священника. Но такое «стяжание» сопровождается непременно появлением и особых или, как их иногда называют, «чрезвычайных» дарований и является уже чисто пневматологическим аспектом священства.

Хотя мы и полагаем излишним много говорить о пастырской любви к пасомым, к Церкви как о качестве само собою разумеющемся и уже нами не раз отмеченном, все же небесполезно под конец еще раз напомнить, что все свойства священнослужителя имеют силу и значение только при наличии дара любви к пастве. Соединяемая в душе пастыря с общехристианской любовью к Богу и людям эта пастырская любовь образует дивный драгоценный сплав, которым скрепляется все в великом и трудном пастырском служении.

Теперь, подводя некоторый итог, мы можем констатировать следующее. Сообразность священнослужителя Священству Христову состоит: 1) в неизменяемых, непоколеблемых дарах власти «вязать и решить» и тайнодействовать в Церкви, 2) в дарах, подверженных изменениям в связи с колебаниями духовного состояния: любовь к Церкви (к пасомым), учительство, управление, разумение вещей духовных. Уподобление Христу состоит из таких дарований, как стремление подражать святости Спасителя, способность (и желание!) принуждать себя к исполнению дел Божиих, воли Божией в священнослужении. Все это — христологический аспект священства. Однако изменяемые дарования в сфере со образности, а также все, что связано со сферой уподобления — это уже как пограничная область с аспектом пневматологическим. Чисто пневматологический аспект начинается там, где в результате личного подвига священнослужителя им получаемы бывают особенные дары Святого Духа (прозорливость, пророчество, духовное врачевание и т.п.).

Задача теперь состоит в том, чтобы попытаться в свете выясненного теоретически обосновать основные стороны практической деятельности священника и особенно — в современных условиях, не сбиваясь при этом в сторону «практического руководства для пастырей» (что является особой дисциплиной).

Часть 2-я БОГОСЛОВСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ ЖИЗНИ И СЛУЖЕНИЯ ПАСТЫРЯ

КАНОНИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ СВЯЩЕНСТВА

Очень многое в жизни и служении пастыря определяется правильным рукоположением. Последнее состоит из двух основных элементов.

1) Рукополагающий архиерей должен быть православным, канонически верно поставленным епископом, не еретиком, и рукополагать в соответствии с канонами Церкви по установленному чину.

2) Рукополагаемый ставленник должен соответствовать определенным каноническим условиям. Эти условия содержатся в Книге Правил, включающей в себя каноны Семи Вселенских и 10-ти древних Поместных соборов, правила святых апостолов и святых отцов, а также — в номоканоне, где ко всему еще прибавлены правила и установления некоторых патриархов Константинопольских и святых епископов, принятые полнотой Православной Церкви к руководству. В церковном обиходе все эти правила можно найти в Большом Требнике (например, Московского издания 1850 года) под заголовком «Номоканон, сиречь Законоправильник», или в Требнике Киевского издания 1901 под заглавием «Из номоканона нужднейших правил извлечение» (сокращенный вариант того, что помещено в Требнике 1850 года), или в других канонических руководствах. Согласно этим правилам, не может быть священником человек, впавший в грех мужеложства в полной мере (в пассивной или активной форме) даже в несовершеннолетнем возрасте («как прохудившийся сосуд не годен в священство»); человек, впадавший в противоестественные половые сношения с женой, в иные плотские извращения; человек, впадавший в блуд после Крещения; человек, занимавшийся волхвованием, гаданиями, чародейством после Крещения; человек, дважды женатый, или женатый не на девственнице, или вдове, или разведенной, или соединившийся с невестой прежде венчания, или если его жена прелюбодействовала от него; человек, совершивший убийство, или укравший что-либо у людей, или совершивший святотатство (кражу церковных вещей); человек, после Крещения отрекавшийся от веры во Христа, даже если это было совершено из страха преследований; человек, пытавшийся использовать мірских начальников для получения сана, или пытавшийся получить сан за деньги, предлагаемые епископу; человек «неучителен», то есть совсем лишенный способности учить людей и проповедовать Слово Божие (параграфы 182-183, 185-187, 192-193 «Номоканона» в Большом Требнике, М. 1850 г.).

Священство, как мы видели, — Божие избрание. Тогда соответствие человека каноническим условиям рукоположения, выраженным «апофатически» в приведенном перечне, то есть его непричастность ни к одному из тех грехов или обстоятельств, которые являются препятствием к принятию сана, оказывается важнейшим (хотя и не единственным) внешним свидетельством Божия избрания. В то же время, это — та минимальная мера предварительной чистоты, которая требуется для священства.

Епископ и духовник, исповедующий ставленника, должны тщательно выяснить у него и у его жены (если он женат) все, в том числе самые интимные обстоятельства жизни. Однако многое полагается правилами на личную совесть человека-христианина. Так, в 186-м параграфе «Номоканона» Большого Требника говорится, что человек, знающий за собой указанный там грех, «да не дерзнет священства прияти». Отсюда видно, что приведенные правила являются не только руководством для епископов, но и для всех тех, кто хотел бы стать священником и должен сам заранее поэтому удостовериться, подходит он или не подходит для священнослужения.

Такая своего рода «примерка» себя и своей жизни к каноническим условиям принятия сана — необходимейший акт подготовки к рукоположению. В современных условиях здесь могут быть некоторые недоумения и затруднения. Это относится к двум пунктам — к блуду после Крещения и волхвованию (или гаданиям) после Крещения. Дело в том, что смысловой контекст канонических правил показывает, что эти запреты относятся к людям, крестившимся в зрелом сознательном возрасте. Можно ли в наши времена применять данные статьи правил к тем, кого крестили в младенчестве и потом не учили христианской жизни и ее правилам, кто лишь впоследствии, уже успев согрешить блудом, или гаданиями, или увлечением астрологией, или обращениям к «знахарям», пришел к осознанной вере и решительно отринул от себя эти грехи? Можно ли применять строгость этих пунктов и к тем, кто хотя и крестился сам в зрелом возрасте, но не был предварительно оглашен, не был научен не только правилам жизни, но даже и истинам веры, а крестился только из смутного представления о том, что это нужно «на всякий случай» и что одного формального акта Крещения «достаточно»? Очевидно, что христианская жизнь такого человека начнется только тогда, когда он обратится ко Христу сознательно и узнает в достаточной мере и о вероучении, и о правилах Церкви. Не с этого ли рубежа и должны вменяться ему грехи блуда и увлечения различными «волхованиями»? Решение подобных «недоуменных вопросов» принадлежит в каждом отдельном случае епископу, который должен рукополагать человека сложной жизни.

Вкупе с соответствием человека каноническим условиям рукоположения, есть и еще некоторые признаки Божия избранничества. Прежде всего, это некое глубокое духовное чувствование самого человека, как бы подсказывающее ему, что он должен стать священником. Иногда оно появляется еще в раннем возрасте, иногда — в зрелом и неожиданно. Нередко это чувствование носит характер непоколебимой внутренней убежденности. Но оно может быть и менее определенным. В этих случаях человек нуждается и в неких внешних свидетельствах. Как правило, они подаются Богом или в виде многозначительных знамений через некие стечения обстоятельств (случайные неслучайности), или в виде свидетельства прозорливых людей, или тем и другим вместе. Немаловажное значение имеет и духовное чувствование человека тем епископом, который собирается его рукополагать.

Все это говорит о том, что промыслительная подготовка человека к священству начинается задолго до принятия сана, практически — от самого рождения, независимо от того, на каком именно этапе жизни человек сам почувствует желание стать пастырем Церкви. Следует помнить, что искренность желания священства, относящаяся к субъективным условиям, сама по себе еще не является свидетельством Божиего избрания. Требуется единство всех субъективных и объективных свидетельств пригодности человека к священству (как последние отражены в канонических правилах).

Если представить себе, что при рукоположении произошла ошибка, и в, священстве оказался человек, не избранный Богом для этого служения, то при тщательном рассмотрении непременно обнаружится, что в его посвящении вольно или невольно было допущено нарушение каких-то канонических условий священства. Такая ошибка обязательно повлечет за собой соответствующие последствия, состоящие в том, что в своем служении такой священник неизбежно будет нарушать и другие каноны Церкви, попадая под требования запрещения или извержения из сана. Ибо в том же Номоканоне содержатся многочисленные правила, устанавливающие как бы «границы», до которых священник еще может оставаться таковым и за которыми он теряет свой сан. Канонические условия священнослужения и условия рукоположения находятся в неразрывном духовном единстве. Все они генетически восходят к тому, что содержится в Священном Писании. «Подобает убо епископу быти непорочну, единыя жены мужу, трезвену, целомудру, благоговейну, честну, страннолюбиву, учительну, не пиянице, не бийце, не сварливу, не мшелоимцу, но кротку, не завистливу, не сребролюбцу, свой дом добре правящу, чада имущу в послушании со всякою чистотою... не новокрещенну, да не разгордевся в суд впадет диаволь. Подобает же ему и свидетельство добро имети от внешних, да не в поношение впадет и в сеть неприязненну. Диаконом такожде чистым, не двоязычным, не вину много внимающим, не скверностяжательным, имущим таинство веры в чистой совести. И сии убо да искушаются прежде, потом же да служат, непорочни суще... Диакони да бывают единыя жены мужа, чада добре правяще и своя домы» (I Тим. 3, 2-12. Все то же самое и о «пресвитерах» — священниках — Тим. I, 5-9, сравн. I Тим. 4-12).

Дальнейшие канонические установления «Правил апостольских», правил Семи Вселенских, десяти древних Поместных Соборов, святых отцов и позднейших признанных авторитетов являются лишь уточнением, детализацией, развитием того, что раз и навсегда было сказано апостолом Павлом. И если мы не сомневаемся в Боговдохновенности Священного Писания, мы не можем сомневаться и в Боговдохновенности святых канонов Церкви. Тем паче, что они устанавливались и подтверждались святыми отцами по тому же принципу, что и решения апостолов на Иерусалимском Соборе: «Изволися Духу Святому и нам» (Деян. 15, 28). Если Церковь есть «Тело Христово», то каноны Церкви суть не что иное, как Богоустановленные Законы жизнедеятельности этого «Тела», подобные законам жизни любого живого организма. Они не людьми только установлены, то есть имеют не только человеческое, но Бого-человеческое происхождение, как и все в Церкви — «Теле» Богочеловека Иисуса Христа. Это относится к канонам в любой области Церковной жизни, в том числе и к каноническим условиям рукоположения и дальнейшего служения пастыря. Акривия (строгость) канонических прещений может смягчаться икономией (снисхождением в целях домостроительства спасения) в конкретном применении правил, но лишь в тех рамках, которые предусмотрены буквой или духовной логикой, смыслом самих же канонов.

Что происходит, когда нарушения выходят совсем за рамки канонов, или когда каноны вообще игнорируются? То же самое, что и в тех случаях, когда нарушаются законы жизнедеятельности любого организма, скажем, человеческого тела: оно начинает болеть. «И аще страждет един уд, с ним страждут все уди» (I Кор. 12, 26).

Обо всем этом приходится столь подробно говорить потому, что в современной действительности в русле общего оскудения веры и благочестия в земном церковном обществе все большее распространение получают самые различные нарушения канонов Церкви, а всякого рода «модернистские» течения пытаются подвести под это даже некую идейную «базу», состоящую в утверждении, что каноны Церкви вовсе не Боговдохновенны, не Богоуставновленны, а являются лишь чисто человеческими, историческими обусловленными «дисциплинарными правилами». Нетрудно видеть, что из этого получается. Оскудение веры ведет к умножению канонического беззакония, беззаконие ведет к дальнейшему оскудению веры. Слова Спасителя: «... За умножения беззакония изсякнет любы многих» (Мф. 24, 12) прямо относятся и к нашим временам, и в частности к нарушению законов (правил) рукоположения и дальнейшего служения священства. В нашем современном духовенстве все меньше остается той горячей пастырской любви, того «чревоболения» пастыря о своих пасомых, которые должны подаваться как Божий дар священнику при правильном (законном) рукоположении и которым еще так недавно отличалась основная, ведущая часть русского духовенства.

ПАСТЫРСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

«Начало премудрости страх Господенъ, разум же благо всем творящим его» (Притч. I, 7). Начало пастырской премудрости, «благого разума» самосознания и самовосприятия — там же, в страхе Господнем. Имеющий его дерзнет принимать священный сан лишь в том случае, если знает, что не имеет к тому никаких канонических препятствий. И в дальнейшей пастырской жизни и служении, руководимый страхом Божиим, будет действовать в соответствии со Словом Божиим, соборным разумом Церкви, с ее канонами и традициями. Само по себе это уже способно держать священника в интуитивно правильном самовосприятии.

Но он должен и разумом отчетливо понимать, что православный пастырь, с одной стороны, качественно отличается от прочих членов Церкви именно своим священством, а с другой — он такой же член Церкви, такой же немощный и грешный человек, как все прочие — мужчины, женщины, дети — и обязан, как все, подвизаться о личном сближении с Богом, о спасении своей души. Такая антиномичность положения священника-человека напоминает знак Креста, где вертикаль — это сознание высоты и ответственности священного сана и служения, а горизонталь — сознание своей человеческой немощи и греховной поврежденности. Пересечение обеих «линий» для пастырского самосознания — сущий крест! Пронести его через всю жизнь очень трудно, хотя и вполне возможно; во множестве случаев так и бывает. Но бывает и иначе. Склонная к самоугодию натура человеческая тяготится Крестом, ищет избавиться от него, «сбежать с Креста»... Тогда человека подстерегают словно Сцилла и Харбида, две основные крайности, одинаково имеющие своим логическим завершением погибель души, если вовремя от них не избавиться.

Одна из них — пастырская гордость. Человек-священник соблазняется своим положением, отличием от других членов Церкви и начинает в собственных глазах и перед людьми «выдавать себя за кого-то великого» (Деян. 5,36). Если он пастырь то, как кажется ему, никто не смеет ослушаться его, все должны ловить первое же его слово, во всем ему повиноваться, никто не смеет его «поучать», указывать на ошибки и заблуждения, но все обязаны всячески его почитать и ублажать. При таком самовосприятии неизбежно возникает иллюзия собственной «непогрешимости», по крайней мере в сугубо пастырских делах. Отсюда уже недалеко до самопрельщения и бесовского прельщения (прелести), в каковое, увы, некоторые и впадают. Здесь человек-священник мнит себя уже единственным мерилом истины в любом вопросе или деле. Такому состоянию непроизвольно содействует всеобщий почет и уважение православных людей к священному сану. Люди наши обычно не скупятся на выражение всяческого почтения к священнику. Они готовы окружать его любовью и заботой, готовы часами слушать его поучения и беседы, спрашивать его совета даже по мелочам, часто подходить под благословение и лобызать пастырскую десницу и т.д. Забывая о том, что все это относится не к нему, а ко Христу, образом которого является священник («...сия вся творят вам за имя Мое» — Ин. 15,20), пастырь переносит в своем сознании весь почет на себя лично. И даже в том случае, когда большинство духовно трезвенных прихожан поймут неверное, прелестное состояние священника и духовно отойдут от него, близ него все равно останется определенная группа «обожателей» (чаще — «обожательниц»), которые будут убеждать себя и священника в том, что он действительно «единственный», «исключительный», «истинный» и т.п. Это люди тоже находящиеся в прелести, суть которой в том, что в Церкви они ищут не Христа, а живого кумира для себя, которому можно было бы поклоняться как богу, или иначе говоря, ищут не Богочеловека, а человекабога. «Пастырь добрый» всеусиленно старался бы пресекать и искоренять такие чувства в прихожанах. Но пастырь гордый принимает их как должное и всячески поддерживает, не замечая, что ведет себя и своих «обожательниц» не ко Христу, а прямо в пропасть погибели, хотя умозрительно все они уверенны, что идут именно ко Христу.

Пастырская гордость может быть как бы открытой, а может прятаться под маской показного смирения, добродушия, притворной любви к людям. Это та самая «закваска фарисейская», от которой предупреждал Христос своих учеников (а через них, следовательно, и все новозаветное священство). В состоянии пастырской гордости встречаются феномены ложной прозорливости, ложного старчества, юродства, склонности усваивать себе дары пророчества, особой молитвенности, которых — на самом деле нет.

Пастырская гордость может проявляться и в ином виде. Если священник в силу каких-то субъективных или объективных обстоятельств не может сотворить из себя кумира, то гордость его как бы загоняется вовнутрь и там внутри гложет его. Не в силах ни удовлетворить ее, ни побороть, он становится раздражительным, очень «ранимым», мелочным, придирчивым, желчным (иногда и злым). Это делает его крайне неприятным для людей, часто противным себе самому, но он не находит выхода из положения, пока не избавится от гордости.

В любом своем виде пастырская гордость изобличается невероятной, невесть откуда возникающей боязливостью при столкновениями с серьезными опасностями. Такое состояние испуга и малодушия может послужить даже «лекарством» от крайности пастырской гордыни. «Лекарствами» могут быть также сильное греховное падение, или серия таких падений, злоязычная непослушная жена, или крутой настоятель (архимандрит, если речь идет о монашествующих), или тяжкие болезни и скорби. Но и такие «лекарства» действуют не всегда сразу. До подлинного духовного трезвения путь еще очень далек.

Другой, противоположной крайностью является недооценка человеком своего сана и положения священника, как бы нечувствие к своему священству. В этом случае сознание сосредотачивается на человеческой только стороне жизни. Результаты бывают разные, в зависимости от личных особенностей. Чаще всего это проявляется в том, что обычно называют обмірщением человека-священника, когда основными стимулами жизни становятся или устройство своего земного благополучия (наживательство), или продвижение вверх по иерархической лестнице (карьера), но лишь в ее обычных человеческих проявлениях, а не в том виде, который мы отметили как специфически пастырская гордость. Обмірщенный священник не делает из себя «кумира», «пророка», «прозорливца», «старца» и т.п. Более того, он искренне презирает собратьев, страдающих уклонением в такую крайность. Человек-священник считает себя священником только за Богослужением и в иной церковной обстановке, попуская себе в личной жизни жить по законам и стихиям «міра сего» (как все). Внутренним оправданием для него служит ложное представление, что он, в конце концов, тоже человек, «и ничто человеческое ему не чуждо»... Иногда это воспринимается им чуть ли ни как смирение, хотя, конечно, никакого смирения здесь нет. Как правило, священники в таком состоянии вынуждены лицемерить и вести себя на людях «как подобает», избегая таких поступков, которые могли бы привести к скандалу. Однако многие из них бывают способны сотворить все, что угодно, если будут уверенны в безнаказанности со стороны людей. Состояние бесчувствия к своему священному сану постепенно приводит многих к человекоугодию, крайнему малодушию перед «сильными міра», беспринципности, двоедушию, способности на предательство и подлости. Все это способствует развитию маловерия и потере страха Божия.

Бесчувствие к своему священству может проявляться и в служении человека-священника плотским страстям, в нравственной распущенности. Самооправдание здесь то же самое, что и в состоянии обмірщения. В состоянии распущенности человек-священник понимает, что его поведение слишком одиозно, чтобы можно было рассчитывать на уважение (и большие приношения) прихожан, или на карьеру, и потому тоже не делает из себя «кумира» и тоже принимает это за смирение. Но в этом состоянии, после грехопадений, элемент смирения и в самом деле может присутствовать в душе, однако он слишком слаб, чтобы стать импульсом к решительному возрождению и, напротив, часто используется сознанием как аргумент в пользу продолжения бездуховной жизни.

И обмірщение и нравственная распущенность могут быть определены также, как «закваска саддукейская» (неверие в воскресение мертвых, бессмертие души и ответ за свою жизнь пред Богом), от которой тоже предупреждал Христос своих учеников.

Давно замечено, что, хотя демонические силы все так или иначе внутренне связаны между собой, тем не менее в своих конкретных действиях они выступают как бы определенными парами. Так, демон сребролюбия непосредственно ходит «парочкой» с демоном предательства, демон блуда ведет с собой демона убийства (напрасный гнев, раздражительность, склонность к тяжким оскорблениям других людей), а там где винопитие, там спутники его — уныние и отчаяние.

В некоторых случаях, когда в человеке-священнике еще не угасла совесть, нравственная распущенность может вызывать в нем отвращение и сильное желание избавиться от порочных склонностей. Однако, если его сознание не готово к восприятию крестного сочетания высоты пастырского служения с личным человеческим ничтожеством, то начинаются мучительные «шатания» из одной крайности в другую. От саддукейской распущенности — к фарисейству пастырской гордости, от нее — снова к распущенности.

Обе противоположные крайности, как видим, едины в том, что они суть — следствия неправильного пастырского самосознания и часто обусловлены нарушением канонических правил при рукоположении. Едины они также и в том, что равно приводят священника к немилосердию по отношению к людям и к неверному восприятию Церкви. Церковь в таких случаях воспринимается сознанием только как поприще, где человек может «себя проявить», или как источник доходов и возможностей для разного рода самоугодия (в чем бы оно не состояло, — в душевном или плотском услаждении). Священники, находящиеся в этих состояниях становятся нечувственны к Истине, могут легко улавливаться в любые лжеучения и ереси.

Помочь пастырскому самосознанию может верное догматическое представление о природе священства, согласно которому сообразность Христу и иные дарования подаются священнику даром, не как результат его личных «заслуг», и потому отнюдь не означает подобия Ему. Сообразность священству Господа может и должна лишь побуждать священника к подвигу уподобления Спасителю в святости жизни, налагая на него тем большую ответственность пред Богом и Церковью, чем более человек-священник качественно отличается от остальных членов Церкви. При таком восприятии вещей становится возможным и даже естественным одновременное созерцание пастырем высоты своего священства и глубины своей личной человеческой немощи и греховной поврежденности. Здесь открывается достаточно простора для того спасительного «страха Господня», который есть «начало премудрости», и премудрости пастырского самосознания в том числе. При правильном самовосприятии человек-священник осознает себя священником Христовым не только за Богослужением и «на людях», но и в семье, в личной жизни, наедине с собой, когда его никто не видит. С другой стороны, он чувствует себя грешным человеком и при общении с людьми, и за Богослужением во всем благолепии священных риз, когда являет собой образ, одушевленную икону Христа Спасителя.

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

Она тоже отмечена знаком Креста, ибо состоит из двух, на первый взгляд, трудно совместимых направлений — потребности личного восхождения к Богу путем духовного совершенствования (вертикаль) и необходимость служить людям со всеми их не только духовными, но и житейскими попечениями, что явно «отрывает» от личного подвига (горизонталь). Но именно в страдании на этом «кресте» и рождается подлинное православное пастырство. Если же «убегать» от такого креста, то и здесь можно впасть в крайности или небрежения о людях и их нуждах, или небрежения о личном подвиге в угоду чрезмерному попечению о других. Прежде всего все это относится к семье священника, если он женат, или к окружающим братиям, если он подвизается в монастырской обстановке, в иноческом чине. Монашеское житие — особая область, в которой мы не можем быть компетентны, так как не принадлежим к ней. Поэтому тема нашего разговора по необходимости будет ограничена заметками о жизни женатого приходского священника.

Основой и как бы центром всей жизни священника является, конечно, молитва. Как и все православные он обязан соблюдать молитвенное правило утром и вечером, а так же пред служением Литургии. Но помимо этих «уставных» и обязательных «правил», у священника может и должна быть молитвенная внутренняя жизнь как свободное припадание ко Господу, как подвиг как можно более частого обращения к Нему, пребывания в совете с Ним.

Казалось бы, молитвенная жизнь священника является простым продолжением того молитвенного делания, которым он занимался как мірянин еще до принятия сана. Однако это не совсем так. При всем сходстве есть и отличия. Они обусловлены качественным отличием человека-священника от его же состояния в чине мірянина. Он как-будто тот же человек и в то же время не тот... Теперь дело его личного спасения теснейшим образом связано, сопряжено с делом спасения тех, кто вверен его духовному руководству. И до конца его жизни одно будет прямо зависить от другого. Так что священник не может спасаться, не спасая других, и не может спасать других, не спасаясь сам. Вот почему не только в какие-то отдельные специальные молитвы, но во всю личную молитвенную жизнь священника постепенно привходят пастырское чувство, пастырская озабоченность, пастырский страх, пастырские радость и любовь.

О правилах молитвы написано очень много и более чем достаточно! Поэтому мы не будем здесь повторять того, что содержится в «Добротолюбии» в «Невидимой брани» Никодима Святогорца, в наставлении о молитве преподобного Паисия Величковского, святителей Игнатия (Брянчанинова), Феофана (Затворника) и множества других святых отцов и подвижников благочестия древних и новых времен. Скажем только, что всю эту дивную науку православной аскезы и молитвы непременно должен изучать священник, если он не хочет заблудиться сам и совратить с верного пути своих пасомых. Дело молитвы не так просто, как иногда кажется, ибо идти путем «священного трезвения» в молитве чрезвычайно трудно по причине множества соблазнов, предлагаемых душе человека врагами его спасения. Об этих опасностях тоже написано достаточно много и подробно. Мы позволим себе остановиться лишь на некоторых наблюдениях, как особенно актуальных, на наш взгляд, для современной обстановки.