Проклятая сабля крымского хана

— Можно, я съем чего-нибудь? — встрял Андрей. — Здесь так много вкусных вещей!

— Извините, заговорил вас. — Павел любезно придвинул к мужчине утку. — Ешьте сколько угодно.

Несколько минут все молчали, слышно было лишь звяканье вилок о фарфоровые тарелки.

— Вы слышали обо мне? — Хозяин прервал молчание. — Слышали, что в болотистой местности есть дом Павла Завьялова?

Женщина заморгала, ее длинные ресницы затрепетали, как крылья бабочки.

— Нет, конечно, — отозвалась она равнодушно. — Откуда? В газетах об этом не пишут, по телевизору не показывают. Наверное, это ваше желание — жить затворником.

— Значит, вы здесь совершенно случайно, — задумчиво проговорил Завьялов, и Андрей больно наступил на ногу Жанне под столом. Судя по всему, ему не понравился вопрос. Жанна приложила руку к груди.

— Совершенно случайно, — заверила она Павла.

— А что вы изучаете в столь неприглядной местности? — продолжал спрашивать хозяин. — Никогда не видывал тут ученых.

— Вы имеете отношение к биологии? — вопросом на вопрос ответила Жанна. — Если нет, вы ничего не поймете из моих рассказов. Ну хорошо, мы ищем лекарственные растения, такие как аир болотный, вахта трехлистная и прочее. Кроме того, нас интересует животный мир. Хотите, прочитаю целую лекцию?

Завьялов замахал руками.

— Вы назвали меня гостеприимным хозяином, — сказал он. — Согласитесь, странно, если бы я стал мучить вас вопросами о флоре и фауне. Это действительно не важно. — Он поднялся, стул жалобно скрипнул. — Кроме того, вы устали с дороги. Петр проводит вас в ваши комнаты. Если не возражаете, они на втором этаже.

— Большое вам спасибо. — Бросив на Павла завлекающий взгляд, Жанна стала медленно подниматься по лестнице. Краем глаза она заметила, что Завьялов не сводит глаз с ее ног. Что ж, она заинтересовала его как женщина. Это хорошо.

Петр любезно показал ей ее комнату, обставленную просто, без претензий на какой-либо стиль: двуспальная современная кровать, огромный плазменный телевизор, ноутбук, столик на колесиках и кресло. Издав восторженный возглас, Жанна упала на мягкую постель и уже через пару минут спала крепким сном. Второй охранник, представившийся Николаем, провел Андрея в точно такую же комнату, но тот, в отличие от своей спутницы, не мог заснуть. Все происходившее казалось ему слишком странным. Завьялов, подозреваемый в кражах из музеев, спокойно впускает их в свой дом, верит на слово (а верит ли?). Нужно быть предельно осторожным и завтра при первой же возможности поговорить с Жанной и попросить, чтобы не расслаблялась. Он встал и подошел к окну. То, что внизу стоял охранник, его не удивило. Андрей почему-то был уверен: выйти из этого дома будет гораздо сложнее, чем войти.

Глава 14

1551 год. Крым

На следующий день Девлет с головой погрузился в дела. Он приказал разузнать все о положении дел в ханстве и об отношениях с соседями. «У московских царей не получится отобрать мои земли, — подумал хан. — Дайте мне время — и я превращу Москву в пепел». С этого момента мысль пойти на Москву засела в его голове. Он позвал своего визиря, назначенного вместо казненного Мехмет-Али, Мустафу-ага, и с гордостью объявил ему:

— Мы пойдем на Москву. Мне нужно время, чтобы все обдумать.

Новый визирь, бородач средних лет, довольно потирал большие ухоженные руки.

— Вы совершенно правы, мой господин. Доколе русский царь будет считать себя властелином половины мира? Только наши предки заслуживали такой чести.

«Мой предок Чингисхан, — грустно отметил Девлет Гирей. — Где его сабля? Сохранил ли ее Сахиб?»

Как бы в ответ на его мысли слуга доложил, что примчался гонец от Булюк Гирея.

— Привести немедленно, — отчеканил Девлет, принимая на троне величественный вид. Он быстро освоился в новом положении. Отдавать приказы очень легко, трудно отдавать их с умом, так чтобы недовольный народ не сместил нового хана, как сместил его родственников. Запыленный гонец, с лицом, опаленным солнцем, вбежал в тронный зал и кинулся в ноги хану.

— Мой господин, — проговорил он, задыхаясь, — Булюк Гирей просил передать тебе, что возвращается с победой. Он наконец-то отомстил ненавистному Сахибу, настигнув его в Тамани, и зарубил, нанеся шестнадцать ударов саблей.

«Сабля!» — Гирей чуть не вскрикнул от волнения, но сдержал себя. Никто не должен знать про оружие его великого предка.

— Булюк Гирей должен был взять у Сахиба то, что тот незаконно отнял у меня, — проговорил он, хмуря тонкие брови-полумесяцы, — не передавал ли он тебе какой-нибудь сверток?

— Да, мой господин. — Гонец потянулся к пыльной котомке и бережно вытащил продолговатый предмет, завернутый в рогожу. — Булюк Гирей просил передать: он надеется, что хитрый Сахиб действительно вернул то, что полагалось. Этим он пытался сохранить жизнь себе и своим близким.

Затаив дыхание, Девлет ощупал рогожу. Да, под грубым материалом, несомненно, его сабля. И все же нужно в этом убедиться, увидеть оружие своими глазами.

— Ждите меня здесь, — приказал он гонцу и визирю и спешно удалился в соседние покои. Там, в тишине, при тусклом свете, пробивавшемся из окон, он сдернул рогожу, и великолепное оружие, расставшееся с ним на двадцать лет, упало к его ногам. Заискрились бриллианты, заиграли изумруды. Душа Девлета тоже засверкала яркими красками. Он поднял саблю и прижал к своей груди.

— Ну что, Сахиб, — усмехнулся он, — жаль, что ты меня не слышишь, дорогой дядя. Помнишь, когда-то я предупреждал тебя, что сабля возвращается к хозяину, а владельцу, который незаконно отнял ее, приносит несчастья. Вряд ли твое пребывание на троне постоянно приносило тебе радость. Ты пребывал в непрерывном волнении от бесконечных распрей внутри своего ханства.

Он коснулся клинка сабли губами, почувствовав холод стали, и собрался было спрятать ее под кроватью, но передумал.

«Из моей попытки скрыть оружие великого предка ничего не выйдет, — решил хан. — Глупо будет, если такая сабля станет пылиться в тайнике дворца. Она должна находиться со мной. Только тогда я добьюсь победы над врагом».

Гордо подняв голову, он отправился в тронный зал. Удивленные его отсутствием, визирь и гонец тихо переговаривались друг с другом. Увидев Девлета, оба вздрогнули от неожиданности: черные глаза хана лучились радостью, будто сегодня он выиграл самую трудную в своей жизни битву.

— Дядя Сахиб на прощанье передал мне это. — Девлет поднял саблю над головой, и она сверкнула, как молния. — Это оружие моего предка, Чингисхана. Оно всегда приносило ему удачу. И я надеюсь, принесет и мне. Москва будет повержена.

Последние слова он произнес угрожающе, добавив:

— Я не завидую тем, кто встанет у меня на пути. С ними случится то же самое, что и с коварным Сахиб Гиреем.

Визирь и гонец преклонили перед ним колена и не произносили ни слова.

— Впрочем, Сахиб Гирей был моим родственником, — продолжал Девлет, — и его прах не должен упокоиться где попало. — Он поднял глаза на гонца. — Поезжай в Тамань и прикажи Булюк Гирею привезти сюда тело. Мой дядя и двоюродный брат будут похоронены в мавзолее Хаджи Гирея.

Визирь Мустафа-ага сверкнул черными глазами:

— Великий хан, сегодня ты уничтожил весь род Сахиб Гирея! — торжественно провозгласил он.

— Его внучатый племянник Булюк Гирей жив, — задумчиво проговорил Девлет Гирей. — Он молод, силен, кроме того, хороший воин и пока предан мне. Я хочу поставить его калгой. Что ты на это скажешь?

Мустафа-ага пожал плечами, дернув себя за седую бороду:

— Это ваше решение, господин. Думаете, он навсегда останется вам предан? Сахиб тоже так думал — и просчитался.

— Сахиб просчитался, когда вместо Булюк Гирея решил посадить на ханский трон в Казани своего сына, — буркнул Девлет и усмехнулся в длинные подстриженные усы. — И когда приказал посадить внучатого племянника в Инкерманскую крепость. — Он хрустнул пальцами. — У меня большие планы, Мустафа. Я хочу покорить Москву, нашего заклятого врага. И мне не нужны распри в государстве. Я постараюсь избежать конфликтов с родственниками и не повторить ошибок Саадета и Сахиба.

Визирь ничего не ответил.

— Думаешь, не получится? — Хан топнул ногой, обутой в красный кожаный сапог — подарок Сулеймана.

Мустафа прищурил и без того узкие глаза-щелочки.

— Что стоит мое мнение по сравнению с вашим? — Он ушел от ответа, и в этом слышалось его несогласие.

— Если я когда-нибудь заподозрю его в измене, — Девлет зашипел, как змея, и его лицо преобразилось: вытянулось, побледнело, глаза превратились в черные расщелины, — я сам убью его. И хватит об этом. Я уже говорил, что намерен в ближайшее время идти на Москву. Нужно все хорошо обдумать. И ты мне в этом поможешь.

Мустафа низко склонился перед господином.

— Московские цари совсем потеряли стыд, — заметил он. — Нам известно, что, начиная с Василия Великого, Москва мечтает захватить Крым и посадить в Бахчисарае своего воеводу. Разумеется, мы не должны этого допустить.

— Как ты оцениваешь боеспособность нашей армии? — поинтересовался Девлет, задумавшись. Его смуглый гладкий лоб прорезала морщина, будто разделив его на две части. — Когда, по твоему мнению, мы можем выступить?

Мустафа-ага пригладил мех на восточной шапке, которая, как чалма, плотно охватывала его голову.

— Через полгода мы сможем сделать это, — уверенно сказал он. — Наши янычары дадут русскому войску достойное сражение. Мы разрушим честолюбивые планы царя Ивана Четвертого. Крыма ему не видать.

Девлет довольно улыбнулся тонкими губами. Слова опытного и мудрого Мустафы-аги грели душу, приятно щекотали самолюбие.

— Очень хорошо! — кивнул он. — И у нас будет время все обдумать.

— Мой господин! — В покои вбежал слуга. — К вам человек… Он принес голову Амин Гирея.

Девлет вздрогнул:

— Моего двоюродного брата? Несколько дней я ничего не знал о его судьбе. Немедленно приведи его сюда.

В покои вошел пожилой татарин с загорелым дочерна лицом. В темных натруженных руках он держал холщовый мешок, испачканный уже запекшейся кровью. Он степенно положил свою страшную ношу у ног хана и бросился перед ним на колени.

— О великий хан! Здесь голова твоего врага.

Девлет нахмурился. Все в пришельце выдавало человека незнатного рода.

— Ты кто? — спросил он. — И как попала к тебе голова моего брата?

Синие губы татарина растянулись в улыбке:

— Я его слуга, мой господин, меня зовут Ит-Ходжа.

— Кто убил его? — поинтересовался хан, вглядываясь в лицо Ит-Ходжи, сверля его глазами, будто пытаясь достать правду из глубины его души. Однако татарин и не думал лгать.

— Я сам убил его, мой господин. Я это сделал, опередив других слуг. Все хотели убить его, чтобы получить награду из твоих рук. Ты ведь наградишь человека, который избавил тебя от злейшего врага?

Девлет Гирей опустил глаза и отвел взгляд.

— Я не обещал награду слугам за убийство их господ, — твердо ответил он. — За это тебя не ждет ничего хорошего. Ты пролил кровь моего брата, человека знатного рода, сына хана Сахиб Гирея, и заслуживаешь смерти.

Ит-Ходжа сжался, разом постарев на несколько лет. Под загаром выступила бледность.

— Как же так? — Он заволновался, будто попавший в ловушку волк. — Все говорили, что вы наградите того, кто избавит вас от него.

— Я никогда этого не говорил, — буркнул хан и повернулся к стражникам, стоявшим позади трона в молчании. — Уведите его. Я приговариваю этого человека к четвертованию. Это послужит уроком другим простолюдинам, которые захотят за деньги пролить кровь своих господ.

Стражники поволокли прочь из покоев обмякшее тело Ит-Ходжи. Мустафа-ага нагнулся к Девлет Гирею.

— Не слишком ли вы суровы, мой повелитель? Мне бы не хотелось, чтобы твое правление начиналось с большого кровопролития. Это никогда не приводило ни к чему хорошему.

— Позволь мне самому решать, что хорошо, а что плохо, — отозвался хан. — Теперь у меня нет родственников, которые могли бы соперничать со мной в борьбе за власть, нет врагов, которые помешали бы мне править так, как я считаю нужным. — Он откинулся на спинку трона. — Давай лучше поговорим о другом. Как мои янычары? Готовятся ли они к походу на Москву?

— Я пригласил военачальника Селима, — сказал визирь. — Он давно ждет, когда вы закончите свои дела. Селим расскажет вам обо всем более подробно. — В его руках появились бумаги. — Это ваши приказы, господин. Поставьте подпись.

Стражники с трепетом наблюдали за тем, как Девлет выводил закорючки, понимая, что эти закорючки решают судьбу людей Крымского ханства.

— А теперь попроси Селима войти, — приказал хан, и высокий худощавый человек вскоре стоял перед его троном.

— Я вас слушаю, мой господин.

Девлет Гирей несколько секунд наблюдал за человеком, о беспощадности которого ходили легенды. Все в Селиме — суровый взгляд, холодные темные глаза, мускулистые руки — говорило о его силе и непреклонности.

— Знает ли мое войско, что вскоре им предстоит поход на Москву? — спросил хан.

— Армия оповещена, — ответил Селим хрипловатым басом. — Как военачальник, я считаю, что у нас есть все шансы на победу. Русские придерживаются своей тактики ведения боя. Наша тактика гораздо эффективнее. Кроме того, наши воины лучше обучены. Как любят говорить турки, если человек их национальности слезает с седла, чтобы сидеть на ковре, он превращается в ничто. В нашей армии ни один человек пока не менял седло на ковер.

Девлет прищурился, с интересом глядя на Селима.

— Правда? — спросил он. — Что ж, поверю. Продолжайте готовить армию. Полгода пролетят довольно быстро. Иди.

Проводив военачальника глазами, хан повернулся к визирю.

— Селим принес мне хорошие новости. А они, как известно, возбуждают аппетит. Я хочу поесть, Мустафа.

Во время обеда хан с наслаждением ел жареного ягненка, инжир в сметане, запивая все холодным айраном, потом перешел к шербету. Плотный обед сморил нового правителя, и вскоре слуги приготовили ему белоснежную постель. Улегшись на прохладные простыни, Девлет мгновенно заснул.

Глава 15

Наши дни. Тульская область

Как сказал Ройтман, имя Павла Ивановича Завьялова не было известно широкому кругу коллекционеров или ценителей прекрасного. И неудивительно. Историк по образованию, вынужденный оставить любимую профессию ради денег, ныне богатый тульский предприниматель, этот человек владел коллекцией, стоившей миллионы долларов. Естественно, он тщательно скрывал свой подпольный музей, размещенный в специально оборудованной комнате в подземелье загородного особняка, очень похожем на кладовую дома Акинфия Демидова. Мало кто знал: в его роду было четыре поколения коллекционеров. Мужчина никогда не распространялся об этом. Мало ли… Недоброжелатели и завистники встречаются во все времена. Многих талантливых и предприимчивых людей погубила обычная зависть. Не прав был Булгаков. Не лесть и трусость — самые дурные пороки, а зависть. Павел всегда считал себя талантливым и предприимчивым. Наверное, коллекционирование, как и другие таланты, передается по наследству. Бабушка, его любимая бабушка, этакий божий одуванчик, всегда одетая в черное, как богомолка, с неизменным платком на голове, скрывавшим перманент, делавший ее волосы похожими на шерсть барашка, собирала иконы. В его семье смеялись: ей сам Бог велел… Она жила неподалеку от действующего монастыря Святой Параскевы, к которому тянулись паломники со всех концов России. Надо отдать должное ее наивности, старушка никогда не считала, что вынос икон из хранилища, где их готовили для реставрации, назывался воровством. Женщина рассуждала по-другому: в советское время людям не до религии. Будут ли обновлены памятники древности — еще неизвестно. Во всяком случае, у нее они сохранятся лучше. Постепенно кованый сундучок тихой пожилой женщины наполнился дорогими образами. Ее увлечение передалось дочери, маме Павла Елене. Несмотря на то что ее супруг Сергей работал в Индии и неплохо зарабатывал, вовсю стараясь, чтобы молодая жена ни в чем себе не отказывала, Елена рьяно взялась за пополнение коллекции. Набив кошелек деньгами, присланными заботливым супругом, она ездила по деревням и селам и скупала старые иконы буквально за бесценок. Было время, когда любой сельский житель отдавал образа за гроши. Слезы и вздохи бедняг, перебивавшихся с хлеба на квас, никогда не смущали женщину. Если ты не умеешь жить на широкую ногу, тогда расставайся с дорогими вещами. Выживает сильнейший и умнейший — и ничего не попишешь. Свои поездки мать Павла держала в тайне. Ни одна подруга не знала, зачем Елена внезапно срывалась с места и отправлялась в длительные поездки. Впрочем, кому какое дело, черт возьми? Неужели надо перед всеми отчитываться?

— Я собираю лишь старые открытки, — шутила женщина на досуге, отвечая особо любопытным на вопрос о своем хобби. Даже муж не подозревал, что вложения жены обеспечили им кругленькое состояние.

— Ну, Сереже ты можешь сказать, — корила ее мама.

Елена лишь усмехалась:

— Сама почему деду не говорила? Мой промысел — это мне и Пашке на черный день. Вдруг еще пригодится? Жизнь, мама, такая сложная. Никто не знает, что будет завтра.

Старушка пожурила дочь за такие слова: «Накаркаешь!» — и словно в воду глядела. Сергея свалил инфаркт.

— Теперь продашь иконки? Чай, не привыкла к скромной жизни, — пилила Елену мать.

— Еще чего! Пашку я прокормлю.

И прокормила. Отец после тяжелой болезни так и не оправился, ушел на тот свет сравнительно рано, Царствие ему Небесное. Мать пережила его на десять лет, за несколько месяцев сгорела от рака. И не позволила ему продать хотя бы одну иконку! Вот это любовь к сыну! Впрочем, возможно, она понимала, что никакие деньги уже не помогут. Врачи вынесли вердикт, и он не подлежал обжалованию. За несколько дней до смерти она попросила сына сесть рядом (женщина уже не поднималась сама, только при помощи сиделки). Он исполнил ее просьбу с неохотой. Нет, не то чтобы Завьялов не любил мать, просто видеть ее в таком состоянии было выше его сил. И этот запах… Запах смерти… И безжизненная маска на лице, о которой он неоднократно читал. Нет, ей не суждено подняться… Все надежды на ее выздоровление рухнули в одночасье. А ведь еще вчера… Впрочем, вчера вряд ли она выглядела лучше. Это он, ее сын, старался не смотреть на нее, чтобы не погружаться в горестные мысли. Женщина понимающе улыбнулась, взглянув на сыночка:

— Паша, скоро я тебя оставлю, очень скоро, поверь мне…

Он старался что-то говорить, что-то ободряющее, но у него плохо получалось, и она закрыла ему рот ладонью, такой горячей, что Павел поморщился.

— Хочу открыть тебе одну тайну. Ты богатый человек.

Срывающимся шепотом, чтобы не услышала сиделка, которая могла подпирать дверь, хотя ее деликатно попросили выйти, она рассказала ему об иконах.